Предначертанный богу

Люмин сложила руки на груди. — Мы стали слишком часто встречаться, тебе так не кажется? Тарталья беззаботно пожал плечами и пояснил: — Сегодня это моя инициатива. — Зная тебя, ты что-то задумал, — прищурилась Люмин. — Вовсе нет. Точнее, — Тарталья чуть наклонился, прошептав ей на ухо: — Я рассчитываю увидеть, как Чжун Ли использует свой глаз бога. Я хочу увидеть это сам. — Ох, мне кажется, ты уделяешь слишком много внимания господину Чжун Ли, — ухмыльнулась Люмин. — Означает ли это… — Нет! — отмахнулся Тарталья. — Это ничего не означает, путешественница. — … Что ты хочешь с ним подружиться, — с ухмылкой закончила Люмин. — Хорошая работа, я начинаю жалеть, что решил пойти с тобой, — пожаловался Тарталья. Они стояли в коридоре, ожидая пока Чжун Ли освободится. — Я не могу поверить, что он консультант в похоронном бюро. — Тебе не кажется, что все наши беседы плавно — и не очень — сводятся к Чжун Ли? — фыркнула Люмин. — Это не моя вина! — возмутился Тарталья. — Прошу прощения за задержку, — раздался бархатистый голос Чжун Ли. Он спускался вниз, прижимая к руке свой легкий пиджак, расшитый золотыми нитями. — Мы можем отправляться. Госпожа Джинн сказала, что машина уже ожидает нас. — Почему ты тоже решил поехать? — поинтересовался Тарталья. — Мне по пути, — невозмутимо ответил Чжун Ли, придерживая дверь. — Я гляжу тебе все время по пути, — фыркнул Тарталья. — Удивительные совпадения, — улыбнулся Чжун Ли уголками губ. — И не поспоришь.

***

Закат оставлял лишь унылое ощущение, хотя школа была явно весьма элитной. Тарталья поинтересовался: — Разве не Цисин должны заниматься этим делом? Чжун Ли как раз стоял у порога, роясь во внутреннем кармане пиджака. Вскоре он достал оттуда пропуск, который продемонстрировал унылому полицейскому. — Не знаю, что вы здесь забыли, — проворчал он. — Обычное самоубийство. Но отступил. Чжун Ли, тем не менее, не пошел к телу, укрытому пленкой, а двинулся в здание школы. — Из-за резко возникшей Бездны они едва справляются, — пояснил Чжун Ли. — Поэтому Ордо Фавониус здесь. — Хм, — протянул Тарталья, придерживая дверь для печальной Люмин. — Обычно китайцы не дают вмешиваться другим в свои дела. Они остановились посреди пустынного коридора. Блики заходящего солнца красиво переливались в панорамном окне. — Как и любой другой народ, — ответил Чжун Ли. — Но это не вопрос политики, а вещь гораздо более… серьезная. Большая часть людей относится достаточно… скептически ко всему, что связано с магией и духами. В таких условиях лишь избранные вынуждены защищать этот мир, а территория Китая огромна. Нормально прибегать к помощи друг друга и обмениваться опытом, не так ли? Тарталья лишь пожал плечами. — Царица так не считает? Шаг замедлился; Тарталья остро взглянул в спину Чжун Ли: был ли это какой-то призрачный намек? Что-то скользнуло в обыденно спокойной манере разговора; будто легкий флер насмешки, какую можно проявить к неизменным вещам, что имеют свойство тебя раздражать. Чжун Ли умело пользовался этим тоном, и не всегда его можно было заметить сквозь пелену вежливости и напускного дружелюбия. — Оставим этот разговор, — наконец сказал Тарталья. — Ты в порядке? Люмин вздохнула. — Вы чувствуете? — Что? — уточнил Тарталья оглянувшись; инстинкты его слабо откликались. — Тут довольно холодно. — Как и всегда, если в дело вступает темная энергия, — Чжун Ли ловко поднялся преодолел последнюю ступень, даже не запыхавшись. Дернул на себя дверь, пропуская спутников в уже потемневший коридор: солнце окончательно село. Охранник не стал включать свет. — Темная энергия? — уточнил Тарталья, нахмурившись. Он не ощущал ничего такого — только ежился от непривычной прохлады. — Да, это… — Я знаю, что это, господин Чжун Ли. Я просто ничего не почувствовал, — дождавшись, пока Чжун Ли двинется вперед, Тарталья чуть склонился к плечу Люмин: — Кажется, господин Чжун Ли просто ходячая энциклопедия. — Тем лучше для нас, — ответила Люмин. — У кого-нибудь есть фонарик? Они завернули налево. С этой стороны окна выходили на школьный стадион, где свет фонарей едва-едва достигал последнего этажа. Толпа полицейских уже успела разбрестись, видимо, вместе с телом, и Тарталья малодушно ощутил облегчение: ему не хотелось сегодня смотреть на трупы. Ему, в общем-то, никогда не хотелось, но он успел повидать достаточно, чтобы не испытывать никаких особых чувств. Тем не менее… Там, белоснежная простынь скрывала совсем юную девочку, и это было напоминанием, что смерть ближе и жестче, чем кажется — и нет никаких гарантий, что его милая сестра и братья будут в порядке. Он ненавидел себя за эти мысли, но часть его не строила лишних иллюзий: там, в родном городе, маленький Аякс был поглощен Бездной — и есть ли гарантия, что она не вернется снова? Кор ляпис приятно грел; даже приятнее, чем собственный глаз бога. Тарталья осторожно поддел цепочку, стаскивая украшение с шеи, и наконец хорошо ощутил, о чем говорила Люмин. Он пошатнулся, когда дыхнуло тем, иным миром, его леденящей безжизненной тьмой. Чем ближе они подходили к кабинету литературы, тем очевиднее становилось, что там что-то было — и оно, затаившись, ждало следующую жертву. Чтобы отвлечься от тяжести, стиснувшей грудь (ему казалось, он задыхается), Тарталья хрипло спросил: — Почему в июле школьники находятся в школе? Разве у них не каникулы? — Это была только первая неделя, — ответил Чжун Ли, остановившись перед дверью. — К тому же, многие продолжают посещать секции и кружки. Здесь в это время и проводил собрание Клуб Искателей приключений. — Что за дурацкое название? — скривился Тарталья. — Должно быть, — заметила Люмин, обнажая меч. — Дети решили шутки ради попытаться что-то вызвать. — Что ж, — хмуро подметил Тарталья, насильно заставляя уголки губ опуститься. — Свое название клуб оправдал. Приключения были найдены. Люмин закатила глаза. — Тебе их не жаль? — Кого? Мне тоже было пятнадцать лет когда-то, — ответил Тарталья, сглатывая мерзкий ком, ставший поперек горла. — И я был достаточно благоразумен, чтобы не заниматься подобным. — Ты и благоразумие, — иронично протянула Люмин. Тарталья издал смешок. — Согласен, звучит забавно. Но у меня были другие заботы, к тому же, в чем здесь смысл? Такими глупостями занимаются одиннадцатилетки в лагерях. Каждый сам ответственен за себя и за свои решения. … Это ему вбивали в голову долго и мучительно. — Это дети, — не согласилась Люмин. — Не будем тратить время на бессмысленные разговоры. Чайльд, надень амулет. Тарталья изумленно взглянул на Чжун Ли, чья широкая спина скрывала весь обзор. Как он догадался? И все же Тарталья так и сделал: сейчас только не хватало растерять всю концентрацию, отвлекшись на невыносимый ворох темной энергии. Чжун Ли резко распахнул дверь: та открылась совсем уж бесшумно, и это только усилило чувство напряжения. Не выдержав, Тарталья попытался ринуться вперед: ему не терпелось растерзать тварь, но Чжун Ли выставил руку — в нее Тарталья и врезался грудью. — У меня чувстве дежавю, — сообщил он полураздраженно, хотя и усмехался. — Спасибо, что в этот раз не за воротник, как нашкодившего котенка. — Пожалуйста, — доброжелательно откликнулся Чжун Ли. Восхитительная наглость и невозмутимость. Тарталья не мог припомнить никого, кто был бы настолько же смел (не считая Люмин). — Вижу, вы успели вместе пережить несколько приключений. — О да, — кисло ответил Тарталья. — И где какой-нибудь монстр? Он обернулся к зеркалу внутри, равнодушно мазнув взглядом по отражению; оно будто на мгновение ему оскалилось, сообщив: «Здесь. Ты смотришь ему прямо в глаза, дитя Бездны». Тарталья был глух к этим словам (он слышал их так часто в своих обрывистых снах, читал в глазах тех, кто знал правду о нем), поэтому отвернулся, не придав этому лишнего значения. Шагнул вперед, обходя застывшего Чжун Ли; у этого спокойствия и тишины, что плотным вакуумом окутала его с тех пор, как кор ляпис оказался на шее, были свои побочные эффекты: мир теперь казался блеклым и серым. Тарталье больше не нужно было напряженно вглядываться в каждую тень — и это оказалось не облегчением, как он ожидал. Вот и цена. Будто лишаешься органа, что вечно зудит и кровоточит, отравляя жизнь, но только без него все не так, все другое. Он потянулся к шее: нет, этот камень не был решением проблемы, только ее усугублял — как дурная привычка, которая медленно разрушает тебя, пока ты с каждым днем все сильнее прикипаешь к ней душой. Парты были сдвинуты в угол: должно быть, полиция уже побывала здесь. Тарталья нащупал выключатель, и свет резко вспыхнул, дезориентируя. В желтоватом искусственном свету вид класса вызывал тошноту, вынуждая воскрешать в голове собственные школьные годы. Здесь, конечно, обстановка была поприятнее: даже диванчики в конце класса. Полки с книгами — к ним Тарталья шагнул неохотно, пробегаясь по названиям: его письменный китайский был несколько хуже разговорного. Учебники литературы, ничего удивительного. — Лу Синь, — указал он Люмин на первый портрет, что висел ближе к выходу. — Считается отцом современной китайской литературы. — Никогда бы не подумал, что ты знаешь это, — удивленно отозвался Чжун Ли. — Это точно, — согласилась Люмин. — Увлекаешься литературой? Тарталья иронично поинтересовался: — Я похож на человека, у которого есть время для подобного? Оставим литературу для таких ценителей, как господин Чжун Ли. Но раз я знаю китайский, разумно предположить, что и кое-что о литературе мне известно. — Прости, забываю, что все твое расписание занято двумя вещами, — Люмин послала саркастичную улыбку в ответ. — Драки и разрушение всего сущего. Тарталья шутливо поклонился, прижав ладонь к гулко бьющемуся сердцу: им вдруг внезапно овладела тревога. — Все про меня. И еще немного на планы по завоеванию мира, поедание младенцев и все такое. Зло во плоти. — Иногда с этим сложно поспорить, — фыркнула Люмин. — Но займись делом. — Тот факт, что ты знаешь китайский, — вмешался Чжун Ли. Он стоял у подоконника, внимательно разглядывая его. — Впечатляет на самом деле. И ты говоришь довольно хорошо, насколько я мог судить. — Спасибо? — Тарталья ухмыльнулся, вдруг ощутив удовольствие. — В университете я изучал его пару лет и дважды мне удалось побывать здесь на стажировке. — Впечатлился культурой? — хмыкнула Люмин. — Не совсем, — откликнулся Тарталья, усаживаясь прямо на учительский стол (о как ему прилетало в школьные годы за подобную дерзость). — Хотя несомненно культура Китая впечатляет, я не думаю, что могу оценить ее в полной мере. — Почему? — повернулся Чжун Ли к нему. Тарталья на мгновение растерялся: тот стоял совсем рядом; и если бы вдруг кто-нибудь захотел, то достаточно одного неловкого движения, легкого полунаклона, чтобы их лица оказались друг напротив друга — возмутительно близко. У Чжун Ли вокруг глаз были морщинки, и Тарталья ощутил себя странно очарованным этим открытием, хотя и поспешно отпрянул, восстанавливая приличное расстояние между ними. — Просто не мое. Однажды он услышал такое мнение: либо эта земля тебя принимает — и тогда вы влюблены друг в друга с первого взгляда, либо всячески гонит прочь: своей странной экзотической кухней, непривычным климатом (от которого Тарталья и правда сильно страдал первые месяцы), непонятным и чуждым менталитетом. Тарталье было сложно с китайцами: вся эта их вежливость, изворотливость и, право слово, не будь он подкован в лицемерии благодаря взаимодействию с коллегами (где был просто рассадник политических игр и завуалированной пассивной агрессии), он оказался бы попросту не готов противостоять восточной специфике. И все же с Чжун Ли как-то проще было, будто тот во многом шел на уступку иностранцам. Вероятно, он часто сотрудничал с европейцами. — Это чужая для меня страна, — добавил Тарталья, когда Чжун Ли отвернулся. — Чужая земля. Я всегда здесь буду иностранцем, на которого пялятся при любом удобном и неудобном случае. — Мне казалось, ты любишь внимание, — фыркнул Чжун Ли. — Внимание, когда я не диковинная белая обезьянка в зоопарке, а когда я победитель, вышедший покрасоваться перед толпой. В Пекине еще все хорошо, но стоит мне оказаться где-то в… менее привычном к иностранцам районе, как начинается. Он поморщился. — Мне кажется, мы отвлеклись, — заметила Люмин. — Вы что-нибудь нашли, господин Чжун Ли? — Хм, — Чжун Ли отошел от подоконника. — Здесь есть остаточные следы, очень слабые. Видишь? Люмин подошла ближе. Тарталья тоже пригнулся, щурясь: он-то не видел ничего, но, стоило руке потянуться к кор ляпису, как Чжун Ли бросил на него предупреждающий взгляд: — В этом нет необходимости. Снимешь, когда тварь явится. — И как я это узнаю? — возмутился Тарталья; его вдруг захватил злой мальчишечий азарт и раздражение — с чего бы этому историку тире консультанту похоронного бюро указывать ему, не какому-то зеленому новобранцу, а одиннадцатому предвестнику? Знал ли вообще Чжун Ли хоть что-нибудь о Фатуи? О жестокости, мощи и беспощадности этой организации? Конечно, знал, не мог не знать — и все же позволял себе одергивать Тарталью, тянуть за воротник, будто несмышленого щенка. Поразительная отвага! Наглость! … Восхищающая. Подкупающая. К нему никто не относился так просто; даже Люмин всегда помнила о том, кем он был — и чутко следила за обстановкой. Но Чжун Ли будто совсем не боялся: относился спокойно, как к равному — а не как к заразе, что грозится вот-вот уничтожить все живое одним своим присутствием. О Фатуи знали даже те, кто был далек от мира магии. — Я скажу, — спокойно ответил Чжун Ли. — Придется довериться мне. Тарталья рассмеялся. — Да, господин Чжун Ли, вы и правда внушаете желание во всем вам довериться. И проглотил: и это напрягает сильнее всего. — Приятно знать, что я произвожу подобное впечатление, — мягко откликнулся Чжун Ли. — Боюсь, что мне придется попросить вас о помощи. Если они и использовали какие-то записи, то что-то могло остаться здесь. — Нам стоило начать с расспроса участников, — поморщился Тарталья, про себя изумляясь, что Чжун Ли, такой, казалось бы, слишком уж умный человек, отказался от стандартной процедуры. — Они запуганы случившимся и полицией, — ответил Чжун Ли. — И ничего нового не сказали бы, тем более, ни за что не признались бы, что умудрились вызывать нечто. — А вы прямо-таки убеждены, что это произошло, — слегка саркастично произнес Тарталья, но резво бросился в конец класса к книжному шкафу, где принялся копошиться. — Здесь остались следы призыва, — терпеливо пояснил Чжун Ли, не позволяя ни раздражению, ни злости отразиться во взгляде: наоборот, там читалось только снисхождение, которое, по-хорошему, должно было взбесить Тарталью, но он вернулся к своей работе. — Видите? Точнее, это вопрос не к тебе, Чайльд. Вот, эти завитки темные завитки — остатки слов. — Слов? — уточнила Люмин. — Да, любой призыв свершается с помощью ритуально-обрядовых фраз. Именно они оставляют свой след. Осторожнее, Чайльд. Тарталья закатил глаза, отшвыривая очередную книгу. Он чихнул: как и ожидалось, это лишь пылесборники для вида. — Это всего лишь бумага, не стоит относиться к ней слишком трепетно. Тарталья почти физически ощутил тяжелый взгляд, мазнувший по рыжему затылку, а затем ниже, по полусогнутой спине. — Разрушитель, — пожала плечами Люмин, когда Чжун Ли обернулся к ней. — Поверьте, это он еще бережно с ними обращается. — Хватит выставлять меня бесстыжим чудовищем, — обиженно отозвался Тарталья. — Со всем, что мне нравится, я всегда бережен и обходителен. И с книгами в том числе. В этих словах была доля правды. Люмин чуть улыбнулась, а затем невинно уточнила: — Означает ли это, что господин Чжун Ли теперь пополнил список? — И как ты до этого дошла? — возмутился Тарталья, резко обернувшись. — Займись работой, Люмин, болтать глупости — это не твоя работа. Не отнимай хлеб у нашего общего одноглазого друга. — Как скажешь, — ухмыльнулась Люмин. — Впрочем, твое суждение несправедливо. Мой опыт мне подсказывает, что вы оба эксперты в подобной работе. Тарталья зажмурился, выдыхая. — А ты знала, что необязательно говорить все, что у тебя на уме? — Задай себе этот же вопрос, — фыркнула Люмин. — Занимательно, — только и сказал Чжун Ли. — Кажется, вы двое неплохо знакомы. Тарталья лишь дернул плечом, снова отвлекаясь на книги. Он ощущал легкое смущение: не от того, что Люмин сказала, а от того, что вслух, позволив услышать это Чжун Ли. Дело не в том «нравится» этот человек, или нет, но в том, что он, во-первых, был источником информации и связей (даже с Ордо Фавониус), а, во-вторых, пока что был интересен и полезен. Тарталье страсть как хотелось раскусить Чжун Ли — одержать сокрушительную победу. И знакомый азарт сладко поднимался в груди. Резко свет мигнул — и погас в лучших традициях ужастиков.