La corrispondenza

      

Твои руки ласково, нежно и тепло

Меня тащат на самое дно…

На щеках не слезы, на щеках — морские капли,

Глаза — белые камни, волосы — тентакли

© Калипсо

      Выступление Лиама сильно затянулось. После еще и продолжилось, но в уже менее официальной обстановке. Тактично отказаться не получилось — его статья произвела на присутствующих такое несгладимое впечатление, что ему пришлось остаться подольше. Домой он вернулся только в пятом часу утра, разбитый и жутко уставший.              Комната встретила его темнотой, когда Лиам, несколько раз провернув ключ в замочной скважине, зашел внутрь. Тишина перебивалась алкогольным шумом в ушах, он кое-как стянул с себя пальто, взглянул на часы. В Нью-Йорке было одиннадцать вечера — наверняка, Селена уже спала. Лиам не хотел лишний раз беспокоить ее, хотя ему было интересно, как прошел ее вечер. Не проверить «входящие» он не мог.              Когда он прочел ее единственное, состоящее из строчки сообщение, ему показалось, что он начал задыхаться. Воздух стал вязким, почти осязаемым. Руки, которыми он держал мобильный, начали дрожать, забытые тревога и страх снова завладели им. Лиам думал, что это никогда больше не случится. Думал, что он закопал все это давным-давно, присыпал землей, похоронил со всеми полагающимися для мыслей почестями.              Однако такие мысли в памяти нельзя было похоронить окончательно.              Все вернулось. Он почувствовал тягостный, заворачивающийся ком внутри. Печаль? Снова его начинало трясти, снова он чувствовал привкус крови во рту, кровь на своих руках. Вернулось все, что он так старательно пытался пережить. Ему снова жутко захотелось курить. А до тринадцатого октября он не курил почти десять лет.              Лиам невидяще впился в экран. Слезы застилали глаза. Он меньше всего хотел, чтобы мир видел его таким: ущемленным, слабым, разбитым. Словно на автомате, он поднялся с постели, прошел в кухню. Сотрясаясь, налил в стакан воды. У него снова болело все. Заскрипели петли шкафчиков, заскрипели почти так же, как скрипело сейчас его сердце. Шурша, он трясущимися руками нашел нужную баночку.              Он не принимал таблетки уже около двух месяцев. Пытался слезть всеми правдами и неправдами. Как только Селена появилась в его жизни, он уверил себя, что они не так ему необходимы. Что можно было жить и без них. Но сейчас Лиам снова не представлял, что будет делать дальше, если не выпьет хотя бы одну.              Он высыпал пару штук на ладонь, закинул внутрь их резко, будто жизнь могла вот-вот оборваться. Жадно опрокинул стакан, вода потекла по шее, за воротник. Потянулся в самый дальний угол шкафчика, выуживая старую, покрытую пылью пепельницу.              Когда он сел за стол и подкурил сигарету, то решил написать ей электронное письмо. Письмо, которое ему рано или поздно пришлось бы набрать. Письмо, которое, он надеялся, Селене никогда читать не придется.              Немного успокоившись, Лиам нервно начал печатать.              

***

      Селена.              Начало моего письма и все, что я буду писать здесь, может показаться тебе сумбуром. Но, поверь мне, я не могу поступить иначе.              Ты часто спрашивала меня о прошлом и мирилась с тем, что я не мог ничего ответить или обещал рассказать потом. Сегодня, прочитав ту строчку, что ты выслала, я решил, что настала пора рассказать тебе все.              Наверное, впервые я делаю что-то не для кого-то, а для себя. Хотя об этом никому, кроме тебя, я не рассказывал. То, что ты сейчас прочтешь, может показаться тебе чудовищным, поражающим. Грустным. Пожалуйста, прочитай это письмо, когда ты будешь очень собранная. Не хочу, чтобы оно выбило тебя из колеи или вызвало твои слезы. Я не могу и не хочу представлять их в твоих глазах…              Последние и самые важные годы место в моей жизни занимала всего одна женщина. Ее звали Лилит. Встреча была случайной, но не менее судьбоносной для нас обоих. Мы познакомились в октябре. Как и с тобой, Селена.              В тот день мой отец курировал выставку в Нью-Йорке. Она получилась поистине завораживающей! Редкости, ценнейший антиквариат со всей Америки был собран в одном месте. Мне тогда едва ли исполнилось двадцать…              Я помогал отцу вместе с Бертом — он был моим школьным, а в последствии и университетским другом. Забегая вперед, Селена, от нашей дружбы остались только воспоминания. Картин было настолько много, что мы едва успели вывесить и оформить все к открытию. Я, пытаясь перевести дух, сидел в одном из углов зала, почти в самом конце.              Девушка с темными волосами, повязанными платком на затылке, нервно поправляла кожаную юбку, стоя около позолоченных настенных часов. Рядом с ней был явно в годах, дорого одетый мужчина. Они не разговаривали, но по ним было видно, что они пришли вместе.              Берт тогда легко толкнул меня плечом, обращая на себя внимание.              — Ты знаешь, кто это?              Я, сказать по правде, в отличии от него не имел ни малейшего понятия. Но девушка произвела на меня впечатление. Она сама отлично вписывалась в обставленный антураж дорогих произведений искусства, но при этом чем-то явно выделялась. Было в ней что-то такое, что выбивало ее из общей картины. Я долго не мог понять, что же…              Не знаю как, но тогда она заметила нас. Легко, словно так и должно было быть, повернула голову в нашу сторону. Мягкая ухмылка тронула ее губы, она сверкнула глазами, повернулась к мужчине рядом. Что-то быстро прошептала. Его лицо, доселе спокойное, вытянулось, брови удивленно поползли вверх. Девушка лишь очаровательно хихикнула и направилась к нам. Тогда я готов был поклясться, что мое сердце на пару мгновений остановилось, сделало паузу, а потом продолжило биться с новой силой.              Когда она подошла, одарив Берта милой улыбкой, я смутился. Наверняка я выглядел смешно — весь взлохмаченный от спешки, в помятой рубашке… Тогда она дотронулась до моей руки, перепачканной краской, и заговорила.              — Вы не могли бы мне помочь…              Меня словно ударило током. Я забыл об усталости, о том, что выставка еще не закончилась, и мне нужно было помогать отцу. Она мягко ухватилась за мой локоть и повела меня к выходу.              — Я здесь с мужчиной, — она шла и говорила, даже не поворачивая головы, голос ее обрел какие-то властные, до сих пор мне незнакомые нотки, — вы будете очень любезны, если составите мне компанию на сегодняшний вечер. Я бы хотела уйти.              И я все бросил. Бросил все то, что было мне важно, бросил отца, лучшего друга. И пошел за ней, в неизвестность.              Ты можешь подумать, что я сошел с ума, повел себя так безрассудно… Но это и правда было похоже на легкое помешательство. Она была ведьмой? Как она смогла околдовать меня?              Мы просидели до утра. Говорили. Говорили долго, говорили так, как будто знали друг друга всю жизнь. Пили вино, передавая бутылку. Я до сих пор помню его цветастую этикетку, карминно-красные капли на моих губах. Они были в цвет ее любимой помады.              Лилит была красива. Вздернутый нос, мягко очерченные губы, которые она иногда кривила в усмешке. Усмешки ее были абсолютно разные в зависимости от настроения, словно деталь, плавно завершающая образ. Волосы она либо зализывала назад, либо распускала — они вились черным облаком, струились по ее плечам. Зеленые глаза, взгляд которых каждую секунду менял свое выражение, были большими и иногда по-детски невинными.              В тот день я подумал, что она с помощью меня решила вовремя сбежать от своего отца — настолько мужчина выглядел старше. Позже я узнал, что это был ее супруг. В девятнадцать лет она вышла замуж по расчету. Лилит говорила, что он был для нее лишь хорошим другом. Покровителем. Человеком, который решил взять ее под свое крыло. Я просто не мог даже подумать, допустить мысли о том, что ею мог бы кто-то обладать…              Ее обаяние и искренность завораживали. В каждом движении сквозила безусловная свобода: в том, как она озадаченно надувала губы, как хищно стреляла глазами в чью-либо сторону, как она кокетливо поправляла блузку на своей груди…              В ней был секс. Но не было пола.              В тот вечер она рассказала мне все. Все то, что так долго сидело в ней, что ей хотелось бы выпустить. Мне, человеку, которого она встретила и знала меньше суток. Простому сыну коллекционера древностей.              Лилит не знала меня. Как и я не знал ее. Но это не мешало ее непосредственности брать верх. Она мечтала стать актрисой, а сама подрабатывала в стрип-клубе. Мечтала, что когда-нибудь снимется в каком-то значимом кино, а не в тех малоизвестных коротких метрах, которые крутили на кинофестивалях для «самодеятельности».              При все этом ее безумно любили мужчины. Теперь я понимал почему — ее всю, целиком и полностью, невозможно было не любить. В ней было что-то такое, что трудно поддавалось описанию. Она не просто была метафизической, она была самой метафизикой. И когда я спросил, в каких отношениях Лилит живет с мужем, она пригубила вино и совершенно обыденным тоном, словно говоря о прошедшем обеде, прошептала:              — Он импотент.              После призналась, что в детстве ее изнасиловали. Это был учитель по пению. Толстый, с возрастной залысиной и в маленьких круглых очках. Она помнила красный диван и сопящее животное, не снимающее брюк. Поэтому ей нравились мужчины, от присутствия которых она не чувствовала угрозы. Поэтому она подошла именно ко мне.              На рассвете она несколько капризно поделилась, что каблуки натерли ей ноги. Я нес ее до дома на руках. Лилит без умолку говорила и говорила, будто пытаясь сократить наше с ней расстояние в жизнь до маленького, крохотного шага. Когда мы пришли, она достала из своей маленькой черной сумочки красную помаду, аккуратно вывела на моем запястье свой номер. Потом снова прошлась ею по своей улыбке и спокойно, словно так всегда и должно было быть, поцеловала меня в губы.              — Спасибо тебе, Лиам.              Никто и никогда не называл меня так. Разве что мама… Но я плохо ее помнил. После этого я стал Лиамом для всех людей вокруг.              Ноги тогда меня не слушались. Я медленно брел домой. Самый счастливый на всем белом свете.              После той ночи я не отпустил ее. Звонил, засыпал сообщениями, цветами. Изображал ее на картинах. Лилит брала букеты в руки, касалась лепестков красными, густо накрашенными губами. И внезапно становилась жутко кроткой, куда-то на секунду пропадал весь ее мистический флер. Она переставала быть женщиной из нуарного романа. Желанной и недоступной.              В одном из букетов я оставил маленькую, в одно предложение записку.              

«Моя милая Лилит. Думаю, нас подарили друг другу в самое подходящее время».

             Пожалуй, я был влюблен. Спустя месяц я был полностью уверен, что по-настоящему люблю ее.              До сих пор не могу понять, что она нашла во мне, почему я стал для нее кем-то особенным. Важным. Ее любили все. Но Лилит зачем-то выбрала меня. Полностью погрузилась в мою жизнь. Часто ждала меня после университета, ходила со мной на отцовские выставки и аукционы. Мы слушали музыку в барах, прихватив с собой Берта. Он нравился ей почти так же, как и я…              Она познакомилась с моим отцом. По началу она ему не понравилась, от слова «никогда», но видя, как мы тонем друг в друге, он начал теплеть. Я был на седьмом небе от счастья. Мама, наверное, точно полюбила бы ее.              С ней все было просто. Естественно. Словно мы когда-то давно встретились и наконец-то сошлись.              В один день Лилит пригласила меня к себе. В квартире, которую снимал ее супруг, она жила одна. Включила нашу с ней любимую пластинку на проигрывателе, который, как она говорила, ни за что на свете не выбросит. Достала бутылку вина — точно такое же было у нее в руках, когда мы познакомились. Поставила в вазу мой привычный букет — цветы в наших с ней отношениях стали неким гарантом спокойствия.              Мы снова пили. И разговаривали. Разговаривали долго, пытаясь насытиться. Лилит безумно любила разговоры. Находила в них отдушину.              Потом она ушла в ванную и вернулась в одном тоненьком халатике с фламинго. Медленно, словно кошка, подошла, положила руку на мое бедро, заглянула в глаза. В зелени ее радужки снова появились коварные, темные пятна. Они всегда выдавали ее с головой.              Она прищурилась, медленно, томно растягивая красные губы в улыбке. Я никогда не видел ее такой. И не смог сдержать удивленного вздоха. Другой рукой она обхватила мою, коснулась своей груди. Сжала. Шелковый халат медленно спустился по ее плечам, оголяя ее. Белья на ней не было. И она была безумна. Ее прикосновения действовали на меня подобно высоковольтному разряду — мне казалось, что в ее объятиях я погиб, полностью исчерпал себя.              Ты можешь не понять меня сейчас, но я и не мог представить, что смогу кого-то полюбить такой любовью. Лилит была первой.              Она любила целовать меня сантиметр за сантиметром, любила касаться моих рук — это приводило ее в полный восторг. Когда ей было особенно хорошо, она обхватывала их бледными пальцами, дрожащими губами выпускала сигаретный дым. И она всегда просила меня шептать — именно шептать, а не говорить, — обо всем, что я чувствую. И я шептал постоянно.              Жизнь перевернулась с ног на голову. И обратно.              Лилит не любила говорить о родителях: они отдали ее в приют, как только поняли, что их брак начал давать трещину. Мать не смогла выдержать измены деспотичного мужа, плакала и била посуду, собирала вещи. А потом просто познакомилась с женщиной… И уехала. Лилит никогда их не видела. Воспоминания о жизни без них оказались гораздо прочнее.              Теперь все мое время, все мои мысли были заняты ею. Хотя у нас и были разные взгляды на жизнь, она все больше пыталась понять мои. Громко заявляла о том, что чтобы блистать умом, человеку не обязательно нужно быть начитанным. А сама в тайне читала книги, про которые я рассказывал… :)              Я был счастлив. Она любила искусство, ненавидела все уродливое и ни к чему на свете не могла быть равнодушной. По выходным мы запирались в квартире и рисовали, рисовали… Она всегда мечтала научиться. Музыка из старого, покрытого трещинами проигрывателя не замолкала ни на минуту. Лилит пела, тихо и низко, вторя джазовой симфонии.              Но счастье — это то, что не может длиться достаточно долго для того, чтобы им насытиться. Как говорил мой знакомый, почти неизвестный философ: «Все в нашей жизни изменяется по кривой. Самый большой пик счастья сменяет самый большой пик горя».              Так и случилось. Я был настолько счастлив, насколько слеп. Предпочитал не замечать мужчин, вьющихся за Лилит по пятам. Мне казалось это естественным — она была хороша собой, обаятельна и часто примеряла роль роковой женщины. Она была ее любимой. Мне казалось, только я один знал, какая Лилит на самом деле. Но ничего поделать с собой не мог.              Когда разговоры о том, что кто-то видел её с кем-то (причем иногда с разными и даже не с одним) скапливались в голове, заползали в подкорку, я не выдерживал, нервно брал ее руки в свои и шептал, шептал несколько зло и обиженно. Тогда ее красивое, почти кукольное лицо изображало гримасу злости вперемешку с растерянностью, она нервно сводила брови на переносице, очерченные губы кривились, будто она выпила яда.              «В моей семье никогда не было ревности. Я никогда ни к кому не ревновала! Я даже не знала, что это такое…»              А я ревновал. Ревновал страшно, жутко, ревность полностью выгрызала меня изнутри, разрасталась медленно… Ради нее я был готов был совершить все самое страшное, что могло быть на свете. Лилит был обычной женщиной. Но я видел в ней королеву, даму со своими причудами. От обычной женщины я бы мог уйти давно… но от королевы?              И все же разговоры оказались правдой. В тот день я почувствовал каждый сожалеющий взгляд в мою сторону. Мне казалось, что в груди застрял неразорвавшийся снаряд. Она просила не покидать ее никогда, и я обещал ей, что никогда не покину.              «Никогда? Мой милый, никогда — это так мало…»              Я застал Берта выходящим из ее квартиры. Он как раз перевелся в медицинский, и, исходя из этого, мы стали видеться реже. Его ошарашенного на секунду лица мне хватило, чтобы, задыхаясь от отчаяния, полететь по лестнице, обещая, что я забуду сюда дорогу. И забуду ее вообще куда-либо.              Я в первый раз в жизни напился. Напился до такого состояния, что для меня вообще что-либо перестало быть важным. Не мог представить, что душа могла бы болеть настолько сильно, насколько она болела тогда. Чувствовал себя преданным. Брошенным. Казалось, больше не мог дышать — каждая клетка накалилась, стала обостренной.              И я очнулся у Лилит в постели под утро, не помня, как туда попал. Она не спала. Плакала, прижавшись ко мне — ничего не осталось от той женщины, которую она играла. Она смотрела на меня большими, красными от слез глазами, тушь текла по ее щекам. Тихо-тихо шептала:              «Ты любишь меня недостаточно сильно».              «Люблю, как могу, Лилит».              «Этого мало, Лиам. Нет, безумно мало! Никогда нельзя любить достаточно!»              Я согласился, прижимая ее содрогающиеся нагие плечи. На них были синие кровоподтеки. Должно было быть, мы, люди, всегда любим слишком мало? В этом наше несчастье?              «Ах, Лиам, ты не понимаешь…»              Я и правда не понимал. Самым терпимым из всех видов тоски стал сон под ее одеялом. Лилит просила, чтобы я любил ее. Говорила, что из-за этого становится лучше. А я, черт меня побери, не мог не любить.              Я оставался чаще. Ей наконец-то стали предлагать эпизодические роли в кино, она меньше пропадала по ресторанам и барам, я переставал тонуть в бесконечном потоке мужчин, крутившихся вокруг нее. Лилит проводила время со мной, пыталась научиться готовить несмотря на то, что делать это ненавидела всей душой. Ей хотелось быть для меня чуточку лучше, чем она была. Разве она не знала, что лучше быть уже не могло?              Однажды ночью, лежа в постели, она заползла, села на меня сверху. Я помню, как ее глаза светились на закрытом черным облаком волос лице, она коснулась указательным пальцем моих губ и с придыханием, будто читая молитву, произнесла:              «Лиам, я очень хочу ребенка».              Мы были так близки. Слились воедино телом, мыслями. Вся ночь мучительных мечтаний о полной, сладкой жизни. И совсем немного страха, что все это ненадолго.              На Лилит обрушилась известность, и все вернулось в стократ больше, чем было. Она снова примеряла роковую, ветренную маску. Вечерами она обещала вернуться ко мне, но возвращалась поздно, в пьяном дурмане мужских духов и подарков. Я не мог сдерживаться, устраивал сцены ревности, клялся, что брошу все, что мы так долго строили. Тогда она гордо шла собирать вещи, и не выдерживал, падал ей в ноги. Единственная фраза вырывалась хрипом, сдавленным гулом в груди: «Не уходи». И она оставалась, пытаясь скоротать ночь. А утром я не заставал ее в постели.              Я не знал, что могло бы быть хуже: уйти или остаться. Должен был быть один… Похоже, все действительно подходило к концу. И все закончилось через два года нашего знакомства, в ночь на двадцать девятое ноября.              Я избегал ее. Бесстыдно. Лилит прислала мне небольшое письмо:              

«Мой милый Лиам.

Я думаю, у нас остались неоконченные, незакрытые темы, которые стоит обсудить. Вернись ко мне сегодня вечером. Если найдешь в себе силы.

Во мне что-то опустело без тебя».

             Не знаю, как я поддался на это. На руку сыграла недосказанность. Я и правда любил ее. Любил ее любовью, любовью безумной и больной. Такой же, какой и была она сама. И я сорвался, поехал, несмотря на все безутешные уговоры отца, который больше не мог видеть, как я страдаю.              Ее квартира встретила меня темнотой и запахом свежесрезанных гвоздик в ее вазе. Ничего не изменилось с тех пор, как я был здесь последний раз.              Лилит встретила меня безразличным, почти холодным взглядом. Переход от безразличия к кокетству, от кокетства к гневу — мгновенный. С ней было что-то не то. Темные зрачки размером с монетку закрыли почти всю зелень ее глаз. Она опиралась о коридорную стенку, зябко куталась в голубой, выцветший плед. Тихо попросила меня сесть в гостиной.              Когда она устроилась напротив меня, подкурив сигарету, в глазах ее блеснули слезы. Она начала говорить, говорила сначала тихо, будто боясь, что кто-то сможет ее услышать, потом чуть ли не переходила на крик, к которому я так и не смог привыкнуть. Лилит рассказала мне обо всем, что случилось с ней за то время, что я покинул ее.              Выяснилось, что на ее прикроватном столике поселились маленькие белые пилюли, а в ее медицинской карточке красной ручкой был излишне красочно выведен диагноз — «шизофрения». Почему все так грубо называли её болезнью? Во всех нас определенно сидело несколько личностей. И какая разница, прячет ли их человек или выпускает наружу, как выпускала их Лилит?..              Когда она потушила сигарету о пепельницу, я заметил маленькую, словно специально сметенную в кучку горку белого порошка. В голове сложился пазл, который так давно не хотел складываться.              Лилит замолчала, серьезно сложила руки на груди, и ее глаза в тот момент приобрели ту эмоцию, которую я так и не смог разгадать. Она посмотрела на меня, быстро, словно боясь обжечься, выпалила:              «Я сделала аборт от другого мужчины».              Я чувствовал себя убитым. Словно кто-то выстрелил мне в висок из револьвера, ни разу не дрогнув. Как в бреду закрыл лицо рукой, стараясь спрятаться, убежать от всего мира. Она не должна была этого говорить. У нее же могла остаться хоть капля жалости или уважения ко мне?              Следующие мгновения я помню, как в бреду. Лилит схватилась за голову, пытаясь рвать на себе волосы. Потом ударила по столу, начала крушить все вокруг. В ней за секунду вспыхнула необъяснимая ярость, которой я никогда не видел. В попытке все это остановить мы остервенело катались по полу. Но ее злости хватило на то, чтобы вырываться.              В памяти отпечаталось, как она подскочила, ловко вынула маленький, с белой ручкой нож из кухонного стола, как она со всей силы прыгнула на диван…              Мне не хватило секунды, чтобы ее остановить. Я помню все словно в раскадровке. Она резко взмахнула рукой, резанула наотмашь. Нож вошел в кожу как масло. И кровь брызнула фонтаном, окатив все вокруг. Жизнь за одну секунду пролетела перед глазами.              Мне до сих пор по ночам снятся ее испуганные, большие глаза, взглянувшие на меня. Читавшийся в них ужас и страх. Она всего на секунду поняла, что натворила. Словно кукла упала на пол, свернувшись клубком, рот ее раскрылся в немом крике. Кровь била струей из порезанного запястья.              Я потерял связь с реальностью. Растерялся, только спустя несколько чудовищных мгновений понял, что произошло. Почувствовал ее кровь на своем лице, руках. Остервенело, пытаясь выиграть гонку со временем, сорвал с себя рубашку, пытался перебинтовать ее запястье, остановить кровь.              Лилит не слышала, что я в отчаянии кричал ей. Она вдруг посмотрела на меня невидящим взглядом, большими, черными зрачками и дрожа почти беззвучно прошептала:              «Лиам, я так не хочу умирать».              Внутри меня все похолодело. Мне показалось, что мое сердце разорвалось, перестало биться, что это я, я пытался убить себя. Руки не слушались. Я пытался успокоить ее, обещал, что все обязательно обойдется, что у нас все наладится… А у самого слезы застилали глаза.              В память до сих пор врезались мгновения того, как мы лежим в разрастающейся луже ее крови, бьющей из перевязанного запястья. Я шептал. Правда шептал, просил, чтобы она не уходила. Ты знаешь, ведь иногда в голову лезут настойчивые мысли о том, что было бы если в тот день…              Это были самые долгие минуты ожидания скорой в моей жизни.              Час в реанимации казался мне вечностью. Я до сих пор не мог поверить, что все это происходит с нами. Порез был глубоким. В ширину пальца. Когда врачи разматывали кисть, из нее виднелись белесые, перерезанные сухожилия. Я не верил, что у нее так легко получится это сделать. На входе в операционную сказали, что если она выживет, то рука работать, скорее всего, не будет. Как минимум половина пальцев. Настолько сильным оказался этот случайный, необдуманный взмах руки. Нарочно бы и не получилось.              Весь мой привычный мир рушился. Рушился с каждой секундой ожидания в бездушном белом коридоре больницы. Мне и в голову не пришло смыть с себя кровь — я сидел, закусив запястье зубами, будто если я отпущу хватку, весь мир в один миг померкнет. Пропадет.              Из реанимации вышел мужчина в медицинской форме. Остановился, устало просмотрел на меня и произнес чужим, словно нечеловеческим голосом фразу, как будто бы давно заученную:              «Слишком большая потеря крови. Если бы порез был бы на пару миллиметров ниже… Мне жаль. Мы сообщим близким.»              Мне жаль.              Меня словно ударили по голове. Я больше не мог этого вынести. Каждое слово, что он произносил, был словно удар ножом в подреберье. Я закусил руку еще сильнее, до хруста. Прокусил так, что по засохшим кровоподтекам пустилась свежая кровь. Ему было жаль…              Домой я вернулся только через сутки. Когда отец открыл мне дверь, я прижался к нему. Он ни о чем не спросил. Как в детстве. На мгновение стало чуть менее больно. Меня хватило только на шепот в его плечо.              «Лилит умерла».              Папа обнял меня сильнее — до сих пор помню, как его ладонь опустилась на мою голову. Я почувствовал себя маленьким. Беззащитным. И в тот день я наконец понял, что испытывал отец, когда мамы не стало. Алкоголь был единственным выходом и спасением. Возможностью дышать.              На похороны я опоздал. Всю ночь не мог уснуть. Пил. Выглядел явно неважно: глаза опухли от застоявшихся в них слез. Людей было очень много, и почти никого из них я не знал — как потом выяснилось, большинство, кроме ее мужа, который все организовал, были ее коллегами, любовниками или просто знакомыми. Она не рассказывала мне даже этого. У королевы ведь должна была быть свита?              Когда я приехал, прощание почти закончилось. Мне пришлось подойти к черному лакированному гробу самым последним. Это все было даже иронично — я был последним ее гостем. Ноги не слушались, будто в миг отнялись. Слез уже не было. Не было вообще никаких чувств, кроме бессилия и сжигающей злости.              Если бы Бог был, он бы позволил всему этому произойти? Я не знаю.              Мне так тяжело даются эти строчки. Будто возвращаюсь в то время. Вспоминаю, и на языке снова привкус железа…              Я не мог посмотреть на нее. Что-то во мне противилось, что-то говорило о том, что я не смогу. Хотел, чтобы она осталась в моей памяти теплой, нежной улыбкой, а не холодным, лежащим в гробу, перерезанным телом. Смог только еле дотронуться до ее руки. Положить ее любимые орхидеи на белый саван.              Нет, Селена. Бога не было и быть не могло. А если бы и он был, то точно был неправильным. Фиктивным.              Кто-то тогда коснулся моего плеча — я не сразу понял, что это был Берт. Мы не виделись уже очень давно. На меня смотрели его темные, покрытые пеленой тоски глаза. Я хорошо запомнил гримасу скорби на его лице. Он говорил, по всей видимости, что-то подбадривающее, но я уже просто не слышал. Не мог. Мне вдруг стало настолько больно, что я почувствовал, что не могу даже вздохнуть.              И сорвался с места, убежал. Не выдержал. Не хотел видеть, как ее гроб опускают в землю и засыпают землей. Только тогда я услышал Берта, кричащего мне в спину:              «Лиам… Лиам, подожди! Не делай этого! Не оставляй ее здесь… Лиам, черт бы тебя побрал! Вернись, сукин ты сын!..»              Ты знаешь, я думаю, что это была обычная защитная реакция психики. Отвлекающий механизм. Точно такой же, как и физическая боль. Вроде прижжённого к руке окурка. Пытаясь задавить боль моральную, тебе кажется, что ты обретаешь над ней контроль.              В тот день я впал в истерику. Вернулся домой и в исступлении начал крушить все. Бил окна, зеркала. Кричал, что не могу жить, что лучше бы это я был в том гробу, а не она. Стекла вошли в кожу настолько глубоко, что отцу пришлось вызвать скорую, чтобы меня зашить. Сквозь пелену отчаяния я видел, что в его глазах застыли слезы. Он безысходно шмыгал носом, перебинтовывая мне руки.              Сколько же ему пришлось вытерпеть…              Последующие месяцы я не понимал, зачем я живу. Отцу в наказание? У меня не было ни одного собственного желания, я был выпит и высушен. Неделями не вставал с кровати. А если и вставал, то только для того, чтобы пить. Беспробудно и страшно, так, что дни сливались в одну большую, тошнотворную кучу.              Тоска стала моим знаменем. Все, что хоть немного пыталось скрасить ситуацию, казалось мне мелочным, мерзким. Недостойным внимания. Я переставал есть, выходить на улицу. Почти не разговаривал и все больше задыхался. Раны от осколков не заживали, я исступленно расчесывал их в кровь. Только так мог отвлечься от накатывающей боли.              Отцу было так же больно смотреть на то, что происходит. Он стал все меньше времени уделять работе и все больше — мне. Кормил через силу. Сидел со мной на балкончике, когда я часами курил и не мог утолить никотиновый голод. Прятал от меня алкоголь, когда я начал мешать его с таблетками. Дежурил возле моей кровати, когда накатывала бессонница. Я еще долго после этого не выключал свет.              Я пропал. Не знал, что со мной происходит. Только потом, попав в психиатрическую лечебницу, мне стало известно: я был в страшной, затяжной депрессии. И, наверное, меня бы уже не было, если бы отец меня не вытащил…              Не могу вспомнить почти половину жизни там. Все как в тумане. Но мне пришлось пройти через тошнотворную терапию. Прочувствовать судьбы других пациентов, поучаствовать в них. Шаг за шагом, словно ребенок, который учится ходить, я взращивал в себе силы. Желание жить. Когда-нибудь я расскажу тебе об этом. Если захочешь.              Когда я понял, что снова начинаю ощущать жизнь, отец забрал меня домой. Я вернулся в комнату, где погибал долгие месяцы до этого. Почти все осталось не тронутым, папа лишь поддерживал порядок для меня. Но я вернулся с другой, абсолютно противоположной тому времени мыслью: закрыть пробелы в своей душе и снова начать жить дальше.              Хотя бы ради отца. И памяти о Лилит.              Я восстановился в университете, который не посещал все это время. Мне даже разрешили нагнать все, что пропустил. Я с головой погрузился в учебу, заинтересовался философией. Книги заменили мне все человеческое общение. Я больше не жаждал его. Хотел быть один. Поэтому закончил учебу и пошел в науку. Вернулся, но не таким, каким был до этого. Я стал еще более замкнутым, тихим. Оставалась только печаль. Но и ей нужно было время.              В день, когда я сдал последние экзамены, на могиле Лилит лежали ее любимые орхидеи. Я просидел там почти весь день. Я думаю, мы простили друг друга. Она могла бы мною гордиться.              Я хотел завершить это письмо умной, глубокомысленной фразой, но на уме только одно…              Ты дорога мне. Береги себя, Селена.              

***

             Когда Лиам закончил, на столе рядом с ним лежала доверху забитая пепельница. Он нервно дотронулся рукой до лица, как можно медленнее вздохнул.              Хлопнула крышка ноутбука. Ему необходимо было поспать.