Весь мир для нас двоих

      Очередь была скорее мёртвая, чем живая. Ксюша со своим подрастающим животиком располагалась на скамеечке, слегка покряхтев перед тем, как устроиться, чуть присползая вниз, опираясь побаливающей спинкой на стену позади себя.       Лёша, который сегодня был особенно ответственен и сосредоточен, потому как первый раз шёл со своей женщиной в консультацию, пристраивался рядышком, слегка нервно и взволнованно изучая обстановку, окружающую их: больничный запах никогда не нравился ему, и его напрягало, что его жена (будущая, но это не так важно) теперь будет так часто ходить сюда — хотя её саму, судя по внешнему виду, не совсем угнетало пребывание здесь, наряду с другими будущими роженицами, в среде, которая уже стала ей привычной за несколько визитов. Суетящиеся туда-сюда беременные, их мужья, матери, которые поддерживали их на этом пути непростого вынашивания новой жизни, внимаемые всей ответственности своей работы врачи, врачицы, каких здесь было больше — всё это Лёша рассматривал не без удивления, не понимая, как можно свыкнуться с терпкостью коридоров, как можно оставить тут полжизни, как вообще Ксюша выдерживает каждый раз эту пытку. Но пытка, благо, сопровождала её не так часто: первый осмотр состоялся сразу, как только она узнала о своём интересном положении, далее врач велела придерживаться режима, который предполагал посещение её кабинета раз в две недели. Что ж, вполне сносно.       Жалоб Ксюша не имела, четвёртый месяц шёл более спокойно, чем первые, которые она застала до и после положительного теста. Токсикоз промучал её, но, слава Богу — недолго. После наступило относительное затишье и спокойное выжидание ребёнком в животе его момента, когда он должен родиться. Спина вот только начинала давать о себе знать. Лёша неизменно шёл сюда (и везде) с ней под руку, неся за неё любые вещи, на что она иногда даже возмущалась. Мол, совсем пространства для самостоятельности не оставляешь. Но не в его правилах было рисковать. Тем более, что у неё впереди целая её жизнь, где ещё предстоит проявить самостоятельность. Их жизнь, правильнее сказать. В общем, как ни крути, а он всё равно не даст ей страдать и всегда будет рядом. Именно для этого он возил её на осмотры, и только сегодня, к сожалению, получил возможность присутствовать самому: до этого работа не позволяла.       Даже интересно, как там сейчас развивалась их новая жизнь: как выглядела малышка, что умела. Хотя, конечно, пока ничего криминального. Разве что хмуриться, щуриться и сосать кулачок. В общем и целом, уже готовится к полноценной жизни и учится хватать, чтобы, встретив этот мир, уже знать свои права на маму, папу и прочие принадлежащие ему или ей игрушки.       Ксюша расслабленно улыбнулась будущему мужу. Её состояние пока что оставляло желать лучшего: аппетит прорезался часто и в самые неподходящие моменты, справлять нужду приходилось также чаще, что было само собой разумеющимся, а переменчивое (уже не с такой скоростью) настроение периодически ещё доставляло неудобства ей и окружающим. Хотя, вот Лёша почти сразу на это забил, определяя, что здоровье его жены и ребёнка важнее, чем какое-то непонимание, почему сейчас его любимая беременная девушка решила непредвиденно на него поорать. Подумаешь, каторга. Ничего и нет страшного.       Но, наряду с перечисленным, было ведь и много радостного: ребёнок уже осуществлял первые толчки, чем забавлял родителей больше, чем ещё что-либо (наркотик, на который они подсели, не слезая), перебирал плаценту, хоть почувствовать это было нельзя, но можно было узнать от врача, которая забавляла Ксюшу в перерывах разными интересными фактами, да и в целом являл собой один сплошной повод для улыбки одним своим проживанием в мамином животике.       Ксюша иногда даже сама себе завидовала, понимая теперь всех беременных женщин, испытавших это счастье. А те, кто не испытал счастье, как бы жестоко не звучало, её не волновали. Она наслаждалась своим состоянием, материнством, которое ей предстоит проживать таким образом не так часто в жизни, извлекала из всего полезный и живящий опыт, всячески перестраховывалась, чтобы случайно не навредить ребёнку, а где ненарочно забывала или не получалось — всегда помогал, заботливо участвовал Лёша.       Лучшего расклада и нельзя было представить, воспроизвести больше счастливых ощущений, чем сейчас. Хотя, вру — впереди ещё роды и встреча с главным сокровищем. Но Ксюша берегла свои нервы и не думала об этом лишний раз, чтобы совсем не сойти с ума от извержения неукротимыми эмоциями.       Беременные — они такие: чересчур чувствительные. И любые, даже положительные эмоции, могли вызвать резонанс в виде всплеска гормонов и устремляющихся верных слёз — спутников женщин, особенно в такой ранимый период их расцветания.       — Миронова? — подозвала врач, выскакивая из кабинета. Нервный денёк, однако: ничего нового, впрочем, всё, как обычно. Очередь из желающих выяснить своё здоровье, позаботиться о маленьком организме, на который теперь приходилось изматывающе, но с пониманием и крепчающей любовью работать, выстроилась в коридорах. Пациенты один за другим (а вернее, одна за другой) покидали и снова навещали стены их кабинета, и было уже тяжело под конец рабочего дня что-либо соображать. Тем не менее, она ещё держалась.       — Да, мы. Я. — улыбнулась Ксюша, вначале немного затушевавшись. Приходила сюда в третий раз, а всё как в первый. Волнительно и прохладно. На ней даже в помещении была накинула курточка. Лёша сзади поправил её. Переглянувшись с ним взглядами, она сжала в руках посильнее дамскую сумочку, которую подхватила, вскакивая с сидения.       — Ну почти что уже Агапова. — не стесняясь прилюдного общения со своей девушкой в режиме повышенной пристрастности, он заверяюще подмигнул ей, делая день во сто крат ярче и провожая от себя и от неё все волнения и треволнения. Да, с ним всё имеет такой смысл, какой, быть может, не имеет без него.       — Проходите, родители. — милостиво позвала молодых в кабинет приветливая девушка лет двадцати пяти, со светлыми волосами, пущенными в тоненькую косичку со спадающими вперёд прядками, с маленькими очаровательными глазками зелёного цвета, в врачебной форме и с звенящим голосочком. Она работала здесь медсестрой, ассистенткой ведущего врача Ксюши, Надежды Марковны. И всегда добродушно глядела на Ксюшу, отзываясь о ней, как о девушке, которая "очень нежно носит своего ребёночка и созерцает будто бы это счастье у себя внутри". Столь необычный симпатией прониклась она — по её словам, мама собственного маленького любимого сына, которого обожает и в котором души ни чает — к Ксюше, и не скрывала этого.       Сегодня она увидела их с Агаповым, и её сердце окончательно оттаяло. Давно не видела здесь она (да и вся больница) такой харизматичной пары засчёт этого красавчика и такой семейности благодаря выступающей примером кричащей верности обоих и теплоты, веящей от них; таких красивых и довольных в полной мере всем, что в их жизни.       — Ой, девушка, Вы такая милая. — изобразил свою фирменную улыбку Агапов, щёлкнув по носу своей подопечной, чтобы та ни в коем случае и не подумала ревновать.       Хотя, конечно, ради профилактики и ради остроты и стёбности ситуации изобразила, что задета:       — Э-э-эй, не делай в моём присутствии комплименты другим девушкам! А то я сейчас заподозрю...       Как ни странно, сестра даже не думала обижаться на такое резкое заявление, расслабляясь в любви и симпатии к этой паре (не правда она напоминает всех нас?) и уступая им немного пространства, чтобы они поцеловались. На что и прервал Лёша её, Ксюшино, прозвучавшее замечание.       Наполняясь внутренней живостью и заряжаясь от них этой энергией, медсестра пошла в принадлежащий ей на пару с гинекологом Ксюши кабинет, подготавливая пока (вернее, проверяя приготовления) всё, что нужно.       Выплыв из возбуждающего поцелуя, Ксюша, озаряя непревзойдённой улыбкой своего парня, оттянула его пальчиком с элегантным маникюром за подбородок и проговорила:       — Самый лучший у меня.       — Стараюсь! — торжественно произнёс он, поднимая девушку на руки и, несмотря на её дикое смущение, прямо так захватил в кабинет, не слыша её оробевшего крохотного смешка. — Есть ради кого. — прошептал совсем близко к ушку парень, пленивший сердце своей возлюблённой, уже возвращая её на пол на пороге 208-ого. — Мы сейчас, да? — игриво он обратился к девушкам в помещении: милой Оксане, с которой уже имели честь общаться в коридоре, и Надежде Марковне, знакомясь с ней в первый раз.       — Здравствуйте. — адресовала улыбку Ксюша дорогой её сердцу женщине, что с материнской заботой обласкивала и осматривала её, даря ощущение, что эта беременность — одно из вправду самых лучших испытаний в жизни. Вот же ей повезло. Такие участливые люди рядом с ней: обхаживают её, даже оберегают. Опять плакать хочется: от сентиментальности и этого настигшего переполнения благодарностью.       А ещё ведь Лида обещала после заехать и прокатить по городу, всячески развлекая на добровольной основе лучшую в мире подругу-беремняшку, как сама её называла.       — А это, значит, и есть наш "самый лучший в мире" отец? — многозначительно приопустив очки, предугадала врачица. И Лёша уже догадался по её формулировке и забавному тону, кто так его называл. — Ну проходите. Стало быть, самая лучшая мамочка. — погружая пространство в атмосферу мягкой, дающей дополнительные силы, гармонии, она вежливо пригласила Лёшу на сидение. Ксюша, уже зная, заняла свой стульчик около стола врачицы.       — Да-да, я её так и называю, можете не сомневаться. — устремляя свой взор только на неё, потирая кончик своего носа в невозможности унять приливающую к его организму энергию, он прочесал спадающие вперёд волосы и протянул ей свою руку, имея доступность на эту близость благодаря располагавшемуся рядом сидению.       Ксюша с каждой секундой розовела и попадала в плен его очарования, в бездну, откуда хода уже не было, его карих глаз.       Вот так и рождаются дети: в большой любви.       А та и не сомневалась. За столько лет работы с матерями и семьями она столько насмотрелась на "счастливые" пары, что глаз у неё уже был намётан. Ничего личного, но это редкое нынче партнёрство, эта вовлечённость, завлечённость в самом добром смысле друг другом этой парочки явно нравилась ей, как предмет её попутных наблюдений, вместе с наблюдением за беременной Ксюшей.       — Волнуюсь. — честно призналась девушка.       — Не волнуйтесь. — успокаивающе положила свою ладонь русоволосой на плечо Надежда Марковна, поднимаясь со своего стульчика. — Папа, Вы волнуетесь?       Ксюша внимательно заострила на нём своё пылкое наблюдение двух отображавших всю семейную идиллию схожих с его, карих глаз.       — Очень. — не скрывал он. — Но она тут главнее.       Засмеявшись, Ксюша отвела от него родимый взгляд.       Ох уж эти новоиспечённые родители.       Это ещё только начало выматывающих хлопот. *** После приёма.       — Лёш... — неловко ей было, видите ли.       — Не переживай ты, я тебя донесу. Что, я не могу любимую девушку на руках носить? — невозмутимо сопротивлялся брюнет.       — Ты точно себе спину из-за меня надорвёшь. — неутешительно заключала Ксюха, становясь на землю.       — Ты, когда беременная, ещё милее, чем я представлял. — трогательно улыбался он, проводя пальцем по губам, норовя и скрепляя в себе предчувствие к тяге её поцеловать.       — Интересно, ты вот, когда себе там думал, что мы поженимся через шесть лет, так далеко тоже заходил? — с интересом спрашивала Ксю, теребя платьишко и выжидающе глядя на Агапова.       — Я вообще-то думал, мы поженимся раньше! — недоумевая от её несообразительности, прыснул со смеху тот. Вот же уверенный и упёртый. Девушки любили таких. Как оказалось. — Но да, я представлял. — сознался он, закладывая руки в карманы и ощущая, как волосы вьются на ветру. Надо сажать в машину: простудится солнышко.       — Вот ведь... Упёртый. — констатировала она, усмехаясь собственной судьбе. Носить ребёнка от Агапова — сплошная шутка с небес: но такая невероятная, родная, принятая, почему-то, ими обоими с гордостью шутка.       — Но об этом я мог только мечтать, солнце. — запустил он свои руки на её шейку, докасаясь до её губ губами.       Правда: только мечтать.       Она сделала его много более счастливым. Их ждало столько всего. ***       Ксюша летит с беквэма, уже заканчивая протирать люстру и неудачно опуская ногу перед первой ступенькой — летит в его руки. "Говорил же: сам протру плафоны", — тихо ругается он, касаясь её носика. "Я хозяйственная у тебя", — давит на жалость она, мысленно и взглядом благодаря его за вездесущую поддержку. Их губы дарят ещё по одному поцелую друг другу, и домашняя рутина делает их ещё счастливей. Ведь это их порядочно увлекательная и занимательная рутина.       — Ксюш, протёрла плафоны? — доносится от мамы из соседней комнаты. Она тоже со дня на день ждёт пополнения, просит дочь о помощи на своём сроке, одна уже не справляется — у прислуги часто теперь были выходные, учитывая, что семья сложилась большая, хотелось чаще бывать всем вместе и наедине. Да и на детей, в скором времени ожидаемых, вполне затрат планировалось. Легче было сэкономить, хотя по большому счёту они никого из тех, кто служил на них верой и правдой до этого, не обижали.       — Ой. — затушевалась женщина, появляясь на кухне. — Всё целуетесь, да? — умилялась она.       — Тёть Лен, извините, никак не могу поверить, что своё счастье поймал. Вот только что поймал: с табуретки. Вы ей больше не давайте такие задания, а то у меня сердце из груди выпрыгнет её ловить.       — Ну-ка марш мне в сад помогать, молодые! — бойко зазывала мама, не удерживая улыбки и радости бьющегося материнского сердца за свою дочь. В саду.       — Можешь меня мамой уже называть, я теперь не только Ксюше и кое-кому мама, но и тебе.       — Мам, ты — лучшая. — поддержала эту идею первой Ксюша.       — Вы такие классные мамы. — обнял обеих Лёша. — Мам, — первое его обращение к ней так ласкающе на слух пришлось для неё заметно вспрыгнувшим там, под сердечком, особым волнением. — Мне с тобой повезло. — он вывел-таки её на слезу. Всё её инициатива. — И с тобой, жизнь моя. — обратился к Ксюше.       И сердце её не выдержало: несдержанно ёкнуло, наполнившись всем, что её смысл жизни уже произвёл в их общем, хоть и незапланированном первенце.