Весь мир для нас двоих

Пыльная пустота после трёхчасового вечера в компании наших друзей и милой особы, при виде которой моя женская интуиция рассвирепела забившимся неуклонно сердцем и вспотевшими ладошками. Желанием всё выяснить или выбросить на пыльную свалку истории. Не навязчиво-ненавязчивую Ингу. Свои бессмысленные позывы защитить, обозначить территорию, выстоять своё пылкое право на счастье. Инга улыбалась и тёрла подушечками пальцев серёжку, изящно рисующую довершение её образа, которым очаровывала мужскую половину в ресторане. Моей ревности не хватило, благо, на то, чтобы ещё и не заметить, как мой парень сдержанно-размеренно себя с ней ведёт. Настоящий джентльмен. Но, всё равно, воздуха не хватало. — Ну и чем тебя Инга так зацепила? — незатейливо решил выяснить он, захлопывая входную дверь. — Что? Ничем. — отмолчалась я, пожимая плечами в попытке отвертеться. — Ты вроде как весь вечер себя некомфортно чувствовала... — мялся он, оставляя на пороге, на вешалке, свою куртку. И снимая мою. — Знаешь, сложно не заметить. — улыбнулся он, нервно стягивая и как бы сжимая между пальцами заправленные в этом движении назад волосы. Прислонился ко мне. Я прислонилась к спасательной стене: ноги просто не держали. Конец дня, ей-богу, боже мой. А ещё обувь. Хотелось снять. — Я очень мило себя вела с ней, не преувеличивай. — зачем-то дотронулась своим худеньким пальчиком до кончика его носа. Ещё как зачем. В этом незатейливом импровизированном действии было столько любви и ласки, которая помогала мне рассредоточиться и перейти на нечто более приятное, что и ему понравилось. — Всё равно мне бы не очень хотелось, чтобы эта тема дальше фигурировала в нашей семейной идиллии. Семейной?.. — А ты не торопишься с темой семьи, Агапов? — улетучила я весь посыл его доверительной попытки свести все подозрения на нет, немного забываясь /от расстройства и усталости гнёта/, каким тоном я это говорю; разуваясь в обрывке неловко нагрянувшей паузы и бросая кроссовки рядом. Несмотря на преимущественно-рассеянно-небрежно-распыленный тон нашей беседы, что-то в нём его не омрачающе тяготило и в порывах быть ещё более небрежным сдерживало. Он как будто пытался и хотел мне открыться, как будто каждой клеточкой тела ему было неприятно, что одна борзая может потушить мой запал находиться и строить с человеком долгие и счастливые, строящиеся на доверии отношения; а сам он в каждом шаге боялся это допустить. И потому каждый шаг его был робко и надёжно выверен. Отчего ещё больше хотелось сгрести его в охапку и, почесав игривый затылок, уложить спать. На большее сил всё равно нету. Думая о том, какой он у меня заботливый. Лучший. Настоящий. Внимательный. Невольно я задумалась. Клевала носом в пол, отводя глаза. Вспомнила, как Инга сегодня была с ним льнуще-обходительна. От неё веяло дорогим парфюмом и первоклассным вечером. Мне явно не стоило кое-что представлять. Сразу грустно на душе стало. Представила, как я закуриваю у окна, на кухне, в отрешении и ночной боли. Просто увидела незадолго до вечера в ресторане, как она курит. Дым так изрядно копошился в частицах здорового воздуха, что колотил щёки и въедал всю обаятельность. Она посмотрела на меня и подмигнула. Вроде искренне. Неважно. — Да. — прошептал он мне в ответ. — Потому что я хочу, чтоб мы были семьёй. — не смотри так трогающе-серьёзно: я ведь и всерьёз об этом подумать могу. А впереди ещё университет, приумноженная и без того ответственность наших стремительно развивающихся отношений, родительские распри и сближения, чтобы думать о свадьбе. Освободительно вздыхаю, приподнимая свою причёску и проводя, дыбя прядочки, по волосам. — Лёш... — решила зайти с козырей я. — А ты меня любишь? — Ха, — не сдержал открытой улыбки, прыснувшей в лицо его горячим мятным ароматом изо рта прожёванной жвачки /после стакана алкоголя/, прислоняясь цельным и испытующим взором ещё сильнее к моим глазам. Почти сокращая расстояние до моего лица, твёрдого лба. — Всё-таки не доверяешь, что моим романам положен конец? — простонал он хрипло и заманивающе мне, охватывая одной ладошкой шею и обтираясь своей щекой о мою, доставляя мне блаженство и провоцируя на вырвавшиеся блаженные и томные всхлипы. — Всё-таки не доверяешь, что ты у меня единственная? — отпуская эту сладкую пытку и норовя новую, он поддаётся моему захвату рук: я сжимаю, норовя придвинуть крепче к себе, в обеих руках его шею; он прижимается ко мне — я зарываюсь в его волосы, он — продолжает дарить моей щеке своё вечернее тепло. Разрываю сладкий плен. Спускаемся по лестнице, вниз. Он, провожая меня тревогой и волнением вглубь коридора, не может отпустить ещё немного мою руку и, не разжимая её, идёт за мной. Щекоча мои нервы и желание оказаться с ним за пределами суматошной петли лестничных ступенек, в петле голубой комнаты. Под шармом его огня. . . . — Не ревнуй, солнышко. — нависал он всем телом, приткнувшись к дверному косяку. Убрал с моего платьишка пылинки и провёл по свешивающейся чёлочке, прожигая в ходе данной прелюдии мои губы. Проводя меня по коридору в довольно поздней ночи по направлению к моей комнате, он недоумевал, пряча руки в карманы. — Я не ревную, — первый раз за вечер неубедительно отвергла я. — Давай вернёмся к тому, что я тебе уже говорила, — сама запиналась и натыкалась на свои же падения я, от нечаянности и дрожи ковыряя ноготок на пальце правой руки, стоя в его омуте. Сама же глупо и наивно убеждала себя. — Инга — симпатичная девушка. Я понимаю, почему ты её выбрал. — смахнуть слезу бы сейчас, выроненную от накала страстей и от девичьей глупости. Всё-таки смахнула к теме ревности я, косвенно задавая вектор в нужную сторону, используя как удочку вброс о её внешности. Наверняка он захочет узнать дальше. Хотя мне не очень-то хотелось. /хотелось. уже, впрочем-то, хотелось, чтобы спустить пар. я не очень-то понимала, хочет ли он обмывать эту тему дальше./ Инга была недурна на вид, признаться: я понимаю, почему у моего парня такой вкус. Её глаза были добрыми, а хитрости и обольщения — хоть отбавляй. Мама всегда говорила про таких, что они знают, чего хотят. И, видимо, на тот момент хотели оба. Представляя их в прошлом химию после приятного /в меру и вдоволь/ вечера, проведённого в незамысловатой компании — я, Лёша, Инга, Валера с Лидой и Киря с Юлей, хотелось только отвалиться на готовую, поджидающую нас кровать, и, прижавшись к своей второй половинке, ждать прихода сновидения и успешного отдыха, который ощутится поутру. Ибо день завтра был тяжёлый: и без того много навалилось. Так что я даже рада, что мы иногда выбираемся в компанию. Но, извольте: в остальном — меня колотило, не соизволив остыть после неоднозначного вечера. Мне улыбнулись. Почувствовав моё напряжение, он провёл по зудящей зоне на запястье, примкнутому к другой руке в положении рук, скрещённых на груди — я стояла, примявшись к двери, спиной, а он возглавлял своё присутствие рядом. Дышал мне в лицо своим непоколебимым и непроницаемым летним воздухом и считал воробьёв на моей голове: копна была взъерошена и взбунтована, как и моё пространство под кожей, и уж очень хотелось спать. Или приструнить и прижать его к себе. Мне оо-оочень, очень в последнее время его не хватало. И странно было это говорить: ведь мы живём всё время почти в одной комнате. /я ещё привыкала к нему и приучала себя к нему. поэтому ночёвки у нас были не все ночи. но те ночи, что мне было плохо без него, уже хотелось вычеркнуть. и засунуть подальше и покрепче своё занудство. я хочу его. я хочу его присутствия. он хочет меня. комната для нас./ — Ну... да. — родил он, скорее отнекиваясь от моей сути в этом предложении, а не доподлинно восхищаясь и соглашаясь с тем, как она красива. Она-то может и красива. Только меня он шесть лет, включая злополучный лагерь, ждал. /давай, подбивай себе самооценку, Миронова. ещё как. ну что ж. убедительно./ — Допустим, только это к делу не относится. — пояснил Лёша. — Что тогда относится? — краешек губ приподнялся. Я роняла, стараясь не дышать, на него наводки. — Ксюш... — раззадоривает мою улыбку на лице, побудив её. — Скажи честно: ты ревнуешь меня к моему прошлому? К девушке, которая когда-то была моей Ингой? — удар на слово "моя". Ну и как тут не пыжиться. Как тут не рисовать и не строить фигуру обиженной стервы, когда под зубами нижний ряд зубов остервенело поскрипывает. Давлю в себе это деланным спокойствием. Поймала его взгляд. Интересуется. Пытлив. Искромётен. Дышит прерывисто, с затаением ждёт ответа. Очень хочет узнать. Прельщает, видите ли, ему мысль о том, что я его ревную. Но ничего. — Нет. — всё так же закрываясь от него своим железным щитом в виде рук, держащих оборону невзбунтованной фигуры — моей, хотя и что-то во мне проснулось на тогда, когда впору было уже по времени суток засыпать; я выдавила, неумело улыбаясь. — Просто неприятно представлять, как она тебя касалась. — неожиданно /вообще-то, вовсе нет — ожидаемо/ высказала я, саму себя в мыслях пиная в затылок. На деле я еле заметно пнула ногой в дверь. Он выжидающе и уже без всякого намёка на смех смотрел. Очень пытался и рвался понять. Ему было важно, что ощущает его девушка. И так я поняла, что мне действительно бояться мало чего. Что я всё ему могу рассказать. Что всё, что между нами — похлеще, чем просто проживание предыдущих отношений, чем просто девушка, которая давно не в его сердце и не в его вкусе. Скрывать было уже нечего. — Представлять, как у вас были... интимные отношения. — сопроводила я неловкую и довольно тяжёлую в произнесении фразу /о которой даже не пожалела/ скромным кивком вперёд и взглядом в упор. Почему-то захотелось всё-таки перевести фокус изучения с него, отпуская от себя всё излишнее перенапряжение. Реагирует порывисто, понимающе, нежно: захватывает меня за макушку, второй рукой оказывается на талии; гладит и говорит, какая я замечательная. И расплакаться хочется от счастья. Я без слов понимаю, что ему слова даются нелегко. Гораздо проще оказаться рядом и согреть не на словах, а конкретным теплом. Жизнью, маленькой. . . . Чёрт меня дёрнул всхлипхнуть. Это был выдох от отчаяния. Долгожданное расслабление. — Ты что, серьёзно? — приподнял он мою голову за макушку /а мне только что было так хорошо утыкаться в его грудь и думать о том, как хорошо было бы и вправду заплакать от счастья. может, я немного того?.. от счастья больная?/. — Ты ревнуешь меня к Инге? Малыш... — снова прижал к себе, как я и хотела. — Малыш, посмотри на меня. — попросил. Вместо всего я накрыла его губы облагораживающим, умиротворяющим поцелуем. . . . И уже через какие-то невесомые, неощутимые мгновения я была в своей комнате, в его исцеляющих руках. В его одном большом стопроцентном доказательстве. — А-а... — Тише, тише, — в чистоте ночи так хотелось собственного вырвавшегося вздоха и "а́ха" не разобрать — но в доме находились не мы вдвоём, не only наши, смешанные с темнотой и вязкой тишиной, души. . . . Мне всегда здесь пахло уверованием в моём, в нашем. И я была ему благодарна, что ничего моя неопытность не может испортить. Неопытность относительно того, как надо защищать парня от посягательства взбаламутившегося ворохом прошлого. Он всегда был на защите моей кровожадной собственности. Хоть и саму меня раздражало, что он бывает собственником до мозга костей... — Инга сегодня будет? — цепляю серёжку за ушко. Подкрадывается сзади. — Да. — мяукает, как кот. Вот же... Серёжка тщетно вырывается. Скользит. Зацепила всё-таки. — Можем сразу остаться дома и не волновать друг друга, — зарылся носом в мою шею, как и обычно /м-м-м, мурашки поползли проворно под платьем, и не только/. — Ты же знаешь... Нет, вот теперь меня не раздражало, совсем не раздражало, вру. Столько жестов. Столько истории. В одном жесте. В поцелуе под открытой ключицей. И мне уже хочется куда-то уйти с ним на вечер: просто чтобы он опять заподозрил по окончанию вечера, что я ревную. Хотя мне не надо, стало быть, его ревновать. Забудем. \ . . .