Солнце северной столицы

Во дворе шпана громко слушала музыку из магнитолы: какой-то мужик хриплым голосом пел о том, как сажает алюминиевые огурцы на брезентовом поле. На кухне сердито пыхтел вскипевший чайник, про который кто-то забыл. Юра болезненно застонал: голова после вчерашней пьянки раскалывалась, и хотелось только одного — вернуться в прошлое и уйти домой перед двумя последними шотами. Тусовки в жизни Юры случались не часто, но зато каждый раз — как последний. На веселье времени практически не оставалось: по будням Юра работал в кафе, а по вечерам в выходные — мыл полы в общаге через дорогу. На жизнь без всяких излишеств хватало. Под излишествами Юра подразумевал фрукты, одежду не из секонда или блошиного рынка и регулярные поездки на общественном транспорте, а не только тогда, когда пешком идти дальше трех километров. Первые пару месяцев было особенно тяжело, и Юра даже порывался все бросить и домой к дедушке вернуться. Со временем все же пообвыкся, обжился, и теперь мысль о доме вызывала только теплую тоску, а не отчаяние. — Тук-тук, — раздражающе бодрый голос заполонил собою все пространство. Дверь открылась с душераздирающим скрипом, и Юра вспомнил, что вчера по пьяни так и не смог закрыться на щеколду. Виктор, Юрин сосед через стенку, обвел взглядом комнату: одежду на полу, не расстеленный диван, кучи мятых бумажек на столе — и осуждающе покачал головой. — Что, Юрочка, сдыхаем? — Че приперся? — Ножницы хотел попросить. — Совсем жизнь заебала? Понимаю. — Шуточки у тебя несмешные. Юра фыркнул: — А по-моему — очень даже. Поморщившись от боли, Юра потихоньку поднялся с дивана, доплелся до стола и в одном из ящиков, посреди кучи какого-то хлама, нащупал ножницы. — Ох, Юрочка… Тебе самому в таком говне жить не надоело? Хоть бы прибрался. А то вдруг девочку захочешь привести, она увидит и убежит в ужасе. Не стыдно тебе будет? — Витя, че ты несешь, какую нахуй девочку? — Ну или мальчика, я ебу что ли, кого ты там ебешь? — Да пока никого, — Юра вздохнул и медленно опустился на диван. — В основном ебет только меня. Жизнь. Без смазки. — Ничего, малыш, и на твоей улице перевернется камаз со смазкой, — с гадкой ухмылкой ответил Витя. Юра устало закатил глаза и хотел было съязвить, мол, у тебя-то, сразу видно, шуточки заебись, но передумал. На словесные перепалки сил не осталось. — Так ножницы тебе нахуя? — Свои в школе забыл, а ребятне карточки для игры нарезать надо. — Пиздец, Вить. Откуда в тебе столько энтузиазма за такие копейки? — Ничего ты не понимаешь. Деньги — это не главное. — Ага, а че тогда главное? — Дружба, конечно! — С этими словами Виктор подбежал к Юре, звонко чмокнул его в щеку и в то же мгновение умчался из комнаты, догоняемый ленивым потоком нецензурной брани. Виктор, конечно, был той еще занозой в заднице: слишком громкий, чрезвычайно любопытный, чересчур активный — все в нем было сверх меры, но именно он помогал Юре адаптироваться в новой обстановке первое время и до сих пор продолжал заботиться о нем так, словно тот был его тупым, но любимым младшим братишкой. Сам Виктор работал учителем английского в школе, поэтому, наверное, это чем-то вроде профдеформации было. Юра частенько замечал в его речи мягкие успокаивающие интонации, и поначалу это жутко бесило: ну а че он с ним, как с умственно отсталым общается? А потом дошло, что это, вроде как, не со зла. Он со всеми так. Со временем Юра даже уважением к Виктору проникся, но тому было совсем необязательно об этом знать. Зазнается еще. Пошел он нахуй. Минут через двадцать начала действовать таблетка анальгина, и Юра окончательно проснулся. Хотел было даже умыться, но высунувшись из двери и заглянув в конец коридора, обнаружил, что у входа в туалет переминались с ноги на ногу Фельцман и Гошан. Фельцман жил тут, кажется, с момента основания самого Санкт-Петербурга, хотя по лицу трудно было определить его возраст: он выглядел одновременно и на сорок и на шестьдесят. А Гошан учился неподалеку — в Горном на инженера. Общагу не дали, потому что Петергоф — это, по мнению каких-то там важных дядек из руководства университета, не такие уж и ебеня, но Гошан с этим был категорически не согласен. Поездил пару месяцев и понял, что дальше так не протянет: либо сдохнуть, либо отчислиться, либо переехать. Выбрал последний, наименее радикальный вариант. Юра это все — против своей воли — узнал от Виктора: тот был из тех отвратительных экстравертов, которые могли разговорить даже мертвого. Сам же Юра ни с кем из сожителей дружбу не заводил, ограничиваясь «здрастями» и «досвиданиями» при встрече. Он даже Виктора поначалу пытался избегать, но эта затея изначально была обречена на провал: от Вити хуй спрячешься. В итоге как-то так получалось, что все соседи жили тут потому, что другого выхода не было: проблемы с жильем, семьей, деньгами — у каждого свое. А Юра, добровольно отрекшийся от таких благ цивилизации как свой туалет, кондиционер и даже любимые пирожки с мясом от деда, из компании выделялся. Юра гордо нарек себя авантюристом-долбоебом. В комнате действительно царил сральник, даже по меркам Юры, поэтому — раз уж поход в туалет и ванную в ближайшее время ему не грозил — можно было и прибраться. Чтобы дело продвигалось веселее, Юра включил радио. На одной из последних тус какой-то придурок пристыдил его за то, что он не знал Цоя. Юра тогда ляпнул, что всякое русское говно не слушает, и почти нарвался на драку. После этого случая сделал мысленную заметку, что Цоя — кем бы тот ни был — оскорблять не следует. Потом задумался и понял, что, может, зря себя так ограничил в музыке. Он всю сознательную жизнь слушал только олдскульный зарубежный рок — в стареньком кассетном плеере на кассетах, что перепали по наследству от отца. Музыка в целом не играла какой-либо значительной роли в жизни Юры и служила больше для приятного фона. Тем не менее Юра все же решил дать русской музыке шанс и стал иногда слушать радио. Первые дни попадалось в основном всякое говно. Юра думал, что если бы можно было стереть из памяти только одну вещь, то это была бы песня «А ты меня любишь?». Ага, блядь. Ничего хуже он в жизни не слышал. Иногда звучал какой-нибудь Киркоров, Басков или Пугачева — типичный репертуар из концертов по ящику. Не так уж отвратительно, но тоже ничего примечательного. А потом Юра наткнулся на «Питер ФМ» и, кажется, влюбился. В эфире шла передача на тему «Мой худший подарок», и диджей приятным голосом зачитывал сообщения слушателей, дополняя их забавными комментариями. Юра никогда не понимал прикола радиопередач: почему нельзя просто нон-стопом крутить музыку? Кому может быть интересно, как кто-то пиздит на случайные темы? Через две недели активного прослушивания Юра случайно выучил расписание этого диджея и старался не пропускать ни одного его эфира. И кажется, начал врубаться в прикол радиопередач. — Доброго субботнего утра, дорогие слушатели! С вами диджей Алтын. Почему я задыхаюсь, как загнанная лошадь? — спросите вы. И я вам отвечу: утром у меня не сработал будильник, я проснулся за пять минут до выхода из дома, по дороге на работу пролил на себя стаканчик с кофе и почти опоздал на эфир. Но знаете, это все такая ерунда, ведь зима окончательно отступает, и кое-где уже даже виднеется зеленая трава. Наконец-то! Наконец-то скоро можно будет выйти из дома, не напяливая на себя сто шкур. Хотя, с другой стороны, зима — это своего рода коммунизм, ведь абсолютно все одинаково уродливы в пуховиках, шарфах и шапках. А пока — в честь наступления долгожданного времени года в эфире Animal ДжаZ с песней — кто бы мог подумать — «Весна». Юра раскрыл окно. Кусочки облупившейся краски падали на грязный подоконник каждый раз, когда к старому деревянному окну кто-нибудь притрагивался. Оно с трудом открывалось, поэтому за всю зиму Юра так его ни разу и не открыл. Даже ватой облепил, чтобы из щелей не дуло. Пару недель назад, вот, убрал, и наконец начал запускать свежий воздух в комнату. Сразу задышалось легче. Вот и сейчас — в комнату повеяло запахами влажного асфальта, растаявшего снега и кофе, который кто-то варил этажом ниже. Юре почему-то казалось, что этой весной должно случиться что-нибудь очень важное.

***

— Вить, че такой грустный? Хуй сосал невкусный? — Юра заржал, но, поймав печальный взгляд Виктора, тут же поджал губы и нахмурился, пытаясь прогнать улыбку. Он все-таки не такая скотина, чтобы над несчастным человеком измываться. Даже если этот человек — Виктор. — Если бы… — Ого! Че, правда гейская драма, а я все еще не в курсе? — Да нет там никакой драмы. Я просто дурак. — Это я и без тебя знаю. А подробностей не будет? — Нет, не будет. — Уу, пропал мужик. Обычно тебя ничем не заткнешь, а тут… Виктор устало махнул рукой. Забрался с ногами на диван, притянул колени к груди и опустил на них голову. Ни дать ни взять васнецовская «Аленушка». — Че, может, выпить хочешь? — Все нормально, Юрец. Не обращай на меня внимания. Я просто посижу немного и к себе уйду. — Да ладно, чего ты, сиди сколько влезет. На Виктора страшно было смотреть. Даже интересно, что за Казанова ему сердце разбил. Обычно в этой роли сам Виктор выступал: Юра даже пару раз его поклонников от дверей отгонял. На мгновение Юра задумался, почему он вообще в чужие пиздострадания вникает, но быстро нашел этому разумное и лишенное каких бы то ни было сантиментов объяснение: не хотелось смотреть на кислую никифоровскую рожу. Какое-то время Юра сосредоточился на своем: разбирал срач в рюкзаке, собрал грязную одежду на стирку и даже вспомнил про кактус, который не поливал почти месяц. Это был уже второй его кактус — Дебби. В честь Дебби Харри из Blondie. По крайней мере так Витя сказал, когда на день рождения подарил. Первый — Игорек — трагически засох еще осенью, хотя Юра старательно поливал его раз в неделю-две и ставил на самый светлый край подоконника. Поэтому второй раз Юра решил идти от противного, но сильно увлекся и порой вообще забывал о его существовании. — Вить, ты смотри: не поливал это чучело месяц, а у нее цветок распустился! Ебануться… Правильно Пушкин писал, что, чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей. — Там еще продолжение есть: «И тем ее вернее губим». — Че, правда? Бля. Все мне испортил. — Кто: я или Пушкин? — Да вы оба. Вообще никогда Пушкина не любил. Каждый год в школе, одно да потому же. Солнце русской поэзии, хуе-мое. Хоть бы раз Вознесенского какого-нибудь почитали, или хотя бы Бродского. — Пушкин — это классика вообще-то. Основа основ, ее знать надо, — Виктор строго нахмурился. Юра обрадовался, что хотя бы немножко получилось его расшевелить, поэтому решил набросить еще говна на вентилятор. — А можно и не знать и заебись жизнь прожить. — Можно. Вообще можно с минимальными знаниями прожить, но во-первых, никогда не знаешь, что тебе может в жизни пригодиться, а во-вторых, мы все-таки в обществе живем, с другими людьми общаемся и хотим как-то беседу поддерживать. Когда у всех есть какой-никакой, но общий бэкграунд, это в разы проще. — Че такое бэкграунд? Назадземля? Виктор оглушительно громко хлопнул себя ладонью по лбу и мучительно застонал. — Ага, вперед, космос! Юрец, вас в школе вообще английскому не учили? — Ну учили, — сердито пробурчал Юра. — Давали весь урок Голицынского прорешивать. К одиннадцатому классу тошнило уже от этих скобочек. — Мда. Грустно. — А ты своих как учишь? — Мы разговариваем много. Играем, кассеты слушаем, диалоги составляем. Чтоб хоть какая-то практика была. — Охуенно звучит. Вот твои значит будут знать, что такое бэкграунд, а я чмо безграмотное. Так че это? — Ну, это многозначное слово, но конкретно в этом контексте — это совокупность знаний, представлений о мире и жизни, прочитанное, просмотренное — вот это все. — Понятно. Диалог снова стух, и Витя тоже. Юра сел на пол возле дивана. На улице уже начинало темнеть, но свет включать не хотелось: от дурацкой желтой лампочки только глаза болели, а сменить ее все руки никак не доходили. — Вить, ну так чего, расскажешь мне, что случилось? — Переживаешь за меня? — Виктор улыбнулся и потрепал Юру по макушке. Тот стряхнул руку и стукнул Витю по коленке. — Ты меня в натуре заебал. — Ладно, не злись, больше не буду, — Виктор действительно убрал руку и сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями. — Просто у нас в школе открылся факультатив японского языка. — Нихуя себе. — У нас довольно мажористая школа, даже по питерским меркам. — А учителя все еще по коммуналкам ютятся. Виктор пожал плечами, мол, такая вот хуйня, но что ж поделать. — В общем, зимой на полгода приехал преподаватель из Японии. — Ага, значит, все-таки действительно гейская драма, я был прав, — Юра потер ладони в ликующем жесте. — Его зовут Юри. — Юрий? Типа как меня? — Нет, Ю-Р-И. — Типа как лесбийское аниме? — Юрочка, ты дурачок. — Зато у меня имя не лесбийское. — Это большое достижение. — Ну продолжай давай. — Да нечего продолжать. Юри хороший, у нас много общего, даже живет тут недалеко где-то, мы вместе ездим домой. У нас редко расписание совпадает, так я просто сижу в школе, как идиот, по несколько часов и жду его. — Ну так и че, в чем проблема-то, я не понимаю? Не знаете, где свадьбу сыграть? В Японии однополые браки не разрешены? Витя устало покачал головой. — Мммм, азиатские братья по гомофобии. Ну ниче, у нас вроде не так все плохо. Может, скоро разрешат. Вон, тату знаешь? Типа я сошла с ума, мне нужна она, такая хуйня-муйня. — Юрец, проблема не в этом, а в том, что через пару месяцев Юри вернется обратно в Японию, а я останусь тут. — А вдруг он тобой так очаруется, что решит в Питере остаться? — Ага, и со мной в коммуналке поселится. — Ну а че? С милым рай в шалаше. — У его родителей там в Японии бизнес. Бани какие-то, что-то такое, я не очень вникал, а Юри не очень любит об этом говорить. Просто родители уже в возрасте — скоро на пенсию. Бизнес ему достанется. Он и сам не в восторге, но бросить все тоже не может. Катается вот по странам, пока может. И преподавание для него это так, хобби. — Ну и извращенец. — Короче, это все грустно и безнадежно. — Да ладно, Вить, забей. Сколько у тебя таких еще будет. — Юрец, тебе в восемнадцать хорошо так говорить. А мне уже восемнадцать лет как не восемнадцать. И уже не очень в это верится. — Нихуя себе… — Юра присвистнул. — Да ты, оказывается, старый, как говно мамонта. А я б не подумал. — Даже не знаю, польститься или обидеться. — Это комплимент вообще-то. Я думал тебе даже тридцати еще нет. — Вот спасибо. Снова помолчали. Виктор подошел к окну, присел на подоконник и принялся разглядывать звезды. Их в городе редко видно. Смотрел и думал, наверное, о Юри своем. А Юра разглядывал Виктора: тот и правда выглядел очень моложаво. Даже россыпь седовато-серых волос на голове не прибавляла возраста. Когда Юра в первый раз на него в коридоре наткнулся, даже дар речи потерял, настолько у Вити была обезоруживающая улыбка и огромные синие глаза с уютной паутинкой мимических морщинок, разбросанных по их уголкам. Потом, правда, Виктор открыл рот и заговорил со скоростью миллион слов в минуту, и весь романтический флер тут же спал, не успев зародиться. Юра бы никогда не подумал, что Вите было уже под сорок. Наверное, это тяжело — дожить до такого возраста и все еще не найти родственную душу. Юре-то, скорее всего, было бы пофигу, ему и одному нормально. Он и не влюблялся толком никогда. А вот Витя не такой. Сам говорил, что ему даже один день без общения тяжело прожить. Поэтому и в школу пошел работать: там этого общения хоть жопой жуй. Странно, как в жизни так складывается. — Да, грустно, конечно. Но ты это, все равно не расстраивайся так, — Юра подошел к Виктору и неуклюже похлопал его по плечу. Он в душе не представлял, чем в таких ситуациях можно помочь. Но Витя улыбнулся и очень искренне сказал: — Спасибо, Юр. И Юре вдруг тоже захотелось улыбнуться.

***

— Доброго утра, дорогие слушатели! С вами диджей Алтын. В северной столице понедельник, семь часов утра, и наконец выглянуло солнце. Я уже начал забывать, что оно вообще существует. На днях по телевизору говорили, что в марте солнце светило всего тридцать часов. То есть — примерно по часу в день. Но — что поделать — это Питер, так что приходится выкручиваться. Например, у меня в спальне круглый год висят новогодние гирлянды. Не осуждайте меня! Зато ёлку я давно выкинул. Уже пару недель как… Ну и раз уж мы заговорили о Ёлке, давайте послушаем композицию «Город обмана» из её одноименного дебютного альбома. Не переключайтесь. Юра понедельники презирал, потому что всегда безбожно опаздывал. Почему-то в понедельник было сложнее просыпаться, вставать с кровати и в принципе функционировать. И люди вокруг были такими же нерасторопными и неуклюжими, забивались в вагоны метро и не оставляли свободного пространства, и Юре приходилось ждать, пока придет следующий поезд — издевательски долго. Светофоры — и те горели только красным. Перебегая очередную дорогу, Юра запнулся на ровном месте и чуть было не упал, но чья-то сильная рука ловко подхватила его под мышкой и удержала на месте. В тот же момент в автомобильном гуле где-то сбоку от Юры послышался глухой стук — как будто что-то упало на асфальт. Но Юра был слишком отвлечен своим спасителем и не придал этому значение. Буквально доли секунды: — Вы в порядке? Юра кивнул. Голос показался смутно знакомым. Незнакомец был ужасно хорош собой: в косухе, черных джинсах с дырками на коленях и тяжелых армейских ботинках. В любое другое время Юра бы обязательно попросил у него номер телефона. Но это был клятый понедельник, они стояли посреди проезжей части на Невском, Юра неприлично опаздывал, и вся Вселенная была против него. Позволив себе в последний раз окинуть парня тоскливым взглядом, Юра тут же скрылся в толпе. — Плисецкий, ты совсем уже офонарел? — Милочка, прости, последний раз, честное слово, я сам не знаю, как так получается, прости-прости-прости, — тараторил запыхавшийся Юра, на ходу стягивая с себя куртку и пытаясь как можно быстрее втиснуться в форму. Мила уже тысячу раз прикрывала его задницу, но даже такому бессовестному балбесу, как Юра, было стыдно за свое поведение. — Ты чего на телефон не отвечаешь? Я же тебе утром звонила, предупредить хотела, чтоб ты не опаздывал. Лиличка обещала наведаться. — Бляяяя. Я не слышал, все на свете проспал, потом бежал, потом… Ой, — Юра прервался на половине предложения, ощупывая карманы в джинсах. Затем в куртке и в рюкзаке. — Пиздец. — Что такое? — Трубу проебал. Мила покачала головой. Никакого удивления на лице. Классический Плисецкий. — Давай шуруй в зал, потом разберемся. За проебанный телефон было обидно. Юра на него почти полгода копил, с каждой зарплаты откладывал, ему еще даже месяца не исполнилось. Новенький самсунг раскладушка, с камерой и фонариком. Юра даже в какие-то ебеня ездил, чтобы на рингтон что-нибудь прикольное закачали. Выбрал «In the end» Linkin Park и всегда старался хотя бы секунд десять трубку не брать, чтобы все вокруг тоже его рингтон заценили. Короче говоря, счастье было ярким, но коротким. Теперь придется опять со старой кирпичной нокией ходить. Та годилась только на два случая: звонить и отбиваться от гопников во дворе. — Юрка, ты чего, из-за телефона так расстроился? — Мила отломила кусочек шоколадки и положила на барную стойку рядом с Юрой. Тот сидел, упершись ладонью в щеку, и меланхолично наблюдал, как Мила протирала пыль на кассовом аппарате. — Да не, — бурчал Юра, прожевывая шоколад. — Просто иногда бывает много хуйни всякой случается, ты вроде терпишь, терпишь, а потом что-нибудь такое совсем мелкое происходит — типа там кружка разбивается или пуговица рвется, и тебя пиздец размазывает, как будто это прям последняя капля. Вот с телефоном так же. — А что еще случилось? Может, я смогу как-нибудь помочь? — Не, Мил. Прости, что гружу тебя тут. Все ок. У меня, наверное, этот, кризис совершеннолетия или какая-нибудь такая хуйня. Надо просто постареть, тогда само пройдет. — Нифига подобного. Потом будет кризис четверти жизни. Потом кризис тридцати лет. Потом кризис среднего возраста… — Ебать, не жизнь, а череда кризисов. У тебя щас какой? Предпенсионный, наверное? Мила хамство терпеть не стала и запустила в Юру грязной тряпкой. Почти попала. — Милка, а ты радио слушаешь? — Ну так, иногда. — А «Питер ФМ» знаешь? — Нет. А что там? — Там… — Юра вдруг пожалел, что вообще начал этот разговор. Вдруг проснулась какая-то дурацкая ревность, когда хочется, чтобы любимые вещи оставались только его. И поэтому вместо «там такой охуенный диджей есть», Юра ответил: — Ерунда там всякая. Название станции прикольное, а играют отстой какой-то. Вот «Максимум» — тема. — Ага, ничего так. А потом Юра взглянул на часы и понял, что до передачи с Алтыном осталось буквально сорок минут. На это он опаздывать точно не хотел. Это же не дурацкая работа.

***

На передачу Юра все же немного опоздал, но не так сильно, как с утра на работу. Пока слушал, как Алтын зачитывает вслух самые смешные имена, которые ему прислали слушатели, переодевался, бегал на кухню ставить чайник и вернулся уже с кипяченым, чтобы залить дошик. Виктор его постоянно отчитывал за то, что он питался как попало, и Юра, конечно, всегда посылал его куда подальше, но в глубине души соглашался. С каждым таким ужином перспектива гастрита уже не казалась такой далекой. Но Юра просто не находил в себе сил готовить что-то после двенадцатичасовой смены. Тут бы хотя бы просто до дома добраться и что-нибудь в желудок закинуть. Передачу Алтын закончил песней «Выхода нет» — отличное окончание придурошного дня. После этого Юра поплелся в комнату Виктора, чтобы одолжить телефон и попробовать дозвониться на свой номер, сам не понимая, на кой черт он это делает. Если телефон кто-то нашел, то уже наверняка вытащил симку, а сам телефон загнал кому-нибудь в переходе. На удивление Юры телефон выключен не был и после двух гудков приятный мужской голос ответил: — Алло. — Эм, здрасте. У вас мой телефон. — О, это вы. Здравствуйте, Юрий. — Здрасте. — Зачем-то еще раз поздоровался Юра. От того, как голос произнес его имя, мурашки по коже побежали. — Ой. А вы это, откуда знаете, что я Юра? — Вам с утра девушка звонила, по имени обратилась. — А, Милка, наверное. — Она самая. — Что ж, значит, мой телефон в хороших руках? Голос в трубке засмеялся, и Юра неосознанно улыбнулся в ответ. — Можно и так сказать. Когда вам его отдать? — Завтра вечером сможете? Часов в девять? — Смогу. — Я на Ваське живу, а работаю на Невском. — Ох, не уверен, что смогу подъехать. Я на Чкаловской обитаю. — Не-не, все нормально, это же мне надо. Я сам приеду. В девять. У входа в метро, да? — Да, там возле памятника. — А кому памятник? — Вы, наверное, удивитесь, но Чкалову. — Я… Извините, после работы голова совсем не варит. — Я понимаю, — и голос действительно звучал так, как будто он понимает: тепло и успокаивающе. — А как я вас узнаю? — Ну… — Юра задумался на минуту: сложно вот так сразу сказать, чем он из толпы выделяется. На его взгляд — совершенно ничем. — На мне будет куртка желтая, и у меня волосы длинные и светлые. — Хорошо. Тогда до завтра, Юрий. — До завтра! Стойте, а как вас хоть… — Но спросить имя загадочного собеседника Юра уже не успел: в трубке раздались монотонные гудки. Лицо почему-то горело от смущения. Еще и Виктор над душой стоял и лыбился во все свои идеальные тридцать два. — Ой, как это миииииило и романтиииииично! — Виктор выхватил телефон у Юры и тут же сжал его — активно сопротивляющегося — в крепких объятиях. — Витя, съеби! Иди лучше японца своего обнимай. — Ну что ты, я стесняюсь. — Нихуя себе, какие чудеса творятся, — ворчал Юра, безнадежно пытаясь выпутаться из цепких Витиных лап. — Юрец, я ведь только сейчас понял, что ты все пять минут, что по телефону говорил, не сматюкнулся ни разу. Вот это действительно чудеса. — Да я… Вообще-то я… Ой, короче, нахуй иди. — Жду подробностей завтра вечером, Юрочка! — промурлыкал Витя, наконец выпуская Юру из объятий. — Много хочешь, мало получишь. Слова оказались пророческими, правда, не столько для Виктора, сколько для самого Юры. Лиличка не пришла в понедельник, но пришла во вторник после закрытия, и долго затирала им с Милкой про какой-то важный банкет в следующем месяце, про новый график и еще про миллион абсолютно неинтересных вещей. Юра переминался с ноги на ногу, поглядывал на часы и хотел орать. Время встречи катастрофически приближалось — до девяти оставалось полчаса. Юра подумал, надо хоть у Милки телефон одолжить, позвонить, предупредить — но Лиличка все не затыкалась и не затыкалась. А когда, наконец, закончила, было без двадцати девять. Милка убежала быстрее, чем Юра успел попросить у нее телефон. Юра несся так, что в левом боку закололо спустя пару минут, понимая, что опоздает в любом случае. Оставалось надеяться только на терпение незнакомца. Светофоры, как назло, опять горели только красным, люди толпились у входа в метро, и даже сам поезд, казалось, ехал в разы медленнее обычного. Где ж Юра так накосячил, что Вселенная раз за разом продолжала его наказывать? Из метро Юра выбежал в семнадцать минут десятого. Натянул опознавательную желтую куртку, которую все это время тащил в руках, и даже волосы распустил, хотя всегда собирал их в хвост, чтобы в глаза не лезли. Потоптался у памятника Чкалову. С надеждой вглядывался в лица парней, которые останавливались рядом, но — нет — ни малейшего признака узнавания. Незнакомец с его телефоном ушел. Студент, наверное. Это ведь оттуда пошло: если препода нет больше пятнадцати минут, значит, валим. Вот он и свалил. Юра злился на него, но в основном, конечно, на самого себя. По дороге зашел в подземку и купил новую симку на всякий случай. Ну и чтобы у Виктора телефон не одалживать и не давать ему повода уши погреть. У входа в метро решил позвонить по своему номеру еще раз, но трубку так никто и не поднял. Юра подумал, что он бы и сам в такой ситуации хуй забил. Тот парень и так сделал все, что было в его силах. Сам предложил помочь, предположительно — пришел на следующий же день в назначенное время, и не его вина, что Юра — невезучий долбоеб. У любой доброты должны быть границы. Дом встретил его перегоревшей лампочкой, но расстраиваться у Юры уже не было сил. Как и запасных лампочек. Кое-как переодевшись, Юра сел на диван и взял старенькую нокию. Звонить еще раз было стыдно, поэтому решил ограничиться смской: «прив,это юра,прости опозд,на работе задерж.позв,если смож». Сокращал, как мог, но все равно получилось два сообщения. Хорошо хоть симку того же оператора додумался купить. В дверь постучали, но скорее больше для формальности, чем правда спросить, можно ли войти. Это ж Виктор Никифоров, ему всегда все можно. Юра разочаровал его тем, что рассказывать было нечего, и видимо, выглядел он при этом так жалко, что Витя умчался в свою комнату и вернулся обратно с чем-то завернутым в фольгу и очень вкусно пахнущим в одной руке — и с тарелкой и вилкой — в другой. — Это че? — Кацудон. — Че? — Блюдо такое японское. Юри сегодня угостил. — А ты? — Я уже поел. Лопай давай, — строго приказал Виктор, накладывая еду на тарелку. — Сейчас еще пойду чаю согрею, попьем с тортиком, тоже на работе угостили. — Вам там теперь в лучших традициях девяностых — зарплату едой выдают? — Ты, Юрочка, дурной и ничего не понимаешь. Люди просто от всей души приятное сделать хотят. — Вить, это самое… — пробурчал Юра, не отрывая глаз от тарелки, — спасибо. Виктор привычно потрепал Юру по лохматой макушке и пошел на кухню ставить чайник. За стенкой бормотал Гошан: наверное, опять что-то к семинарам учил; а на улице все та же шпана на машинной магнитоле громко слушала Цоя — Юра теперь знал, кто это.