Дорогой Эрик

Симону нравилось думать о себе как о достаточно рациональном человеке. Иногда вспыльчивом (мама предпочитала называть его «страстным»), но рациональном. Он дал Вилле шанс быть с ним. Вильгельм пообещал, что подтвердит, что на том видео был он, но все равно сказал обратное. Симон на самом деле не винил его за это. Вилле не был готов, вот и все. Симон давно понял, кто он такой, и принял решение не прятать это от себя и от других. Он не хотел быть парнем, с которым Вилле встречается в пустых классах и по вечерам, затаив дыхание в ожидании того дня, который может и не наступить. Это не та жизнь, которую он хотел прожить. Тогда почему каждая частичка его тела рвалась сесть в первый автобус до Хиллерска, чтобы обнять Вилле и никогда его больше не отпускать? — Симон! — окликнул его учитель, выдернув его из размышлений и заставив его оторвать голову от руки. — Отличная работа. Учитель положил на парту тест по математике, который они писали несколько дней назад. В верхнем правом углу красовалась жирная 5+. — Чувак, круто! — Аюб слегка толкнул его локтем. Сейчас они проходили то, что было в Хиллерска больше месяца назад. Он мог написать этот тест с закрытыми глазами. Он ведь этого и хотел, разве нет? Снова быть лучшим в классе. Но он не справился с этим в Хиллерска. Помимо всего прочего. — Спасибо, — успел ответить Симон перед тем, как прозвенел звонок и все начали собираться. Он сложил свои вещи в рюкзак и обмотал шею шарфом — вплоть до носа, выше, чем обычно. И хотя уже несколько недель никто не спрашивал его о видео напрямую (он вообще не мог представить, что может заставить незнакомого человека думать, что у него есть право лезть в жизнь другого человека), и он бы не хотел снова пережить такое. Добравшись до дома, Симон переоделся в одежду для тренировки и надел наушники. Он выкрутил звук настолько, насколько мог, чтобы в ушах не звенело, и пошел на пробежку. Рош сказала, что добровольно идти на пробежку, когда на улице куча снега, — сумасшествие. Аюб сказал, что само по себе идти на пробежку — сумасшествие. Но слышать хруст снега и чувствовать жжение во всех конечностях, пока сердце стучит в груди, было очень приятно. Вода, просачивающаяся в кроссовки, была менее приятной, но это заставляло его бежать еще быстрее. Чем лучше он чувствовал каждую частичку своего тела, тем меньше он думал. Он наткнулся на эту поляну несколько недель назад. Никаких зданий, никаких людей, которые могут его увидеть, только переходящая в сельскую местность дорога. Он возвращался сюда изо дня в день. Его маленький кусочек мира, где никто не мог его увидеть. Симон добежал до середины поля, запрокинул голову навстречу каплям начинающегося дождя и закричал.

———————————————————————————

Дорогой Эрик, Думаю, я должен рассказать тебе. Мне кажется, я гей. Как сказать… мне кажется, ты всегда это знал, даже до того, как… я сам это понял? Ты всегда искоса смотрел на меня, когда спрашивал, встречаюсь ли я с кем-нибудь. Я знаю, что ты бы понял или хотя бы попытался понять. Что касается родителей, им будто просто плевать. Как будто это просто еще одна тема, которую можно просто замять, как тот случай с дракой в баре или пересдача физкультуры в начальной школе. Что-то, что нужно исправить или полностью забыть. И чем больше мама говорит обо мне и Симоне с точки зрения долга, ошибок и последствий, тем больше мне кажется, что я просто ошибка, которую нужно было спрятать еще несколько лет назад. Вильгельм отвел взгляд от экрана телефона и посмотрел в зеркало, другой рукой он чистил зубы. Когда он понял, что может писать Эрику и никто этого не увидит, он не остановился. Это останется его личным секретом. Да, он знал, что Эрик мертв. Конечно он знал, что Эрик мертв. Он своими глазами видел гроб, дерево и ткань: все было так неправильно. Он трогал гроб. Даже если он до сих пор не мог смириться с мыслью о том, что внутри этой штуки лежал его брат, он знал, что это так. Просто… это были те сокровенные слова, которыми, как ему казалось, в данный момент он мог поделиться только с ним. Так что могут делать с ним что хотят. Дорогой Эрик, Я был прав насчет того, что Август мудак. Я понимаю, что ему самому приходится разбираться с кучей дерьма, но он разрушил мою долбанную жизнь. И он все еще здесь, ходит по школе, будто ничего не произошло, заканчивает Хиллерска просто потому, что мама не хотела шумихи, которая могла начаться из-за его отчисления. Он же должен был быть моей семьей. Теперь я точно не понимаю, что значит это слово. Вилле печатал это сообщение, пряча руки под обеденным столом. Он хорошо научился печатать, не смотря на экран. Он смеялся над шутками, которыми перебрасывались сидящие рядом одноклассники. Даже если он в принципе не слушал, всем было плевать. Дорогой Эрик, Кажется, я тебе не сказал. Помнишь, как я сказал кое о ком, когда мы последний раз общались? Его зовут Симон. Симон. Эрик, он прекрасен. Думаю, он бы тебе понравился. Он снова начал ходить на тусовки в общежитии. Не чтобы общаться с одноклассниками или танцевать (и уж точно не для того, чтобы пересекаться с Августом), а для того, чтобы напиваться. Иногда люди на таких тусовках вели себя мило, а иногда он видел, что они просто хотят подлизаться к будущему королю. Как бы то ни было, когда он достигал нужного ему уровня опьянения, он просто выскальзывал за дверь и шел в свою комнату. Алкоголь в крови никогда не облегчал боль или чувство вины, он просто помогал ему продолжать дышать без приступов паники в те ночи, когда он хотел почувствовать полную тяжесть всего, что произошло из-за него. Он позволял ему писать сообщения, которым никогда не суждено было быть отправленными. Алкоголь позволял Вилле обхватить себя руками и плакать, не беспокоясь о том, что он плачет слишком громко и его могут услышать. Симону: Мы можем поговорить? Удалено. Симону: Я ужасно скучаю по тебе. Удалено. Симону: Пожалуйста Удалено. Дорогой Эрик, Думаю, что уйти от Симона было вторым худшим поступком в моей жизни. Первым — сказать тебе, чтобы ты вел эту долбанную машину быстрее.