2
28 февраля 2022 г., 20:00
«Холодно в аду, нечем дышать на небесах,
Вселенной больше нет, но я о ней зачем-то помню».
Последнее, чего Олег ожидает, это… вот этого. Он возвращается в Питер ранним утром, еще когда даже солнце не светит. В городе царит ночная тишина, мосты только-только открыли движение транспорту. Сонный, не соображающий ничего после долгой, изматывающей дороги, заруливает сначала к себе на квартиру, проводит там пару часов в полудреме и час — в душе, надолго не задерживается — ему не до отдыха. Олег спешит, успевает только еще переодеться и побриться перед выходом, и оставаться в пустой, пропахшей пылью квартире нет ни желания, ни смысла. Денег, которые у него сейчас есть наличными, тратить на такси неразумно, а пешком слишком долго, — Олег скрепя зубы садится на метро и едет практически до центра, знает — если не найдет там, единственное другое место точно не окажется ошибочным. Он найдет, обязательно найдет, и мозг даже не предвидит любого другого исхода ситуации. Олег старается не думать о том, что увидит Сережу спустя столько лет: сердце от этой мысли каждый раз как по часам больно сжимается, отправляя отдачу во все эфемерно ноющие до сих пор шрамы от пуль в Сирии — и только действует по строго намеченной цели, не представляя, что будет дальше. Направляется из точки А в точку Б — как в очередном задании, не касающегося его лично, как в ходе операции алгоритмом из логичных и последовательных действий. Перелет, такси, квартира, башня, Сережа — и половину из этого Олег уже прошел. Нет, Олег совсем не думает, какой будет их встреча — понимает, что реальность уж точно будет далека от всех возможных и невозможных фантазий. Но даже в самом худшем кошмаре он не ждет того, что произошло на деле. Когда он подъезжает к башне и Марго, искусственный интеллект (когда Олег только уезжал три года назад, она была лишь строчками в огромном коде, и это заставило сердце сжаться от гордости за родного человека), беспрекословно пропускает его внутрь с радостным «рада, что вы наконец вернулись, Олег! Давно вас не было. Сергей еще спит», — Олег чувствует, вот только сейчас чувствует, как его начинает мутить. До этого он не думал — запрещал себе думать — а сейчас осознание накрывает огромной волной, затапливая последние крохи привыкшего к однообразию разума. Они с Сережей не виделись столько лет, даже не списывались — Олег понятия не имел, как он отреагирует на внезапно вернувшегося… кого? уже… бывшего? С другой стороны, Олег имеет доступ к квартире в этой огромной башне, и вряд ли Сергей Разумовский, ставший знаменитостью во всем мире, миллиардер и филантроп, не проверял и не изменял списки допущенных до святая святых. И только эта мысль обнадеживает и позволяет зайти в лифт. А дальше… Олег снова действует механически, а не трезвым разумом, потому что стоит только оказаться в просторной квартире, в которой сразу чувствуется такой родной, не позабытый запах, по которому Олег до защемления в сердце скучал и о котором думал постоянно, то отказывает буквально все. Переполняющие эмоции вины вперемешку с желанием увидеть и обнять прямо сейчас перевешивают здравый рассудок. И приходит мандраж — они еще даже не виделись, Олег рванул и оказался в башне сразу, как приехал, и ему все еще кажется, что это сон или предсмертная дрема — самое счастливое видение перед тем, как умереть. Полы под ногами и ковер кажутся чем-то ненастоящим, запах духов и шампуня в воздухе — за годы Сережа так их и не изменил — и то и дело попадающиеся на глаза знакомые предметы мебели заставляют останавливаться и рассматривать все, как в первый раз, буквально на каждом шагу. Спальня Сережи — дверь в нее сейчас прикрыта — манит красной тряпкой. Марго сказала, Сережа спит. Он здесь, буквально в нескольких метрах, после стольких лет, так рядом… Олег так и не заходит — не находит в себе сил. И не хочет напугать. Он думает остаться в гостиной или вообще выйти и подождать снаружи, и попросить Марго сначала разбудить Сергея, и только тогда… Понимает — не сможет уйти. От одного представления о том, что придется подойти к лифту, ноги прирастают к полу. Ни туда, ни сюда, а в груди все сильнее сворачивается нечто неприятно свербящее, зовущее уйти отсюда и не возвращаться. Олег чуть позже понимает — страх. Давно он его не чувствовал — обычно только зарождающееся и липкое чувство перебивал собой адреналин. Тогда Олег делает единственное, что помогает убить время и ненамного забыть о шторме внутри — идет на кухню. А дальше… приятный сон оборачивается кошмаром. Слишком быстрым, сумбурным и режущим остро заточенным кинжалом, вспарывающим грудную клетку — Олег приходит в себя только когда оказывается от башни в километре пешего хода. Держащим в руках третью по счету скуренную сигарету. Сережа… когда он только увидел его, такого красивого, в дверях… сознание помутилось. Мокрые от душа волосы, немного сонные глаза, веснушки на щеках, трогательно спадающий с плеча халатик, едва достающий до колен… Олег просто не сдержался. А в следующую секунду и все остальное время после — испуганный, ошарашенный и как будто совершенно чужой взгляд — и паника. Она забралась даже не ножом, а иглой, проткнула самое сердце и оставила дыру размером с игольное ушко. Олег смотрит на темный асфальт под ногами, сбрасывает едва заметным движением пальцев пепел вниз и не может понять, что только что произошло. Почему это произошло. Это что, шутка такая? Сережа его не помнит. Смотрит в глаза — и не узнает. Как будто первый раз в жизни видит, как будто не было тех лет, как будто… он совершенно чужой незнакомый человек, непонятно каким образом оказавшийся у него дома. Сережа его, Олега, забыл — или просто вспоминать не хочет. И он понятия не имеет, что теперь делать.***
Весь следующий день и день после Сережа остается в башне, в офисе, не спускаясь даже на нижние этажи. Запирается, закрыв доступ всем (даже Игорю, но тот и не звонил с того вечера, заработавшись), и сидит над кодом, перепроверяя все системы на предмет ошибок. Только вот как пристально ни проверяй, сколько раз диагностику ни проводи — ошибок нет и не было, и дело не во взбунтовавшейся системе безопасности, а в неразумии самого Сережи — другого объяснения попросту нет. Единственное, что Сергей выяснил тем же днем, так это то, что он и вправду ввел имя Олега Волкова в список непонятно по какой причине — и сам виноват в том, что произошло. И на самом деле, это заставляет успокоиться — по крайней мере, к нему домой больше никто не может и не сможет пробраться без его ведома, Марго теперь должна предупреждать, будить и отвлекать его всякий раз, если порог офиса пересечет человек, а охране было дано указание получше проверять пропуска на входе в башню. И когда с данной рутиной было покончено, тогда-то и пришла нервозность — к вечеру Сережа снова вернулся памятью в утро и содрогнулся от одной мысли о том, что могло бы произойти. Ведь по сути, этот человек так свободно и спокойно разгуливал по его квартире, орудовал на кухне, даже мог в спальню зайти… Судя по тому, какой силы был этот поцелуй (от которого у Сережи потом еще с полчаса покалывало губы) — дрожь страха пошла по телу от мысли, что могло бы быть, если бы этот Олег был бы посмелее и по-напористее. Ведь Сережа спал и даже не закрыл дверь в спальню. И все же, к вечеру, а затем и к ночи (почти весь день Сережа упорно старался игнорировать эти мысли) подступает непонятное состояние, которое начинает мешать делать абсолютно все: перепроверив сигнализацию уже раз пять, Сергей, лежа в своей кровати и пытаясь уснуть уже третий час кряду, начинает думать. И не смыкает глаз почти до самого утра, потому что чем дальше в своих предположениях заходит мозг, тем все сильнее и сильнее отгоняется сон. Его не остается ни в одном глазу, когда Сережа, наконец, формулирует все, что вертится, в одно-единственное предположение: Ему совсем не нравится то, о чем этот Олег говорил утром — потому что вряд ли бы журналист начал нести такую околесицу, в этом выводе он точно поспешил. Нет, не стал бы — придумал что-нибудь поубедительнее. А вот то, что говорил Олег… в глубине души от слов зарождается зернышко, и начало его прорастания пропустить невозможно, так и чувствуется шевеление сомнений внутри. Оно задевает органы и приносит боль — отчего-то прямо в области сердца и в голове — и легче не становится даже от принятия таблеток. Снова приходит мысль, что это потому, что он что-то забыл и что нужно поговорить об этом с доктором — а остальное Сергей насильно отгоняет на задний план. Как оказалось, не вышло, даже постаравшись — к утру, смяв все простыни своим ерзаньем, Сережа сонно поворачивает в сторону телефона голову и тянется отвлечься на новостную ленту. И возвращается снова и снова — потому как образ человека, несущего на первый взгляд полную белиберду, отказывается выходить из головы. Олег Волков смотрел очень… тепло — даже когда разглядывал так жадно и голодно, даже когда вызывал одним своим видом напряжение и страх. Что-то в нем не давало покоя — то, что он говорил, что делал, особенно, как смотрел. И к утру Сережа успел даже изменить собственное мнение — в конце концов ведь все обошлось. Конфликт улажен, их больше, кроме не случившегося соития, ничего не связывает, и все же… Такое чувство, что связывает — подозрения накапливаются с каждым часом, как Сережа снова и снова пытается это отрицать. К середине второго дня он не выдерживает больше работы в одиночестве и решается, наконец, поговорить. Только не с Рубинштейном, а с Игорем. Хотя бы потому, что тот Олега видел и вряд ли бы позволил ему остаться, так что стоило бы для начала узнать — какого, собственно, черта он позволил Сереже по пьяни ввести чужое имя в список. Марго бы ведь точно ему об этом сказала — иначе и быть не могло. Отвечает Игорь не сразу, но на деле оказывается, что сейчас он не работает, а обедает — снова шавухой в ларьке недалеко от дома — и выудить его в ресторан оказывается задачей сложной, но возможной. — Серег, ты ж знаешь, я эти твои выебоны терпеть не могу, — звучит в динамике телефона не очень слышно. Сколько раз Сережа предлагал подарить ему нормальный телефон вместо этого доисторического кирпича, не слышно же ничерта, фонит и трещит так, что уши вянут. — Давай заеду? — Я устал в башне сидеть, — почти что канючит Сережа ему в ответ. — Выйдем, развеемся, и нам правда нужно поговорить, Игорь. И это не телефонный разговор. Тон Игоря в ответе на это сразу же серьезнеет — и за это Сережа ему благодарен. Всякий раз, когда что-то подобное происходит (хотя именно эта ситуация уж совсем из ряда вон выходящая), Игорь отбрасывает все шуточки в сторону и правда соглашается. И Сережа до сих пор понятия не имеет, каким образом он его заслужил — за что? Он практически уверен, что если бы не Гром, то последние годы для Сергея Разумовского стали бы если не последними, то уж точно очень, очень сложными. Они с Игорем встречаются вечером в небольшом ресторанчике недалеко от башни. Ехать куда-то дальше совсем не хочется, да и место хорошее и знакомое, и главное — особенно для Игоря, который категорически отказывался принимать то, что платить за счет будет Сергей — недорогое. На каждое «я позвал, значит я угощаю, Игорь» Гром всякий раз смотрел так, что становилось не по себе и казалось, что тарелка с едой или стакан с водой точно сейчас опрокинутся на Сережину голову. — Я не понимаю, что происходит, Игорь. В ресторане не так людно, чтобы бояться говорить вслух, но Сережа все равно шепчет. Блюдо, что ему принесли минут десять назад, остается нетронутым — что нельзя сказать о пустом бокале вина, который уже наполнен в третий раз. Игорь в какой-то момент и вовсе откладывает полупустую бутылку подальше — с тихим «с тебя хватит» и осуждающим прищуром во взгляде. Сергей не спорит. Сережа залпом допивает скудные остатки полусухого, нервно откладывает бокал туда же — в сторону — и складывает руки в замок. А они только пришли и даже не подошли к главному — зачем, собственно, он вызвонил Игоря. — Угу, — вместо какого-то внятного ответа говорит Игорь. — То есть хочешь сказать, что ты сорвал меня с дежурства в ресторан, — медленно тянет он, не отводя взгляда, и Сережа, не дослушав, кивает. — Чтобы рассказать, как мужик, с которым ты чуть не поебался в туалете позавчера вечером, оказывается, имеет доступ к твоей квартире? — Да, — Сережа кивает, уводя взгляд на сцепленные пальцы. — И я понятия не имею, как. То есть, — поправляется он быстро, как видит, что взгляд Игоря стекленеет (еще пара секунд, и он бы самолично пошел искать этого парня, а допустить этого было нельзя), — я проверил, и никаких сбоев в программе нет, и Марго подтвердила, что это я сам ввел его имя в список. Но я не помню. Не помню, как и когда. — Он делает паузу и поднимает на Игоря взгляд. — Так что я подумал, может, это тогда… Игорь перебивает его, и от ответа Сережа замирает и моргает непонимающе: — При мне ты никого не добавлял, — говорит Игорь. — Да и когда я тебя забрал, то тот парень был бухой в стельку, вряд ли бы вернулся. Я проследил, чтобы никого не было в башне. А потом его взгляд меняется, Сережа знает это выражение лица, в этот момент к Игорю приходят в голову новые мысли и идеи и он начинает думать и рассуждать, строить теории. И оказывается прав, Игорь и правда что-то сообразил: — Ты вообще уверен, что это тот парень, Серег? — спрашивает Игорь, и у Сережи от одной этой фразы проходится табун ледяных мурашек по спине. Он замирает на стуле изваянием и не двигается ни на миллиметр. — Откуда бы ты знал его имя? С чего бы тебе пришло в голову его записать и как бы ты нашел его ночью, если он был не в башне? Он же не оставлял тебе номер? Ты уверен, что не знаешь, кто это, и что это не сбой? Любую программу можно взломать. — Только не эту, — единственное, что удается произнести едва ворочающимся языком. Только не эту — Марго бы дала знать, если бы была сторонняя попытка войти в систему и изменить что-то в коде безопасности. Сережа слишком долго и кропотливо работал над этим, слишком много тестов проводил, чтобы к этому прийти, заказывал взломы на себя самого у самых сильных программистов по стране и не только — ни единой осечки. А Олег Волков вовсе не выглядел как человек, который разбирается в этом; скорее как человек, для которого питон — это только животное. Не выдержав, Сережа поднимается, — вскидывает руку и качает головой на всколыхнувшегося Игоря, делает шаг в сторону и говорит что-то тихо о том, что сейчас вернется. — Серег… — Я на пять минут, руки помыть. — И даже телефон оставляет на столе, показывая, что сбегать никуда не собирается, и сбегает в сторону туалета. В комнате пусто, ни одного человека нет, даже кабинки все открыты — Сергей облегченно выдыхает и подходит к зеркалу, склоняется над раковиной и пускает воду. А после зачерпывает немного — и умывает лицо, мотает себе самому головой на приходящие волнами мысли. Да не может этого быть. Сережа не знает никакого Олега Волкова — его нет, да и не было никогда, и Сережа ведь не мог просто взять и вычеркнуть человека из своей жизни, перестав помнить о нем хоть что-то? Не мог ведь? Этому точно должно найтись логичное объяснение — ладно, если это не тот парень с вечеринки, значит, кто-то другой. Сколько раз Игорь запрещал ему ходить в клубы и сколько раз Сережа, перепив, ехал туда все равно (за что потом очень, очень стыдно) — Марго, правда, умница, потом сразу брала ситуацию в свои руки. Сережа так ненавидит не контролировать самого себя в такие моменты, но поделать с собой ничего не может, побочный эффект от таблеток ослабляет волю и заставляет творить что-то безумное даже трезвым — и если однажды Игорь уйдет, то… Так, он вообще сейчас не об этом должен думать. Сережа снова плещет водой себе в лицо, старается не намочить рубашку и поднимается, глядя на руки, что в свете комнатных ламп кажутся слишком бледными и желтоватыми, с проступающими синими прожилками вен. А потом он вскидывает голову, краем глаза замечая движение в зеркале — и в горле спазмом сдавливает непрозвучавший вскрик. Потому что Олег Волков — самый настоящий, он не может быть видением или сном (правда же? он же не сходит с ума?) стоит сейчас за спиной непонятно сколько времени и смотрит. Когда Сергей разворачивается быстро и резко, больно вписываясь поясницей в бок раковины, Олег Волков никуда не исчезает. Напротив, он делает шаг вперед, дальше от входной двери и ближе к Сереже — и Сережа, вскрикивая, отталкивается назад, к стене напротив. Ситуация повторяется — только вот теперь они не в башне. — Сереж, давай поговорим, ладно? — произносит Олег Волков, останавливаясь почти сразу, как видит реакцию. И руки — обе — держит вытянутыми и пустыми, что исключает возможность того, что он может что-то прятать. А Сережа, идиот, оставил телефон на столе — и Игорю… Игорь, точно. — Ты еще и преследуешь меня? — почти что выплевывает, старается сделать голос поувереннее, только вот ничерта не выходит, тон срывается на последнем слоге. — Подойдешь, и я заору, учти. — Сам вскидывает в предупреждении руку. Сердце колотится — и забываются все предположения, которые Сережа делал до этого. Потому что то, что Олег Волков, черт возьми, начал его преследовать, исключает вообще любые другие эмоции, кроме страха и ужаса — как долго он за ним наблюдает? И зачем? Это совсем нездоровая хрень, думает Сережа — и становится плевать, знакомы они были до этого или нет. — Я просто хочу поговорить, ладно? — примирительно вскидывает выше руки Олег, как под прицелом пистолета. Видно, как нервно дергается жилка у него на шее. — Просто поговорить, Сережа, я обещаю, я ничего тебе не сделаю, клянусь. Просто выслушай… — За моим столом в ресторане сидит полицейский, — перебивает Сережа угрожающе и вскидывает осторожный взгляд на дверь, и, черт, она находится прямо у Олега Волкова за спиной, и прошмыгнуть не получится. Если только не ударить чем, но и предметов рядом никаких нет, так что… — И если меня не будет в течение двух минут, он пойдет за мной. Уходи. — Я не хотел тебя пугать. Клянусь, Серый… Сергей, я случайно увидел тебя, — настойчиво продолжает Олег Волков, и Сережа даже подвисает от наглости: нет, он что, серьезно?! — Черт, не надо было подходить сейчас, — и он выдыхает, прикрывает на несколько мгновений глаза, и всем телом как будто сутулится и съеживается, хотя в действительности продолжает держать спину ровно. Сережа подвисает — голос у Олега Волкова на последней фразе кажется таким… измученным, что даже настороженность немного начинает испаряться. Совсем немного, но этого достаточно, чтобы выдохнуть. — Зачем ты преследуешь меня? — все же повторяет Сережа свой вопрос тише. Что ж, это не самый удачный момент для разговора, но другой вряд ли представится, а узнать, почему же Олег Волков ведет себя так (если он, конечно, скажет правду), хочется. Олег поднимает на него взгляд — и столько боли Сережа в другом человеке, кажется, еще не видел, — и это тоже заставляет подуспокоиться. — Я не преследовал. В смысле… — поправляет сам себя и шумно выдыхает, опуская взгляд в пол. Челка падает на лоб, сдвигается и вдруг обнажает шрам на виске, заметный даже с противоположного конца этой небольшой комнаты. И Сереже становится труднее дышать — при взгляде на шрам голову простреливает секундной вспышкой боли, но она проходит так же внезапно, как и появляется. — Я увидел тебя. И захотел поговорить. Просто… чтобы ты выслушал меня. Пять минут, Сереж, о большем не прошу. — И Олег Волков снова смотрит глаза в глаза. У Сережи нет никаких оснований верить этому человеку — он и не должен. По-хорошему, он обязан сейчас вернуться к Игорю, буквально сбежать к нему, рассказать все и попросить о помощи (иначе Игорь потом пропишет ему таких словесных пиздюлей, что мало не покажется). По-хорошему он должен не верить этому человеку ни на грамм — хотя бы потому, что тот в первую их встречу накинулся на него, как бешеный, хозяйничал у него в квартире, как дома (Сережа так и не решился съесть ту шарлотку, черт ее знает, из чего она), и в принципе вел себя очень странно. Но с другой стороны все могло оказаться совсем не так, как кажется Сереже — и как же ему это выяснить, если не слушать единственного человека, кто может… хоть как-то пролить свет на все происходящее? Сережа сглатывает и медленно кивает, настороженно отходя еще на один шаг, прежде чем ответить: — У тебя пять минут. Но ты знаешь, меня ждут, — и кивает в сторону двери. Олег Волков выглядит так, будто Сережа только что дал ему пощечину с размаху, со всей силы, так, чтобы след остался — но кивает послушно и начинает говорить, не сдвигаясь вперед ни на шаг. — Я… я не знаю, что произошло, и ты, скорее всего, посчитаешь это бредом сейчас, но, Сереж, мы знакомы, правда знакомы, и очень давно. Я… я Олег Волков, — зачем-то повторяет он, хотя Сережа и так это знает. Ему становится даже интересно вдруг, что он сейчас скажет — все-таки их знакомство произошло в клубе или еще где-то? Сережа точно в тот момент был пьяным, в этом он уверен, — иначе он бы его не забыл. Никакие анализы не показывали, что Сережа страдает потерей памяти. Совсем другое было то, что сам Сергей не мог понять, что же он все-таки… забыл — о чем говорил Игорю. Но это уж точно был не человек — неа, нет, человека забыть невозможно, никакого, он бы в любом случае остался или это бы заметили врачи. Так ведь? А потом Сережа замирает изваянием, пригвожденный и вдолбленный в плитку пола, когда слышит: — И мы дружили с детства, с детдома, — говорит Олег Волков после небольшой паузы, в которую собирался с мыслями. — И в школе за одной партой сидели, и в вуз поступили, всю жизнь вместе, — произносит он буквально на одном выдохе, смотря с такой надеждой, что Сережа не может не думать, что вруны так никогда не смотрят. Если бы Олег Волков ему нагло врал, он бы не смотрел так пристально, с надеждой и страхом, ища узнавание во взгляде. Но поверить в это Сережа все равно не может: реальность ударяет, как обухом по ушам, и даже колени подкашиваются, становятся ватными, в голове — очередная из ниоткуда взявшаяся вспышка боли, разрастающаяся в мигрень, и пелена перед глазами. — Нет. Нет, это не правда, — слышит он издалека собственный голос. — Ты… я не знаю, не понимаю, как, но ты забыл меня, так? Не можешь вспомнить? У тебя была какая-то травма, амнезия? — Олег Волков выдыхает и мотает головой, перебивая сам себя. — Так или иначе, мы всю жизнь знакомы, Сережа, я же еще в армию ушел, а ты остался, мы… поругались тогда. Сережа видит — он ведь очень внимательно следит за каждым движением человека напротив, так что видит — Олег силится сделать шаг вперед, маленький и один, но буквально в последнюю секунду одергивает себя. И смотрит с надеждой — будто вот сейчас Сережа моргнет, протянет долгое «ааа, да, точно, ты же тот самый…» и кинется к нему в объятия — но этого не происходит. Сережа все еще понятия не имеет, кто такой этот Олег Волков и почему он говорит на первый взгляд полнейший бред — а мигрень бьет все сильнее. Но надо быть помягче — он неожиданно успокаивается и даже расслабляется, понимая вдруг: Олег ему и правда ничего не сделает. Он смотрит, стоит, выглядит так, что даже в голове не вяжется, что он может начать творить что-то плохое. Вон, даже не подходит. Олег Волков думает, что они… кто, близкие? Значит, близкому он точно ничего не сделает. Сережа силится мягко, сочувственно улыбнуться, вдыхает громко и облегченно воздух, и медленно кивает, давая понять, что выслушал все внимательно: — Послушай… это все может быть какая-то ошибка. Я правда не знаю, кто ты такой, и… мне очень жаль, что я ничем не могу тебе помочь, — произносит Сережа искренне, и даже делает осторожный шажок вперед. — И я уж точно не страдаю потерей памяти, — улыбается, а мысль в голове мелькает невзначай: «из всего моего букета этого уж точно там нет, даже врач подтвердил». — Быть… быть может, ты меня с кем-то спутал? По лицу напротив проходит тень. Олег не двигается, только голову чуть клонит, поджимает губы — но Сережа делает еще один шаг вперед. Уже не боится, это в первые пару минут был испуг. Даже если Олег Волков его и преследовал, то точно должен понять, что зря, и отстать — потому что это Сережа попросту не тот, кто ему нужен. С собственными проблемами Разумовский планирует разобраться потом. — Сережа Разумовский, — говорит Олег тихо, и Сергей вздрагивает: очень странным звучит тон Олега Волкова. — Ты в пять лет попал в детдом, мы с тобой сразу познакомились. Постоянно таскал свой фиолетовый свитер, с совой, он тебе огромный сначала был, — и каждое слово немного тише предыдущего. Сам Олег решается сделать шаг вперед и останавливается прямо напротив. Взгляд Сережи бегает по чужому лицу, хочется зажмурится от усилившейся боли в голове — да что ж такое, третий бокал явно был лишним. Олег говорит, казалось бы, факты, которые есть в общем доступе, только вот… Пока не упоминает свитер — и Сережа распахивает глаза, силясь понять, откуда… — У тебя есть шрам, — выдыхает Олег, смотрит так, что отвести взгляд невозможно. — Ниже спины, на пояснице, а еще на бедре, и на коленке тоже, они маленькие, от того, что ты по деревьям лазил и упал пару раз, — так быстро, будто боится, что его выгонят прямо сейчас. Почему в комнату никто не заходит? Никто не мешает и не отвлекает, ни один человек. Почему Олег Волков знает про… в голове не сходится картинка и мутнеет в глазах. — Твой любимый художник — Боттичелли, ты мне в школе все уши про Венеру прожужжал, мы с тобой так хотели накопить денег и поехать на выставку его картин. Ты терпеть не можешь рок, но постоянно слушал его со мной, и в гардеробе у тебя постоянно были футболки с принтами групп, потому что… — Олег выдыхает шумно. — Хватит, — пресекает Сережа, но выходит это слишком тихо. — У меня еще есть время, — спорит Олег Волков. — У тебя веснушки высыпают каждое лето и есть витилиго на руках, которое ты постоянно прячешь, — говорит он, и это… это добивает контрольным. Потому что об этом не может знать никто — веснушки еще ладно, но руки… Сережа отшатывается назад, смотря на Олега Волкова снова уже не как на чужого, пытаясь понять, что, черт возьми, произошло. Как… нет, он не мог забыть, как вообще можно забыть человека? Снова возвращается к ранее прозвучавшим мыслям. Откуда Олег столько о нем знает…? — Сережа, если ты… если ты хоть на секунду, — продолжает Олег, прожигая взглядом. — Хотя бы в глубине души чувствуешь, что это правда и что я не вру, что ты забыл, то… дай мне шанс. Все исправить, — он тянется в карман и в следующую секунду достает оттуда смятую бумажку. Протягивает — и Сережа, не подумав ни секунды, берет — сжимает крепко в руках. На бумаге написан номер телефона. — Только об одном прошу, подумай об этом, ладно? Если… если не захочешь, можешь не звонить, но… — он замирает, словно заставляя себя замолчать и не говорить того, что хочет. — Если ты все же сомневаешься и чувствуешь, что что-то не так, то я буду ждать. И вот только теперь он заканчивает — и отстраняется, всем видом показывая, что сказать ему больше нечего. Спина — неестественно прямая, губы поджаты, взгляд — болезненно-пустой, но Сережа откуда-то (то ли подсознанием, то ли просто хорошо читает этого человека (почему так хорошо?)) знает и видит там затаенную надежду. И боль, да. Олег не ждет ответа и разворачивается, уходит, двигается быстро, силится не оборачиваться — и почти что сталкивается в дверях с Игорем. Смотрит на него, встречается тяжелым взглядом, внутренне напрягается — Сережа все еще его читает — но, ничего не говоря, уходит быстро. Сергей остается стоять в центре комнаты, сжимая в руках клочок бумаги с номером — в первую секунду хочется избавиться от него и не думать больше никогда, голова попросту раскалывается, весь воздух выходит из легких, и Сережа оседает вдруг, в последний момент лишь успев уцепиться за раковину. Дышать нечем. Подскочивший Игорь, говоря что-то (Сережа слышит как сквозь пелену), заваливает его на себя, включает в раковине воду и, не церемонясь, льет на лицо — становится чуть легче, и звуки снова появляются. — Кто это был? Он тебе угрожал? Серег, — зовет Игорь наверняка раз в пятый. Сережа стискивает до побеления костяшек бортик раковины и качает головой — волосы попадают на лицо. — Тогда что… — Все в порядке, Игорь. Ничего не случилось, он ничего не сделал, мы просто поговорили, — спешно перебивает. — А я просто… нельзя было мешать алкоголь с таблетками. — Тянет он кривую улыбку. Поднимает взгляд, — Игорь напряженный, готовый вот-вот сорваться с места — а Сережа просто тянется вперед и утыкается мокрым лбом в чужую рубашку. Дышит шумно, наполняя легкие воздухом. — Это тот самый, да? Олег Волков? Сережа кивает, но руки предусмотрительно стискивает на чужих плечах крепче обычного. — Он ничего не сделал, — повторяет. — Мы просто поговорили. Я… Игорь… Набирает в легкие побольше воздуха — набирается уверенности для самого себя. — Кажется, что… я забыл не просто что-то очень важное, — произносит на выдохе. И почему-то после разговора, прогремевшего только что, сомнений в Сереже почти нет. Ну не может человек так врать, ну смысла в этом никакого просто нет, да и то, что он говорил… Шрамы. Веснушки. Свитер. Витилиго и все остальное, что Олег перечислил — все это не могло врать. — Я забыл человека, Игорь, — произносит тише гораздо и поднимает на Игоря испуганный, отчаянный взгляд. Голова гудит, и от этого слезы сами по себе наворачиваются на глаза, хочется просто закрыть глаза и сделать так, чтобы боль эта прошла. — Что значит… — Игорь хмурится, соображает очень быстро, конечно, Игорь же умный и понимает все гораздо раньше, чем Сережа произносит вслух. — Я забыл. Я его не помню. Это то, что я забыл, вот, про кого я говорил, — начинает тараторить, а это уже не к добру. — Я не понимаю, не понимаю, почему, как я мог, что могло случиться, я не помню, Игорь, почему я его не помню, просто не помню, все остальное есть, а он… он… — Так, — Игорь стискивает руками плечи крепко и вздергивает, встряхивает разок, заставляя заткнуться и посмотреть на себя. — Тихо. Тихо. Мы разберемся, ладно? — Игорь, почему я его не помню, я… Олег. Олег Волков. Такое знакомое, отдаленно знакомое имя, лицо, теплый взгляд, тот поцелуй, от которого в первую секунду убежать вовсе не хотелось, этот голос, эти слова, Олег, Олег Волков, мальчик из детдома, вернувшийся солдат… И ни единого воспоминания — и вспыхнувшая болью голова. Слезы все-таки начинают идти. — Так, все, поехали, — говорит Игорь, снова включая воду. Он сам весь бледный, сам не понимает, но мысли от Сережи ускользают, заменяясь только пульсацией в голове. — Больно… голова болит. Игорь… Олег же настоящий, да? Ты видел его? — хрипит, плеская холодную воду себе в лицо. Помогает ненамного. — Видел, видел, — Игорь хмуро кивает и утирает его глаза рукавом. — Значит так, у меня сегодня останешься, понял? Я тебя одного не оставлю, так что поехали. Серега, — останавливает, смотря прямо в глаза. — Мы с тобой завтра же к твоему мозгоправу едем, понял? — Сережа кивает. — Игорь, спасибо, спасибо… голова только болит, Игорь, давай поедем… — Тихо, — снова затыкает Гром и напряженно сжимает челюсть. — Все решим, Серый. Все решим. Серый. Олег тоже назвал его Серым — и Сережей, и Сергеем один раз тоже, но… Кажется сейчас, что «Серый» голосом Олега звучало привычнее — и снова мигрень, снова вскрик боли. Мигрень проходит только тогда, когда они добираются до дома и Сережа выпивает таблетки — а вместе с ней и все мысли об Олеге Волкове, который и правда начал казаться… смутно знакомым. Перестал. А бумага с номером телефона так и осталась лежать в кармане брюк — хотя был риск того, что она вовсе могла упасть из ослабевших рук прямо на кафельный пол. Или выпасть из кармана. Или Игорь мог ее забрать — но не стал, а аккуратно запрятал поглубже, чтобы не потерялась. Сережа найдет ее на следующее утро, перебирая вещи — и в первую секунду даже не поймет, чья она. Олега Волкова.***
Из всех врачей из списка на медосмотр, который Игорю Грому обязательно было проходить ежегодно, больше всего он терпеть не мог мозгоправов — ну, еще зубных, но в сравнении это мелочи. Эти сраные психологи, психиатры и иже с ними, норовящие залезть тебе в мозг и покопаться там грязными немытыми пальцами, вытащить то, что им надо и переворошить все остальное так, что потом обратно по полочкам не разобрать — хотя должно быть наоборот, но у Игоря всегда происходит именно так — не вызывали в нем никакого доверия. Так что когда представилась возможность напрямую поговорить с врачом Сережи, Игорь не стал ее игнорировать — о, он очень давно хотел узнать, какого черта Серега платит тому уже битый год, пьет таблетки, а это нихрена не помогает. Почему-то думать о том, что все могло бы быть еще хуже, не хочется — куда уж хуже. Серега и до аварии себе на уме был, а после стал вообще отбитый. Игорь как сейчас помнит и до сих пор жалеет — он ведь мог не выходить в тот день на дежурство, у него вообще выходной был, да и Серый все звал прогуляться и проветриться, но в итоге решил остаться в башне. Решил остаться — а потом Игорю звонят из больницы, а по новостям недремлющие журналюги уже вынюхали и склепали репортаж, что, де, Сергей Разумовский выбежал на трассу в нетрезвом виде и оказался сбит легковушкой, едва успевшей снизить скорость до столкновения. Как он оказался на трассе, почему он напился, что послужило причиной, Серый не рассказал — возможно, не помнил. Именно, не помнил — пусть врачи и не ставили заключение об амнезии, а сам Сережа ссылался на нетрезвое состояние, в котором он в принципе плохо соображает… это не имеет никакого значения. Теперь, когда выясняется то, что амнезия все-таки была (а Игорь очень долго думал той ночью, откуда она могла взяться и как так они могли упустить такую огромную деталь в виде целого, мать его, человека), Игорь просто не может не быть уверенным в том, что в чем-то этот мозгоправ темнит. Или он просто шарлатан, что тоже не здорово. Так или иначе, в этот раз он хочет сам поприсутствовать на беседе Сережи с Рубинштейном — и если бы про такое свое желание он услышал от кого-то еще с месяц назад, то тогда бы этот кто-то полетел головой об асфальт за такие словечки. Но жизнь, видимо, очень любит над ним шутить. Сережа продолжает упираться чуть ли не руками и ногами даже тогда, когда они уже подъезжают к дверям частной клиники, куда Разумовский сам, один, ходит каждую неделю — а сейчас с Игорем заходить ему, видите ли, не серьезно. — Ну послушай, давай я сам, — повторяет он, мотая головой, держится за руль и категорически оказывается выходить из машины. Игорь раздраженно и показушно вздыхает. Ну, началось. — Я просто посижу рядом. Ничего делать я не собираюсь. — В прошлый раз ты так чуть не избил моего делового партнера, Игорь, — назидательным тоном начинает Сережа. — Знаешь, каких усилий мне стоило убедить его не звонить Федору Ивановичу и не… — Ну так это когда было, Серень, — Игорь затыкает его, хлопнув ладонью по колену. Сережа в ответ на это вздрагивает всем телом, дергает коленом нервно — снова-здорово — и поджимает губы. — Сейчас я никого избивать не собираюсь, — продолжает Игорь уже спокойнее и давит насилу улыбку. — Мы просто спросим, почему таблетки не помогают и что за хрень происходит, а потом… — А потом тебе не понравится его ответ и все закончится угрозой сломать ему челюсть, если он сейчас же не сотворит какую-нибудь магию, — скупо завершает Сережа чуть тише. Они стоят на парковке перед клиникой уже минут как пятнадцать, продолжая припираться, и честно говоря, Игоря это уже порядком достало. Они ведь уже говорили об этом перед тем, как поехать, да какого ж… Сережа просто волнуется, напоминает Игорь себе — просто волнуется и оттягивает момент до последнего. Хочет и одновременно боится узнать правду — это можно понять, не каждый день к тебе приходит человек и говорит, что ты, вообще-то, всю жизнь почти с ним провел. А потом забыл. А таблетки, которые ты пьешь, имеют слишком много побочек — вполне возможно, амнезия одна из них, в этом Игорь уверен процентов на семьдесят. А без таблеток никак — это даже не предположение, а факт. Каждый раз, когда Сережа пропускает прием или забывает, его хреновит так, что сам он передвигаться почти не в состоянии. Пиздец, короче — заключает Игорь про себя и предпринимает последнюю попытку договориться с Сережей словами. — Ну послушай, я просто хочу понять, что происходит, ладно? — Он вскидывает примирительно руки и смотрит очень выразительно (обычно этот взгляд на Серого всегда срабатывал). — А ты же всего не расскажешь, будто я тебя не знаю. Может, тебе вообще надо другие таблетки пить, и ты зря платишь? — Игорь! — Да что Игорь? Пошли, говорю, поговорим с твоим Рубинштейном. И Игорь больше не желает возвращаться к этой теме снова — выходит из машины первый, готов даже обойти и открыть Сереже дверь с другой стороны, если тот вдруг решит продолжить артачиться. Но это оказывается не нужным — Серый, хмурясь и определенно недовольно куксясь, выходит и идет следом. Они, в конце-концов, договорились идти вместе: Игорь не собирается бросать его на полпути. Точно так же, как и не собирается в принципе оставлять все на самотек — оставил уже, и вот, что из этого вышло. Думал, держит все под контролем, а оказалось… Оказалось, что нихрена, контролем тут и не пахло, один Олег Волков чего стоит. Стоило им пересечься там, в дверном проеме, Игорь думал даже сначала остановить его, поговорить сразу и сейчас — но отвлекся, глядя, как в замедленной съемке, что Серегу клонит вбок. Зря, наверное, не прикрикнул на Волкова и не заставил его подождать — сам бы поговорил с этим вернувшимся орлом и выяснил бы, чего тот решил объявиться спустя столько лет и где вообще пропадал. Но как-то не до того оказалось — зато Волков сам оставил контакт, номер телефона, в руке Сережи, и Игорь первое время думал сначала сам на него позвонить. Решил в этот раз не вмешиваться — нет, Сережа должен сам решиться. А Игорь разберется с Рубинштейном. И дальше все происходит очень быстро — как в кино. Мозгоправ, конечно же, оказывается не в курсе того, что к нему в этот раз приходят двое — он, бедный, даже чуть очки не роняет, когда первым к нему в кабинет скребется вовсе не бледный, как полотно, Сергей, а уверенно входит рывком двери Игорь Гром. И сходу начинает спрашивать — ксиву не достает, конечно (для нее рано (пока что)), но собирается провести допрос с пристрастием. — Какие таблетки ты даешь принимать Сергею? — первое, что он спрашивает прямо в лоб. — Игорь… — Простите, я не совсем понимаю, что… — На вопрос отвечай, — перебивает Игорь, подходит ближе, не глядя двигает стул к себе и садится напротив. — Название, все побочки. Почему Сергей не помнит детали жизни? — Игорь! Вениамин Самуилович, я все объясню! — Я… я все еще не понимаю, Сергей, кто это… я сейчас вызову полицию, вы не имеете пра… — Полиция уже здесь, — а вот сейчас пришел черед удостоверения, и Игорь, широко улыбаясь, вываливает его прямо на стол перед психиатром. Сережа на фоне позади обреченно стонет — даже если силой попытается сдвинуть, не получится. — Значит так, мразь, либо ты говоришь, что происходит и почему твои таблетки делают только хуже, либо… — ИГОРЬ! — …либо тебе будет плохо, — договаривает Игорь. — Почему к нему врывается человек, которого он понимает, что не помнит, а от этих колес только болит голова? — Господи, Игорь… как вас по отчеству, послушайте, пожалуйста, — на удивление, Рубинштейн очень быстро успокаивается и вскидывает примирительно руки (ну а еще бы, мозгоправ хренов, сейчас докапываться начнет). — Я так понимаю, вы… друг Сергея, но поймите, детали истории болезни разглашать я не имею права, и буду беседовать обо всем случившимся только с самим Сергеем, — и он вскидывает на Сережу непроницаемый взгляд, будто намекающий, чтобы тот все сейчас прекратил. О, нет, Игорь не прекратит. — Слушай, ты мне хрень эту в уши не лей, — хочется встать и почесать кулаки, только вот он же Сереге обещал, что просто поговорит. Как бы уже ни хотелось вломить этому врачу — у Игоря чуйка очень, очень хорошая на людей, и вот эта рожа сейчас кажется очень подозрительной, увертливой и скользкой. Мерзкий тип. Как Серый вообще к нему ходит? — Серега здесь, в его присутствии можешь хоть что распиздеть. Давай, — Игорь кивает, но больше с места не сдвигается. — И руку с кнопки убери, я вижу, не надо тут охраны, я еще ничего не делаю. Но нажмешь, сделаю, охрана не успеет подойти. Уяснил? Врач сглатывает и медленно кивает — и возвращает руку на стол. — Игорь, пожалуйста, давай просто уйдем, ну что ж ты творишь… — Серега все никак не успокаивается и, хоть и говорит тихо, все равно привлекает их внимание. — Все в порядке, Сережа, — вдруг говорит Рубинштейн изменившимся голосом. Проняло, видимо. Он улыбается, кивает на второй стул приглашающе — и Игорь удовлетворенно кивает. Ну вот, пошла беседа. А то «охрану вызову», «говорить не буду». Сразу бы так. — Значит… — и все же тот явно чувствует себя не в своей тарелке. — Значит, вы стали замечать, что в вашей жизни чего-то не достает, Сергей? Вы кого-то забыли, но тут этот человек снова появился? Игорь только мельком косит взгляд в сторону — Сережиного лица не видит, то все занавешено волосами, только проскальзывают красные кончики ушей и такая же красная шея. Сережа кивает. — Я… признаться честно, — Рубинштейн делает прерывистый вдох и внимательно, но недолго, смотрит на Игоря. Уводит взгляд тут же, стоит ему повернуться. — У меня были подозрения, но без доказательств, сами понимаете, ничего делать я не могу. А вы не подавали больше никаких других признаков того, что амнезия у вас все-таки есть. Поймите… — тут его голос, кажется, чуть смелеет. — Память — это тончайшая материя, особенно ваша, я уже говорил, что ваш мозг очень сложен, Сергей. И если произошел в вашей памяти какой-то сбой, он может быть либо не особо большим, либо огромным, но он всегда, всегда важен. В вашем же случае еще на первых с вами занятиях я заметил интереснейший феномен… но не придал в первое время ему большого внимания. «Говорит вроде много, а на деле вода какая-то», — думает Игорь, хмурясь с каждым словом все сильнее. А еще ему не нравится, с каким выражением лица тот все это произносит. Как и некоторые отдельные словосочетания. Игорь хочет спихнуть это на профдеформацию и паранойю, только вот не получается — он ясно видит, как всякий раз на слове «интереснейший» и «необычный» глаза у Рубинштейна словно загораются. — Вы уже тогда не хотели говорить о чем-то, вы никогда не упоминали, что страдаете провалами в памяти, и откуда же мне было… Во всяком случае, — врач разводит руками. — Ваш друг не прав, когда сказал, что таблетки бесполезны. Поверьте, именно ваше эмоциональное и моральное состояние стали причиной того, что ваш мозг блокирует воспоминания. Быть может, этот человек связан с аварией, — говорит он вкрадчиво. — Но так или иначе, вам нельзя переставать пить препараты. Ваш случай настолько же уникален, насколько и чрезвычайно интересен и необычен, и… Давайте так, мы с вами пересмотрим методику, я выпишу новый рецепт, и мы начнем медленно разбираться с тем, что случилось в вашем прошлом… Тут Рубинштейн тянется к ручке и пустому листу бумаги — Игорь внимательно следит за движениями. Сережа послушно кивает. — Будет здорово, если вы останетесь здесь на некоторое время, Сергей, — говорит он спустя паузу, и на этой фразе Игорь резко вскидывает голову. — Проведем тесты, сделаем МРТ, поговорим с вами… в приватной обстановке. Пара дней, не больше, просто чтобы понять, с чем мы имеем дело. Если я прав, и ваш мозг и правда сначала блокировал что-то, а затем и вовсе после аварии исключил это из жизни, то, не побоюсь это сказать, мы имеем дело с удивительными возможностями и особенностями вашей личности, которая сама решает, какие моменты из вашей памяти скрыть, а какие… — Так, хорош, — перебивает Игорь, когда до него доходит, что перестает понимать уже хоть что-либо. Рубинштейн тут же замирает — и смотрит, расширив слегка глаза, будто вовсе забыл, что Гром тут, вообще-то, не предмет мебели. — Колеса другие пропишите, — поясняет Игорь причину своего вмешательства. Кивает на бумагу на столе, поднимает в ожидании брови. — Чтобы голова не болела. Дальше мы сами разберемся, никаких «остаться». — Послушайте… — Рубинштейн хмурится. Он хмурится, а во взгляде Игорь словно как ножом перед глазами читает холодную ярость. Не понял… — Игорь, что ты творишь… — шипит Сережа. — Не собираюсь я слушать, — произносит Гром громче. — Сергей тут не останется, проводи свои эксперименты на ком другом, хренов Айболит, — а после фыркает, поднимаясь. — Нахуй пошел со своими таблетками. В ярости теперь он. Вот же… сука. Мозг, как обычно в таких ситуациях, срабатывает быстрее, чем все остальное — Игорь думает, думает и приходит к выводу почти за секунду после того брошенного мозгоправом взгляда, что нихрена… нихрена ведь тут про Сережу не думают. Все это время, весь год, пока Гром наивно думает, что Сережке тут помогают, на деле… А Сережа, дурак, верит. «Интереснейший феномен», «уникальный случай», ага, знает Игорь таких — по подпольным шарашкам сколько ловил. Крыса лабораторная. Игорь стискивает кулаки, чувствует, как перед глазами кроваво-красным расползается пелена злости, и только в последнее мгновение берет себя в руки. Тянет Разумовского с кресла на пол — дышать становится нечем, больничный запах Игорь и так терпеть не может, а сейчас еще хуже становится. Если он останется тут еще на пару минут, полицию и правда придется вызвать — честное слово, Игорь въебет этому мерзкому докторишке так, что мало не покажется. Сережа что-то лепечет, когда Игорь вытягивает его из кабинета и тащит по лестнице, игнорируя вопросы Рубинштейна, выбежавшего следом — тянет, пытается остановить, продолжает лепетать и громко повторять имя, только вот Гром игнорирует. До тех пор, пока они не оказываются на свежем воздухе, и Игорь, наконец, не останавливается, и Сережа, до этого идущий чуть позади, с силой не впечатывается в его бок. — Игорь, какого черта ты там устроил?! — шипит Серый, то бледнея, то краснея, то вовсе зеленея. Игорь даже подвисает от этого светофора, пронесшегося перед глазами в кратчайшие сроки. Разумовский тяжело дышит, как будто марафон пробежал — оглядывается назад, видимо, думает, что сейчас из клиники повалят врачи и санитары и точно скрутят их обоих. — А ты не понял? — Игорь клонит голову. Удостоверение одновременно с этим убирает в карман, чуть на столе не забыл, заглядывает в чужие глаза. — Он тебя в больницу положить хотел, Серег, ты вообще слышал его? А то по-моему только в рот смотрел. Он тебе кто, высшая инстанция? — Игорь, он мой врач! Если он сказал, что нужно… — Тихо, — перебивает громче. — Что за хрень, это маньячелла какой-то, а не мозгоправ, кто так диалог ведет? Интересный случай и подобное, — практически выплевывает. И видит — с таким удовольствием видит, как, наконец, Сережа замирает и моргает удивленно. Как будто только что понимает. Черт, и если такое было весь год… Блять, блять! — Он не то имел ввиду, ты просто не понял, — тихо говорит Сережа. — Все он то имел, Серый. — Игорь мажет головой отрицательно. А после выдыхает, стараясь успокоиться, — и подходит ближе, прямо на улице придвигая за рыжую голову к себе и утыкая лицом в плечо. Горе-ж ты луковое, ну какого черта… — Никаких больше таблеток, — произносит уже спокойнее, взъерошивая волосы на голове. Младший братишка, которого у Игоря никогда не было, умный, но иногда такой глупый и неразумный, за которым глаз да глаз… И еще следить, чтобы никто другой конфеткой не поманил. Пиздец, вроде взрослый парень, а дите-дитем. — Нового врача найдем, понял? — Игорь кивает на клинику. — Вот чтоб без таких финтов ушами, иначе отправлю тебя к дядь Феде на огород грядки копать, лучшая психотерапия, — сжимает его плечо. И сам старается не возвращаться мыслями к только что услышанному в кабинете. Хватит уже. Хорош. Вот сейчас об этом лучше не думать. Самое главное, думает Игорь, и очень надеется оказаться правым — что он успел вовремя. Вытащил Серегу прежде, чем все стало еще хуже. Уж дальше они как-нибудь сами. И с Волковым тоже этим разберутся, и… да вообще, нормально все будет. Не хватает же, блять, Игорю Грому проблем в жизни и на работе — получите, распишитесь. Получает. Расписывается.
