Надрубленные корни

      Тревожная весть о беде в семействе Мадригаль разлетелась по Энканто прежде, чем солнце успело полностью показаться из-за гор. Неизвестно, кто заговорил об этом первым: Луиза, вышедшая копать новый колодец еще до завтрака, хотя не имела привычки работать на голодный желудок, или Долорес, такая молчаливая, что это сразу же привлекло внимание. А может быть, случайный прохожий поинтересовался у Феликса, почему он ходит как в воду опущенный в такое чудесное утро. Так или иначе, вскоре о случившемся знал весь город. И пусть Бруно не пользовался большой популярностью, никто не желал Альме тех же страданий, которые она перенесла, потеряв своего возлюбленного мужа, а потому, когда падре назначил специальную службу, церковь была забита до отказа.       Впрочем, если не учитывать это событие и заметную нервозность членов семьи Мадригаль, этот день ничем не отличался от предыдущих. Причиной тому стала Абуэла. Бледная и уставшая, она вышла из комнаты только под утро, тихим голосом велела домашним заняться привычными делами и, не став ни с кем пререкаться, ушла обратно.       — Так будет лучше, дети, — мягко промолвила Джульетта, когда команда протестующих во главе с Мирабель тихонечко вошла на кухню. — Бабушка права. Сейчас вы ничем не можете помочь, вам незачем сидеть дома и накручивать себя.       — Дети, не спорьте.       Пепа вошла на кухню и, потянувшись, налила себе чашку кофе. Увидев мать, Камило быстро опустил голову и зашарил взглядом по полу.       — Ступайте в город, — залпом опустошив половину чашки, продолжила Пепа. — Когда будут новости, мы за вами пришлем. Камило, — окликнула она и поймала сына за руку, когда дети понуро затрусили к выходу.       Мальчишка остановился как вкопанный и закусил губу, так и не осмелившись посмотреть в ответ. Вздохнув, Пепа порывисто чмокнула его в щеку и легким движением кисти подтолкнула к двери.       — Ты слишком строга с ним, — заметила Джульетта, проследив в окно за удаляющейся компанией. — Он еще ребенок.       — Уже нет, — отрезала Пепа, звякнув чашкой о блюдечко.       Затронутая тема была ей неприятна, но такова уж ее сестра. Она никогда не устраивала скандалов на людях, но вся ее мягкость и такт ничуть не мешали ей ковыряться в чужих ранах, когда никто не видел и не просил. «Прежде чем залечить нарыв, нужно его вскрыть», — так любила говорить Джульетта, прежде чем с энтузиазмом ткнуть в больное. Хотя, конечно, слух она этого никогда не произносила.       — Ему пора усвоить, что он должен отвечать за последствия своих поступков, — буркнула Пепа, с раздражением перекатывая пустую чашку по столу.       — Он не хотел ничего плохого.       Звук, с которым фарфор скребся о деревянный стол, мог довести до белого каления кого угодно, но Джульетта решила проблему одним изящным жестом, просто подлив ей кофе. Пепа недовольно поджала губы, но, по правде говоря, чувствовала, что ей жизненно необходимо взбодриться, а сделать это можно было либо с помощью кофе, либо позволив себе такую недостижимую роскошь, как крепкий и спокойный сон.       — Твой сын сам не понял, как загнал себя в ловушку, дав то глупое обещание, — продолжила Джульетта. — Он ошибся.       — Его ошибка могла стоить жизни нашему брату! Он должен был сказать, как только узнал! — вспыхнула Пепа. — Я уже потеряла Бруно на долгие десять лет, больше я такой ошибки не допущу!       — Так ты злишься из-за его ошибки или своей? — спросила вдруг Джульетта, и Пепа, захваченная врасплох, потеряла дар речи.       Буря противоречивых эмоций: негодование, обида, стыд и замешательство — захлестнули ее и слились воедино, закрутившись в грозную черную тучу, бессильно рокочущую в ответ на невинный вопрос.       — Знаешь, вот только не надо читать мне морали! — мотнув головой, огрызнулась Пепа и крутанулась на каблуках, лишь бы только не видеть сочувствующего взгляда сестры.       — Не надо так.       Голос Джульетты догнал ее у самых дверей, и Пепа, сама того не желая, остановилась, до боли сжав кулаки.       — Поговори с ним, хорошо? — мягко попросила Джульетта, не удосужившись уточнить, кого имеет в виду.       Пепа фыркнула и, так и не обернувшись, направилась к лестнице. Она была бы рада поговорить с Камило, но слишком злилась на него из-за Бруно. Что же касается брата… Воспоминания о тех страшных месяцах в детстве, будто клеймом выжженные в её в мозгу, пугали сильнее самых мрачных пророчеств. Она лишь надеялась, что им вообще представится шанс вновь сказать друг другу «привет».       Поднявшись на второй этаж, Пепа дернула дверь и тут же вжала голову в плечи, но ни Бруно, неподвижно лежащий на кровати, ни Альма, сидящая у изголовья, не обратили на шум ни малейшего внимания.       Пепа любила бывать в комнате Джульетты. Просторная и чистая, днем она была залита мягким золотистым светом, а по ночам из открытых окон доносился мелодичный стрекот сверчков, больше похожий на сказочную колыбельную. Тут всегда было тихо и спокойно, а запах лекарственных трав, благодаря которым комната напоминала мистический сад, неуловимо менялся, подстраиваясь под настроение и самочувствие хозяев и их гостей. Но сегодня все было иначе. Приятная тишина сменилась гнетущим безмолвием, а приглушенный свет вызывал лишь тревожное чувство подавленности.       Пепа вздохнула и, собравшись с духом, неслышно приблизилась к кровати.       — Мама, — негромко окликнула она, положив ладонь на плечо Абуэлы.       Альма подняла голову и, узнав дочь, улыбнулась ей уголками рта. Бледная тень самой себя, она не сказала ни слова, лишь выпустила безжизненную ладонь Бруно и коснулась руки Пепы морщинистыми пальцами. Сердце Пепы сжалось. Ей невыносимо было видеть Альму Мадригаль, эту восхитительную женщину, сильного и волевого лидера, сгорбленной, больной от тревоги. В этот момент старейшина Энканто, поднявшая с колен свою общину, была всего лишь матерью, боящейся пережить своего ребенка.       — Мама, — вновь позвала Пепа, присев рядом с креслом. — Тебе нужно отдохнуть.       — Я не устала, — прошептала Альма и стиснула ладонь Бруно, будто опасалась, что его отнимут у неё.       — Ты не спала всю ночь, — упрямо возразила Пепа, — и не ела со вчерашнего дня. Мы отправили внуков в город, как ты и хотела. Спустись на кухню, там Джульетта, она приготовит тебе что-нибудь.       Пепа погладила мать по руке, и Абуэла наконец ответила на ее взгляд. Ее глаза были сухи, но живой огонь, еще вчера ровно и уверенно горевший в глубине ее взора, едва теплился.       — Ты ничем ему не поможешь, если доведешь себя до голодного обморока. Давай, мама, хотя бы пару кусочков.       Пепа поднялась на ноги и бережно подхватила Альму под локти, помогая встать. Та покорно сделала шаг и застыла, с болью оглянувшись через плечо.       — Все будет хорошо, — пообещала Пепа, надеясь, что ее голос звучит увереннее, чем слышится ей в голове. — Я останусь тут и позову тебя, если что-то случится, обещаю.       Поколебавшись мгновение, Абуэла едва заметно кивнула дочери и, закутавшись в шаль, неторопливо покинула комнату. Дождавшись, пока дверь закроется, Пепа вздохнула и расправила складки платья. Этот нехитрый ритуал помог ей собраться с мыслями и успокоиться, прежде чем она смогла взглянуть на брата.       Ночью было легче. Тогда она хотя бы знала, что делать: нужно было остановить кровотечение, устроить Бруно поудобнее, унять лихорадочный жар, охвативший его к полуночи. Она была занята и полезна, теперь же она могла лишь беспомощно наблюдать, как он лежит на подушке, бледный и тихий, и это было страшнее, чем мучившие его бредовые галлюцинации. Приблизившись, Пепа осторожно смахнула прядь темных волос, прилипшую к исцарапанному лицу провидца, и пододвинула кресло к кровати.       — Зачем ты скрывал, estupido? — пробормотала она и прикрыла глаза, понимая, что прекрасно знает ответ на этот вопрос.       Ей потребовалось все её самообладание, чтобы заставить сгущающееся дождевое облако рассеяться. Ей безразлично было даже то, что на подушке, свернувшись калачиком и прижавшись к шее Бруно, спала белоухая крыса. По крайней мере, она была теплой, в отличие от руки своего хозяина, которую Пепа взяла в свои ладони. Брат не отозвался на её прикосновение. Его впалая грудь вздымалась так слабо, что он, казалось, едва дышал.       И все же он дышал. Обязан был! После десяти лет пряток он просто не имел права снова бросить её! Он поправится, и тогда она как следует извинится за все плохое, что говорила и думала о нём, а потом от души поколотит его, как в детстве, за то, что посмел так испугать!       Убаюканная приятными мыслями о расправе, Пепа и не заметила, как задремала. Все же треволнения прошедшей ночи оказались сильнее двух чашек кофе.       Ей снилось ясное небо и кукурузное поле, на котором они так любили играть, когда были маленькими. Пепа считала до трех и бросалась вдогонку за братом и сестрой, а те убегали от нее с весёлым визгом. Бруно спотыкался, кубарем катился по прогретой земле, но всегда умудрялся увернуться в последний момент. Несмотря на кажущуюся неуклюжесть, он был самым проворным в их неразлучном трио. Заливисто хохоча, Пепа неслась среди взмывающих ввысь стеблей кукурузы, и тени от них перемежались с солнечными лучами, заставляющими ее щуриться и смешно морщить нос. Наконец, впереди мелькнула зеленая руана, и Пепа прыгнула за ней, даже не глядя под ноги.       — Попался! — вскричала она, поймав брата за руку.       Но Бруно не ответил ей и не шелохнулся, молча глядя вдаль. Он был другим: выше, старше, с сединой в растрепанных кудрявых волосах. Он оглянулся и посмотрел на нее сверху вниз.       — Я должен идти, — сказал он, и лицо его было серым, будто солнечные лучи проходили сквозь него.       — Не уходи, — горестно выдохнула Пепа. — Ты потеряешься. Не надо.       — Я должен, — прошептал Бруно, и голос его звучал уже будто издалека. — Это ради семьи.       — Не уходи! — закричала Пепа и распахнула глаза.       Дождь хлестал по ее лицу, смешиваясь со слезами, а она все цеплялась за призрак Бруно, не в силах его отпустить, пока смутное ощущение, что чьи-то пальцы сжимают ее ладонь в ответ, не выдернуло ее из сна.       — Я никуда не собираюсь, — донеслось до нее сквозь шум в ушах. — Только отпусти, пожалуйста, мою руку, пока не сломала.       Пепа моргнула, пытаясь унять бешено колотящееся в груди сердце.       — Господи, сис, мои кости! Я серьезно, — простонал Бруно.       Тряхнув мокрой головой, Пепа опустила глаза и встретилась с затуманенным взглядом, устремленным на нее из-под полуопущенных ресниц.       — Hermanito!       Осознав, наконец, что делает Бруно больно, а призрак едва ли стал бы на это жаловаться, она испуганно вскинула руки и тут же влезла ими в облако, из которого нещадно лил дождь. На полу уже скапливались лужи, по которым в панике носились ручные крысы Бруно.       — О боже мой! — пристыженно затараторила Пепа, пытаясь разогнать облако.       Впрочем, порожденное дурным сном, оно быстро развеялось, унеся с собой остатки кошмара.       — Ты очнулся! — радостно взвизгнула женщина, когда разум её окончательно прояснился. — Я позову маму!       Она вскочила с кресла, поскользнулась на натекшей луже и вдруг почувствовала, что Бруно тянет ее за подол платья. Остановившись, она успела заметить, как рука брата бессильно свесилась с кровати.       — Подожди, дай перевести дух, — пробормотал он и закрыл глаза. — Посиди со мной немного.       Зависнув на пару секунд, Пепа вздохнула, успокаиваясь, и опустилась обратно в кресло. Подхватив расслабленную руку брата, она бережно положила ее обратно на постель и с удовольствием отметила, что его кожа стала чуть теплее. Бруно все еще выглядел ужасно, а после незапланированного потопа еще и вымок до нитки. Виновато закусив губу, Пепа пошарила взглядом по комнате и, отыскав на плетеном кресле у окна тонкий шерстяной плед, укрыла им брата, повесив мокрое одеяло на изголовье кровати.       — Ты смотрела, как я сплю? — спросил вдруг Бруно, покосившись на неё одним глазом.       Пепа взглянула на циферблат висящих на стене часов.       — Только последнюю пару часов.       — А еще говорят, я жуткий!       — Ты и есть жуткий! — энергично возмутилась Пепа. — Ты десять лет наблюдал за нами в щели между досками!       Бруно фыркнул и хрипло рассмеялся, протянув сестре руку, и Пепа нежно прижалась губами к костяшкам его пальцев. Слабо кашлянув, провидец вновь затих, и на лице его появилось мучительно сосредоточенное выражение.       — Что случилось? — спросил он, немного помолчав.       — Ты не помнишь?       Бруно нахмурил брови и рассеянно погладил крысу, высунувшуюся из-за подушки.       — Нет, погоди, припоминаю, — пробормотал он и вдруг резко вскочил, оттолкнувшись рукой от кровати.       Впрочем, сил ему хватило только на это, и он тотчас повалился обратно, огласив комнату протяжным стоном. Виски обожгло пульсирующей болью.       Охваченная жалостью и испугом, Пепа съежилась, но, быстро справившись с собой, плеснула в стакан немного воды. Осторожно просунув ладонь под голову брата, она помогла ему сделать пару глотков.       — Ты лучше полежи спокойно!       — Не самая плохая мысль, — признался Бруно, натянуто улыбнувшись. — По мне будто телега проехала. Туда, а потом… ну, знаешь… обратно.       — Погоди, я совсем забыла, — хлопнув себя по лбу, заторопилась Пепа и принялась спешно открывать и закрывать ящики прикроватной тумбочки, не замечая, как брат морщится от грохота. — Джульетта оставила для тебя какое-то варево, велела выпить, когда ты очнешься…       — Пепа, послушай… Пепа. Пепа! — прикрикнул Бруно и вновь зажмурился, на сей раз от звука собственного голоса.       Вздрогнув от неожиданности, Пепа бросила хлопать ящиками и робко прижала руки к груди.       — Извини! Извини, я не хотел кричать, — смущенно проронил Бруно, осознав, что напугал ее. — Послушай, не сердись на Камило, это я попросил его никому не говорить. Он не виноват. Это все я…       — Бруно, — перебила его сестра, — ты это уже говорил.       — Да? Я… я не помню…       — Ты приходил в себя ночью. Все в порядке, я не злюсь на Камило.       — В самом деле? — провидец саркастично вскинул бровь. — А ты сказала ему об этом?       Не найдясь что ответить, Пепа надулась как мышь на крупу, и Бруно, верно расценив ее реакцию, провел ладонью по лицу. И, охнув, тут же отдернул руку.       — Почему у меня лицо болит? — недоуменно проскулил он.       У него и так ломило все тело, а в череп будто раскаленных углей напихали, теперь еще и это. Может, он неудачно упал с лестницы, когда потерял сознание?       Вопрос мучил его ровно до тех пор, пока Пепа не сунула ему маленькое круглое зеркало, которое нашлось на тумбочке среди вещей Джульетты.       — Ух ты! — воскликнул Бруно, обескураженно разглядывая свое отражение, располосованное багряными корками глубоких царапин. — Это я сделал?.. Да, ну и доставил же я вам хлопот! — нервно усмехнувшись, выдавил он.       Донельзя сконфуженный увиденным, Бруно потупил взор, и Пепа, не удержавшись, ударила его кулаком в плечо. Она понимала, что затрещина получилась болезненной, но не чувствовала ни раскаяния, ни стыда, а только кипучую злость.       — Никогда, — прорычала она, — никогда больше такого не говори. Мы семья! Вот, выпей, пока я снова тебе не врезала, — буркнула она, сунув в руку присмиревшего брата пузырек с настойкой Джульетты, который, как назло, все это время стоял на тумбочке прямо перед ее носом.       С трудом приподнявшись на локте, Бруно послушно поднес пузырек к губам и тут же ощутил подкатывающий приступ тошноты. К сожалению, не все лекарства Джульетты пахли и выглядели, как пирожки, впрочем, от мыслей о еде Бруно замутило еще сильнее, и он поспешно проглотил терпкую жидкость.       На хмурой физиономии Пепы заиграла улыбка. Она с удовольствием наблюдала, как ссадины на лице брата заживают и как разглаживается морщинка между бровями — достоверный и давно известный признак того, что из-за видений у него вновь раскалывается голова. Наконец, вздохнув свободно и с явным облегчением, Бруно откинулся на спину.       — Лучше? — с улыбкой спросила Пепа.       Она знала, что это его не вылечит, но была счастлива, что Джульетта может хоть как-то облегчить его страдания.       — Я все же позову маму. Она места себе не находила, пока ты тут прохлаждался.       Пепа поднялась с кресла и развернулась, чтобы уйти, но Бруно вновь поймал ее за руку. Оглянувшись, она увидела, как брат, нахмурившись, садится на постели. Упавшие на его лицо волосы не помешали ей распознать тревогу и замешательство.       — Пепа, я хоть что-нибудь рассказывал о том, что видел? — после краткого молчания тихо спросил он, стиснув пальцами плед.       Покачав головой, Пепа ободряюще потрепала его за плечо.       — Ничего. Ты в порядке, и это самое главное. Все остальное не имеет значения.       Вскинув голову, Бруно устремил на нее долгий пронзительный взгляд. Пепа поёжилась. В этот момент на неё смотрел не её нескладный застенчивый брат, а могущественный пророк, хранящий тайны, способные разрушить жизнь.       — Имеет, — строго возразил он. — Ты ведь понимаешь, что ничего еще не кончено.       — Не порть момент! — беззаботно отмахнулась Пепа и отвернулась, прежде чем Бруно увидел, как улыбка сползает с ее лица.       Конечно, она понимала.