Надрубленные корни

      Бруно не соврал: он заснул в полете до подушки и проспал как убитый до самого обеда. Да и сам обед пропустил без всяких сожалений. Организм, вконец изведенный ночными шатаниями, эмоциональной перегрузкой и, кажется, даже потерей крови — по крайней мере, после пробуждения ему страстно захотелось впиться зубами в кусок жареной печенки, — так вот, организм решил отоспаться впрок.       Бруно не слышал даже, как Луиза каждые полчаса бегала проверять у него пульс, недоумевая, как можно добровольно пропустить прием пищи; как Камило как бы невзначай слонялся под окнами; как Абуэла отгоняла всех от гостиной, настаивая, чтобы Бруно оставили в покое. Он узнал об этом от Долорес, которая возмущенно прошептала, что предпочла бы, чтобы впредь он дышал погромче. Бруно проснулся только тогда, когда его разбудила Джульетта, настоявшая на том, что даже самый здоровый сон не спасает от обезвоживания и уж точно не заменит пищу — особенно пищу, приготовленную ее руками.       Бруно был ей благодарен, потому как, перекусив, и в самом деле почувствовал себя значительно лучше. Тем более что дело, которое все с облегчением посчитали законченным, на самом деле таковым не являлось. Он надеялся, что время еще есть, но, по правде говоря, слишком затянул тщетные попытки подавить непрошеное пророчество, доведя себя до того, что уже не в силах был взять его под контроль, когда оно принялось прорываться в его реальность. Он все делал неправильно с самого начала, и это могло стоить… Кому и чего он не имел ни малейшего понятия, но был уверен, что это важно.       Он сидел на краю дивана, собираясь с мыслями, и рассеянно поглаживал пальцами прохладное стекло, лежащее на коленях, как вдруг кто-то обхватил его сзади руками за шею и притянул в объятия. Бруно поспешно накрыл пластину краем руаны, но было поздно: он почувствовал дыхание на своей щеке и взгляд, устремленный через плечо.       — Это оно? — раздался над ухом голос Пепы. — Ночное пророчество?       Сглотнув, провидец молча кивнул.       — Что-то плохое?       Бруно красноречиво усмехнулся: как будто он когда-либо предвидел что-то иное! Хотя, конечно, изредка и у него случались просветы, а некоторые пророчества сбивали с толку, и он не знал, как к ним относиться. Но это видение, хотя и вызывало недоумение, не несло в себе ничего хорошего.       Пепа вздохнула, верно уловив его настроение, и крепче стиснула брата в объятиях. Дышать стало тяжелее, но Бруно не шевельнулся, наслаждаясь теплом и нежностью прикосновения.       — Послушай, — помолчав, негромко промолвила Пепа, — что бы ты ни увидел, мы преодолеем это вместе. Больше не нужно справляться в одиночку. Хорошо?       Пепе всегда с трудом давались извинения, но именно их Бруно слышал в словах сестры. Он давно уже простил ее, ведь, если подумать, он действительно был виноват, хотя и не в том, из-за чего она злилась. Ну кто, в самом деле, доводит невесту до нервного срыва дурацкими шутками в день свадьбы?       — Хорошо?! — тряхнув его за плечи, грозно повторила Пепа, не дождавшись ответа.       Не сумев сдержать смешок, Бруно мягко сжал пальцами ее изящное запястье.       — Хорошо, — с улыбкой пообещал он, но холод стеклянной пластины, лежащей на коленях, не позволил окунуться в спокойствие момента.       Тень тревоги омрачила лицо провидца.       — Но сперва я должен разобраться, что именно я видел, — сдвинув брови, произнес Бруно.       — Не хочешь рассказать? — спросила Пепа, заранее зная, каким будет ответ.       Бруно помотал головой, и Пепа вздохнула, прижавшись щекой к его затылку.       — Тебе нужно проветрить голову, — поразмыслив, сказала она. — Завтра с утра мы с Изабеллой отправляемся на южные склоны. Фабио сказал, что там достаточно места, чтобы разбить фруктовую рощу, и почва достаточно плодородная. Изабелла никогда прежде не выращивала манго, — Пепа озорно усмехнулась. — Гарантирую, ничего подобного ты прежде не видел!       — Думаю, такого еще никто в мире не видел, — с улыбкой поддакнул Бруно, похлопав ее по руке.       Пепа рассмеялась, но, когда ее звонкий голос затих, гостиная вновь погрузилась в неловкую тишину. Ей так и не удалось выдернуть брата из тяжелой задумчивости.       — Ждем тебя завтра на южных склонах. И даже не пытайся увильнуть!       Ободряюще потрепав Бруно за плечо, Пепа развернулась, чтобы уйти, но напряженный голос брата догнал ее у двери:       — Сис?..       Оглянувшись, Пепа наткнулась на устремленный на нее взор: в нем читались и немая мольба, и тревожная обреченность. Бруно открыл рот, чтобы о чем-о спросить, кашлянул, подавившись намерениями, и нервно запыхтел. Лишь один человек способен был вызвать в душе Бруно такую бурю смятения.       — Она поднялась к себе, — догадавшись, промолвила Пепа. — Хочешь, схожу с тобой?       — Вот еще! — буркнул Бруно, слегка насупившись.       Незачем было вмешивать в это Пепу, или Джульетту, или любого другого члена семьи. Он свыкся со своей ролью горевестника. Она его огорчала, заставляла сомневаться в себе и в конечном итоге сделала изгоем, при встрече с которым прохожие отводили взгляд из страха накликать на себя беду, — и все же он привык. Это была только его ноша, и кое-как он научился с ней жить, пока Мирабель не вытащила его на свет и не убедила, что можно иначе. Он с таким трудом влился в общину, так старательно избегал вопросов о будущем, через силу выходил на улицы Энканто, пытаясь вернуть себе доброе имя, — и теперь, спустя полгода, когда он наконец позволил себе вздохнуть свободно, он вновь должен постучать в дверь матери и сообщить дурные вести! И хуже всего было то, что он не знал, что именно должен будет сообщить, как истолковать увиденное?       Застыв у двери Абуэлы с занесенным кулаком, Бруно судорожно перебирал в уме заранее подготовленные фразы, но все они звучали нескладно, наигранно, по-ребячески, словно ему снова девять и он только что попался на краже подопытной крысы из кабинета сеньора Санчеса, городского врача. Бруно нервно сглотнул и растер пальцами пульсирующие виски. У них с матерью были запутанные отношения, но он любил ее. Вновь увидеть разочарование в глубине ее темных глаз будет мучительно.       Уняв скачущие в голове мысли, ни одна из которых не принесла ему облегчения, Бруно тихонько постучался и, нерешительно переступив с ноги на ногу, приоткрыл дверь.       — Мама, я могу войти? — прижимая к груди спрятанное под руаной пророчество, негромко спросил он.       — Брунито?       Судя по удивлению, прозвучавшему в голове Альмы, она не услышала стук.       — Конечно, входи!       По старой привычке скрестив пальцы и на мгновение задержав дыхание, Бруно проскользнул в комнату и замер, остановившись перед матерью на расстоянии вытянутой руки. Проклиная себя за робость, он уставился в пол и вдруг заметил краем глаза, что Абуэла лихорадочно крутит обручальное кольцо. Она волновалась. Это неожиданное открытие настолько поразило Бруно, что он вскинул голову и встретился с матерью взглядом.       — Что же мы стоим? — воскликнула Альма и указала рукой на заправленную постель, приглашая его сесть.       Озадаченный, Бруно примостился на краешек кровати и легонько тряхнул головой. Оттягивать неизбежное не имело смысла.       — Мама, нам нужно поговорить…       — Как ты себя чувствуешь?       — Что?.. — растерянно переспросил Бруно, сбитый с мысли, и силком вытащил из себя ответ: — Хорошо, я полагаю. Все в порядке.       — Я…       Абуэла опустилась рядом и, протянув морщинистую ладонь, легонько коснулась его руки. Этот жест был таким нежным, вкрадчивым, осторожным, что Бруно поежился: будто это не Альма Мадригаль сидела сейчас перед ним, и, хотя ее прикосновения были приятны, все это казалось неуместным и обманчивым. И Альма, распознав его смятение, поспешно отдернула руку и сцепила пальцы в замок.       — О чем ты хотел со мной поговорить? — негромко спросила она, украдкой вглядываясь в его лицо.       Бруно бесшумно выдохнул. Пожалуй, мягкий полумрак, царящий в комнате Абуэлы, был ему, привыкшему скрываться в тени, весьма отрадным подспорьем. По крайней мере, ему было проще скрывать свое волнение. Он вытащил из-за пазухи тяжелую пластину пророчества и, помедлив немного, передал его матери.       — Ты увидел это сегодня ночью? — помолчав, спросила Альма.       Голос ее звучал спокойно, но глухо. Она вперила взор в слабо светящееся стекло, пристально изучая изображенных на ней людей.       Бруно кивнул.       — Да. Я видел… — он запнулся и затих, пытаясь обуздать тревогу. — Я видел реку и всадников, пересекающих ее вброд, — продолжил он. — И мужчину, преградившего им путь.       Альма вздрогнула и опустила голову, пряча лицо.       — Я не разглядел его, — признался Бруно, — но его ударили мачете. Не знаю, что с ним стало. Что с ним станет, — поправился он, не заметив, как слеза, скатившаяся по носу Абуэлы и задержавшаяся на его кончике на долю мгновения, упала на холодную гладь стекла и разлетелась мельчайшими брызгами.       — Мама, я не знаю, что думать, — измученно выпалил Бруно. — Как расценить то, что я видел? Все это слишком похоже…       — Я никогда не забуду это лицо, — прошептала Абуэла, и Бруно пораженно замолк, инстинктивно напрягшись всем телом.       В голосе Альмы он вдруг уловил что-то жуткое, что-то могучее, едва контролируемое, чего не слышал никогда прежде. Все ссоры, все крики за закрытыми дверями Каситы, даже жестокие упреки, обрушившиеся на Мирабель, — все это померкло по сравнению с исступленной ненавистью, клокочущей за завесой самообладания. Даже пальцы Альмы, старые и слабеющие, впивались в пророчество с такой силой, что пластина, казалось, во-вот расколется пополам.       Поколебавшись мгновение, Бруно протянул ладонь и накрыл ей руку Альмы.       — Мама…       Абуэла вздохнула, и дрожь, сотрясавшая ее спину, унялась. Свирепая ярость, вырывающаяся из ее груди в приглушенных, едва сдерживаемых рыданиях, утихла.       — Я хотела забыть, годами пыталась, но так и не смогла, — тихо промолвила Абуэла. — Ты видел прошлое, Брунито.       Она вскинула голову и улыбнулась сыну уголками губ, а Бруно почудилось, что землю вышибли из-под его ног. В висках бешено застучала кровь, и все нутро болезненно скрутило. Нет, этого не может быть… Он с таким трудом примирился с самим собой, наладил жизнь, завоевал если не доверие, то хотя бы терпимость жителей Энканто — и что теперь? Теперь в его настоящее помимо будущего будет вмешиваться еще и прошлое?.. Этого не может быть!       — Этого не может быть, — повторил он вслух, подивившись тому, как спокойно прозвучал его голос.       — Мне все еще снится тот день, — призналась Альма. В паутинке морщин, покрывавшей ее лицо, терялись блестящие слезы. — Мне все еще снится человек, отобравший у меня мужа. Педро, о Педро! Ты так похож на него, Брунито, так похож на отца!       Спираль времени растянулась в струну. Как в замедленной съемке Бруно увидел, как пророчество выскальзывает из ладоней Абуэлы и съезжает по подолу ее платья, неминуемо устремляясь к падению. Бруно выбросил руку, смутно ощущая, что обязан поймать скрижаль, но, промахнувшись, лишь подтолкнул ее кончиками пальцев.       Вдребезги. Острые осколки разлетелись по комнате, расцветив пол островками зеленого сияния. И ничего не случилось. Лишь Бруно с изумлением обнаружил себя в объятиях матери, тихо плачущей на его груди.       — Я так испугалась! — всхлипывая, едва различимо, промолвила она, уткнувшись лицом в его руану. — Так боялась вновь потерять тебя. Потерять после всего, через что ты прошел. Через что я заставила тебя пройти! Ты тоже защищал семью ценой своей жизни, ценой десяти лет своей жизни, пока я… Прости меня, прости!       Альма Мадригаль никогда не плакала. Так говорили люди. Она горевала по мужу молча, в одиночестве и не могла позволить себе, чтобы дети видели ее слезы. Она нашла в себе силы встать с колен и сплотить вокруг себя обездоленных испуганных людей, построить процветающую коммуну, с достоинством и стойкостью преодолевая все невзгоды в память о любимом, подарившем ей шанс на спасение.       И сейчас, впервые в жизни, Бруно почувствовал себя сильнее матери — и не хотел этим пользоваться. Осторожно обняв ее за плечи, он молча гладил ее по волосам, слыша, как она шепчет: — Ты так похож на своего отца…

***

      Вода плеснулась на пол. Тихо ругнувшись сквозь зубы, Бруно старательно заткнул горлышко фляжки пробкой и, в растерянности застыв посреди комнаты, нерешительно огляделся. В дороге ему наверняка понадобится что-то еще, но что?.. Ему хотелось взять с собой все, даже ободранное кресло с могучей спинкой и растрепанную метлу. Зачем? На этот вопрос Бруно и сам не мог ответить и вполне удовлетворился догадкой, что попросту чувствует себя в безопасности среди привычного хлама, но горькая правда заключалась в том, что даже самое удобное кресло не способно было защитить его от опасностей, таящихся в джунглях.       «Ну каких опасностей! — одернул себя Бруно, тряхнув кудрявой головой. — Одна нога здесь, другая там. Делов-то!»       Должно быть, поздно было учиться самообладанию у матери.       Когда Альма вышла к ужину этим вечером, в ее облике не было и следа смятения и горести. Степенно и величественно она спустилась по лестнице и позвала всех за стол. Она ни словом не обмолвилась о разговоре с Бруно, и, глядя на ее лицо, никто бы не поверил, что еще недавно оно было залито слезами.       Бруно тоже молчал, поклявшись себе сохранить в тайне минутную слабость матери, а потом и вовсе перестал следить за беседой, погрузившись в размышления о том, что стоит взять в дорогу.       «Фонарь!» — вспомнил Бруно, звонко щелкнув пальцами, и зарылся в шкаф, стараясь копошиться как можно тише, чтобы никого не разбудить.       Несмотря на десятилетнее затворничество, он хорошо знал свой город и мог бы пройти по нему с закрытыми глазами, но там, где мощеные улочки Энканто истончались, превращаясь в едва приметные тропки, петляющие между скалами и деревьями, он бывал редко. Не нужно быть пророком, чтобы предвидеть, чем может обернуться плутание по полуночным джунглям в одиночку и без света.       «Нет там никаких непролазных джунглей, — вновь успокоил себя Бруно. — До реки и обратно. Но, пожалуй, стоит прихватить с кухни пару-тройку ареп… Так, на всякий случай. Вдруг проголодаюсь…»       Джульетта поняла, конечно. Чуткая к малейшим колебаниям атмосферы в семье, она сразу же заметила его отстраненность, да и Пепа, которая и так уже знала о намечающемся разговоре с Абуэлой, мигом его раскусила.       — Что сказала мама? Что ты видел? — набросились они на него с двух сторон, стоило им остаться на кухне втроем.       Бруно вздохнул: когда сестры загоняли его в угол, сопротивление было бесполезно.       — Я видел смерть отца, — вполголоса признался он и выудил из-за пазухи осколок пророчества. — Это лицо убийцы, так сказала мама.       — Но, hermanito, это же…       — Прошлое, я знаю, — перебил Бруно растерянную Джульетту, пока Пепа, нахмурившись, молча изучала изображение, вытравленное на зеленом стекле.       — Я совсем не помню его, — пробормотала Пепа секунду спустя.       — Было бы странно, если бы помнила, — проворчала Джульетта, выдергивая сестру из задумчивости, и снова обратилась к брату. — Но разве такое возможно?..       Бруно заплатил бы любому, кто сумел бы ответить на этот вопрос.       Выудив из шкафа фонарь, провидец задержался у стола и уставился на тускло поблескивающий осколок, лежащий на расшитой салфетке, которую подарила ему Мирабель. Бруно и сам не знал, зачем прихватил его, когда покидал комнату Абуэлы. С осколка на него смотрел незнакомый мужчина, которого даже можно было назвать симпатичным, если бы что-то в его облике не вызывало смутное, но необъяснимо стойкое отвращение: то ли жестко очерченные губы, то ли колючий взгляд, — но если этот человек и правда убил его отца, то даже его портрет не достоин касаться вышивки внучки Педро Мадригаля.       Поддавшись порыву, Бруно схватил осколок со стола и с раздражением сунул его за пазуху — и тут же вздрогнул, когда из-под руаны донесся писк. Проклятие, кажется, он по неосторожности прищепил хвост одному из своих вездесущих питомцев.       — Простите, ребята, — виновато прошептал Бруно, выуживая из складок руаны возмущенно барахтающихся крыс. — Сегодня вам со мной нельзя… Эй, Агата!       Белоухая крыса, которую он только что посадил на стол, молнией взметнулась по его руке, и Бруно едва успел поймать ее за шкирку.       — Я серьезно, — со всей строгостью, на которую был способен, промолвил он, удерживая крысу в ладонях, чтобы предотвратить новые попытки побега. — Останься лучше дома, я вернусь к утру, не успеешь и глазом… Да в самом-то деле!       Осерчало прищурившись, Бруно упер руки в бока и покосился на Агату, которая, стоило её лапкам вновь коснуться стола, проворно взобралась на плечо хозяина и окопалась под его капюшоном. На острой мордочке крысы не было ни тени раскаяния.       — Ладно, — сдался Бруно, пожав плечами. — В конце концов, это же просто прогулка, компания не повредит.       А если уж быть с собой честным до конца, не просто не повредит, а будет очень кстати. Бруно и сам не мог понять, чего так боялся. Если мама права и он в самом деле видел прошлое, то худшее, с чем он столкнется у реки, это призрачная дымка тяжелых воспоминаний, эхо самого горького дня в жизни Альмы Мадригаль. Бруно не довелось познакомиться с отцом, и порой, думая о нем, он ловил себя на сбивающей с толку мысли: нормально ли скучать по человеку, которого видел лишь на портрете? Но одно он знал точно: прошлое не способно убить, только если ты сам не позволишь, а вот будущее часто сидит в засаде с дубиной наперевес.       Агата, будто учуяв его настроение, тревожно заелозила под капюшоном, и Бруно, неслышно спускающийся по лестнице, погладил крысу по шерстке, успокаивая. Будущее, которое он видел, редко сулило что-то хорошее, но, по крайней мере, он мог попытаться его предотвратить, иначе от дара предвидения нет никакого толку! Оставалось придумать, как и где искать предзнаменования еще не свершившихся событий.       Бруно приоткрыл входную дверь и, воровато оглянувшись, выскользнул на улицу.       — Тио Бруно!       Возмущенный шепот, раздавшийся прямо над ухом, заставил сердце провидца подпрыгнуть. Кажется, оно ударилось о ребра с такой силой, что и сам Бруно подскочил на месте. В шаге от него, скрестив на груди изящные руки и притаптывая ногой, стояла Долорес. Племянница не выглядела удивленной. Конечно, нет. Она услышала его задолго до того, как он подошел к двери, а вот он мог бы и предугадать ее появление. Хорош пророк!       — Куда это ты собрался, тио Бруно? — с подозрением прошептала она, наклоняясь, чтобы заглянуть ему в лицо.       Провидец вспыхнул как маков цвет, не зная, куда деться от пристального взора девушки. В этот момент она была удивительно похожа на свою маму. Бруно наблюдал сквозь щели в стенах за тем, как растут его племянники, и прекрасно знал это выражение лица Пепы, когда кто-то из ее детей, нашкодив, попадался с поличным. Не то чтобы Бруно боялся сестры, но, по правде говоря, немногие в Энканто рискнули бы с ней пререкаться.       — Я… ну… я вышел прогуляться, — промямлил Бруно, судорожно соображая, как бы половчее соврать, чтобы не пришлось завираться.       — Среди ночи? — мигом подловила Долорес. — Бабушка говорит, что тебе нужно отдыхать и побольше спать.       — Но не насморк же я подхватил! — возмутился Бруно и тут же втянул голову в плечи, опасливо покосившись на открытые окна.       Учитывая, какие ошеломительные успехи он делал в попытках оправдаться перед Долорес, не хватало ему разбудить еще и других домочадцев. Он и так не знал, как объяснить, чего это ему вздумалось проветриться в такую темень, но стоило этой мысли посетить его голову, как мозг пронзило спасительное озарение: в эту игру можно играть вдвоем! Не зря же он хвалился своим актерским талантом!       — А откуда это вы, юная сеньорита, возвращаетесь в столь поздний час? — выразительно подбоченившись, осведомился Бруно и, судя по мгновенно поменявшемуся лицу племянницы, идеально воплотил образ Пепы.       Растерявшись, Долорес залилась краской и, мигом расцепив грозно скрещенные руки, смущенно скомкала пальцами подол юбки.       — Я… ну… я… — бормотала она, запинаясь, пока Бруно, обрадовавшийся удачно перехваченной инициативе, не сообразил, насколько узким было игольное ушко, в которое он закинул свой вопрос.       — Свидание с Мариано, — понимающе протянул он, заулыбавшись. — Ты улизнула втихаря. Не волнуйся, я тебя не выдам, — пообещал он, заметив, что румянец на щеках племянницы запылал пунцовым огнем. — Сделаем вид, что не встречались, ты меня не видела, ничего не случилось.       — Ты уже просил о том же Камило, и чем все закончилось? — буркнула Долорес, поборов смущение. — Его мучает совесть, а я даже не знала, что она у него есть.       Бруно прикусил губу и виновато потупился. Он не хотел подводить Камило и глубоко сожалел об этом, просто… так получилось. Порой люди совершают необдуманные поступки, даже если разменяли уже шестой десяток.       — Это все пророчество, да?       Бруно поднял голову и сочувственно съежился, увидев горесть во взоре, который Долорес устремила на висящую на его плече сумку.       — Ты снова уходишь?..       — Нет-нет-нет! Я никогда больше вас не покину! — торопливо заверил Бруно, подскочив к племяннице и сжав ее руки в своих ладонях.       Ему вдруг стало так совестно, что он расстроил ребенка, но в то же время в глубине его души невольно полыхнул огонек искренней радости. Он устыдился и этого чувства и заглянул Долорес в лицо.       — Я вернусь утром, — пообещал провидец, выдавив беззаботную улыбку. — Только осмотрюсь немного — и мигом назад.       Он легонько щелкнул племянницу по носу и поспешил прочь, натянув на голову капюшон, пока его больше никто не заметил.       — Тио Бруно? — шепнула Долорес ему вслед, и он оглянулся. — Давай я пойду с тобой?       Бруно помотал головой, всем своим видом стараясь показать, что девушка зря волнуется. Она не спрашивала, что было в видении, похоже, не была уверена, что хочет знать, и это было правильно. Зачем тревожиться о том, чего еще или уже нет? За пазухой сварливо завозилась Агата, будто намекая, что, прежде чем успокаивать других, неплохо было бы успокоиться самому.       Провидец вздохнул и, торопливо скользнув в ночь, поймал себя на мысли, что встреча с племянницей прибавила ему толику уверенности. Его будто прикрыли со спины. Бруно не сомневался: несмотря на все его старания, пока он не вернется, Долорес будет слушать особенно внимательно.