Ведьмак: Проклятие и Благословение

На этот раз Лютик даже не был виноват. Он не осквернял чужого брачного ложа, не заигрывал с чужой подружкой, даже песни оскорбительные не пел, да в драки не лез. Не до того ему было. После той чертовой охоты на дракона, он, спотыкаясь, почти вслепую из-за слез, что затуманивали взор, спустился по тропе вниз с той проклятой горы. Горы, где было разбито его сердце, как и вся вера в то, что Геральт все же считает его хотя бы другом, была уничтожена парой жестоких слов. Добредя до Плотвы, этой сварливой, но очаровательной кобылки. Кобылки, которая наконец-то, после стольких лет, потраченные Лютиком на подкармливая ее сахаром и яблоками, позволила ему нежно погладить себя и расчесать гриву. После чего он, кое-как собрав дрожащими руками сняв с ее спины свои вещи и стараясь ничего не оставить, чтобы не было никаких напоминаний о его существовании, отправился вперед, даже не зная точно, куда идет. Он просто шел, шел и шел, пока не наткнулся на деревню, где впервые за долгое время посетил корчму, чтобы напиться, а не для того, чтобы спеть. Лютик хотел хоть на миг утопить свои печали и горькое осознание того, что он потратил два десятилетия своей жизни на человека, который даже приятелем, не то, что другом или еще чем-то большим не смог его назвать. Проклятие! Нет, ведьмак никогда не стеснялся говорить Лютику, что он ему не друг, и прочие жестокие вещи. Но бард всегда отмахивался от подобных колкостей Геральта, виня во всем его одинокую жизнь и воспитание. Даже когда люди много раз называли Лютика глупцом за то, что он путешествовал с Белым волком, и утверждали, что ведьмаки — это бесчеловечные мутанты, он упорно продолжал защищать Геральта и оставался рядом с ним, и не только в слепой преданности было дело. Лютик видел, как Геральт спас бесчисленное количество людей и отказывался от оплаты, если понимал, что это их последние гроши. Так же он видел не раз, как Геральт расслаблялся, когда они были только вдвоем, сидели у костра после очередной удачной охоты. Видел, что в этих золотых кошачьих глазах сияло множество чувств, которых якобы не могло быть у ведьмаков: будь то удовольствие от хорошей ванны, или удивление, когда вместо колкостей, люди его благодарили за помощь. Видел еле заметные, но такие очаровательные улыбки, как та, что у него сияла на губах на том приеме в Цинтре, прежде, чем все обернулось крахом… Лютик видел, что Геральт был чем-то большим, чем просто сварливый жестокий ведьмак и не мог допустить, чтобы об этом знал лишь он. Потому что неважно, сколько раз сам Геральт настаивал на том, что у него нет чувств, Лютик знал, что это ложь, которой тот прикрывался, как щитом от жестокостей этого мира. Он знал, что ведьмак был более человечным, чем многие люди, что встречались им на Пути. Знал. И хотя броня, в которую было заковано сердце Геральта была крепка, он все же думал, что два десятилетия — это достаточно долгий срок, чтобы ее сломить, если не разрушить. Достаточный срок, чтобы хотя бы проникнуть за нее. Он искренне в это верил. Возможно, именно поэтому эти слова так ранили. Лютик ведь довольно хорошо узнал Геральта за те годы, что провел с ним бок о бок. Да, настолько, что мог с легкостью сказать, расстроен тот или прибывает в благодушном настроении, просто по складке на лбу или изгибу губ. Поэтому и знал, что в тот момент Геральт был в ярости. По-настоящему. Это мог бы видеть любой, будь там хоть кто-то еще в тот момент, конечно. Но даже в таком случае, только Лютик бы знал, что Геральт был кристально честен. Что эти жестокие слова были не тем, что тот просто выпалил в праведном гневе. И это было так больно. Настолько, что даже музыка, то, без чего он почти не представлял жизни, не могла его утешить. Слова песен застревали в горле, легкие сжимались, а пальцы немели и даже один аккорд ему было не сыграть. Посему Лютик пил. Пил, пил и пил, пока не кончились кроны, сознание не затянуло приятной дымкой, а боль, горе, гнев, и разочарование притупились настолько, что больше не впивались острыми осколками прямо в его сердце, оставляя кровавые раны, которые не торопились покрыться коркой и начинать заживать. Вот тогда-то к нему и подсела эта проклятая женщина. Нет, она была миловидна, зеленоглаза, алые губы так и просили поцелуев, выразительное декольте манило взгляд, и в любое другое время Лютик был бы не прочь провести время в такой приятной компании, но не тогда. Тогда его тело не жаждало плотских утех, сердце было разбито на тысячи осколков, которые впивались в легкие и не давали даже вдохнуть не чувствуя при этом боли, душа корчилась в агонии, а разум был полон уничижительных мыслей. Поэтому собрав остатки красноречия и вежливости, Лютик попросил ее отвалить, не замечая, как в корчме все притихли и опасливо стали коситься на женщину, которая имела наглость задрать нос и продолжать сидеть перед ним, дыша на него винным амбре, способное соперничать с его собственным алкогольным душком. Более того, она посмела потребовать — потребовать! — чтобы он ей спел пару баллад о Белом волке, о котором она, очевидно, так много слышала. Будто она тут была королевой, имела право приказывать, походя тем самым на эту чертову… чертову… Йеннифэр, из-за которой все и начало катиться под откос. Да, может это и мелочно — думать, что, не встреть Геральт эту проклятую ведьму, не воспылай к ней страстью, они бы все также путешествовали вместе по пыльным дорогам Континента. Но, Лютик хотел кого-то винить в своей сердечной боли и рушащейся жизни, а поскольку этого дурацкого ведьмака он даже сейчас не мог достаточно возненавидеть, чтобы винить в чем бы то ни было, то следующей, на кого пал его гнев, была Йеннифэр из Венгерберга. Впрочем, когда он уже без всякой учтивости послал настойчивую дамочку и, схватив свою лютню, да остальные пожитки, вышел из корчмы, тут же попав под сильный ливень, Лютик понял, что не только поведение дамочки было схожим с фиалковоглазой ведьмой. — Зря ты так со мной, бард! Мне еще никто не отказывал! — пьяно крикнула фурия, вылетев вслед за ним на улицу, громко хлопнув дверью корчмы. Ее лицо было перекошено злобой и уже было не столь привлекательным, как еще пару мгновений назад. Кулаки ее были сжаты по бокам, она тяжело дышала, а потом вдруг указала на него пальцем и прорычала: — Я знаю, каков ты и сколько сердец разбил! Так встань же ты на место тех, кого унизил! Пусть пальцы тебя предадут, пусть голос твой исчезнет тогда, когда больше всего нужен, пусть твое лицо станет тебе чужим! Пусть тебя осквернят и оставят, как десятки дурочек, которых оставил ты: жалких, забытых и с полным животом! Пусть ты станешь таким же гонимым, как и те, кому ты посвящаешь свои дурацкие песни, бард! Пусть никому из тех, кого ты знаешь, ты не сможешь сказать, кто ты, если они сами этого не поймут! Пусть сама Судьба тебя накажет!.. Лютик несколько секунд смотрел на эту безумную, а потом безрадостно засмеялся. — Я уже наказан, и мое сердце разбито, милая леди! — иронично крикнул он сквозь шум дождя и, делая пару шагов назад, но все еще смотря на женщину, сокрушенно добавил: — Я уже наказан… Он развернулся и побрел прочь, совершенно не воспринимая всерьез слова подвыпивший красавицы, которая обозлилась лишь из-за того, что у него не было сил ей спеть. В конце концов, барды тоже люди и у них, бывает, пропадает запал. Кто же знал, что она оказалась настоящей ведьмой?.. Лютик в тот момент вот не знал… …но он узнал об этом утром следующего дня, когда проснулся на берегу небольшой речушки, чувствуя, как его тело горит и ноет. Голова была словно ватой набита, каждая мышца болела так, будто он бегом пробежался через весь Континент без передышек. Сначала Лютик подумал, что прогулка под дождем и недавний алкогольный кутеж принес свои болезненные плоды, посему его тело и страдало от мук, навеянных разбитым сердцем. Несчастный бард со стоном сел, сжав пальцами виски, и инстинктивно сдул с лица то, что поначалу он принял за листик или прилипшую за ночь травинку. Но, с трудом разлепив веки, Лютик понял, что у него перед глазами болталась прядь волос. Длинных и волнистых, а, самое главное, того же оттенка, что и у него. Его пробрала дрожь, а в груди зародилось дурное предчувствие. Лютик медленно коснулся длинной волнистой прядки и дернул за нее, мгновенно ощутив боль, которая возвестила его о том, что это были его волосы. Но… Тут его взгляд упал на руки. Музыкальные талантливые руки, за которые многие барды бы отдали душу, тело и все остальное — особенно этот придурок Вальдо Маркс, чтоб его гуль сожрал! — те самые, что его кормили и делали знаменитым на весь Континент!.. Нет, с ними в принципе было все в порядке. Те же длинные пальцы, способные извлекать божественные звуки из лютни и из его многочисленных любовников и любовниц: те же профессиональные мозоли на их кончиках, которые образовались за долгие годы игры на струнном музыкальном инструменте. Вот только… Они были более тонкими, отчего перстень на правой руке болтался, и только чудом не слетел, округлые ногти были более овальными и острыми, а запястья были более… изящными и совершенно лишенные его мужественных волос. Лютику нравились его волосы, большое спасибо!.. Он лихорадочно подтянул рукава своего алого, ставшего отчего-то свободным, дублета, и понял, что волоски исчезли не только на запястьях и пальцах, но на всей поверхности ставших хилыми рук. Бард издал стон и торопливо потянулся к рубашке, чтобы распахнуть ее и убедиться, что хотя бы там все осталось на месте — девушки любят волосатую мужскую грудь, ему ли не знать, — и застыл. Его сердце остановилось, легкие отказались сотрудничать, а мозг перестал связно мыслить, поскольку… Волос не было. Зато была грудь. Упругая, высокая, с миленькими розовыми сосками и… и… и… идеальная. Для девушки. Лютик моргнул и растерянно ткнул в одну из них пальцем с острым ноготком и почувствовал, что ему… больно. Больно, будто это часть его тела, но… Этого не может быть!.. У него не было груди. Он же мужчина!.. Красивый, талантливый и выглядевший куда лучше, чем любой его сверстник, мужчина. Или… …бард сунул руку в штаны, молясь нащупать там то, что было с ним всю жизнь, и зажмурился, когда понял, что там нет ничего того, к чему он привык. Его верного спутника, что так любили дамы, и не только, не было! Лютик вновь страдальчески застонал и с последней надеждой, что это все иллюзия, жалкая галлюцинация, бред похмельного сознания, подполз к краю речки и с замиранием сердца уставился на свое отражение в колеблющемся потоке. И с трудом сдержал крик, который так и рвался из глотки, увидев, как на него в ответ уставились знакомые васильковые глаза, но с довольно симпатичного женского кукольного личика!.. Ну, как сдержал? Юлиан Альфред Панкрац, также известный как потрясающий бард Лютик, магистр семи свободных искусств, ловелас, талант и просто красавчик, вырубился. К счастью, он… а завалилась на бок. А не рухнула своим новым вздернутым носиком прямо в водный поток, где бард мог бы довольно не эпично, а весьма нелепо и глупо, утопиться, нахлебавшись воды, и оставить этот бренный мир без своего блистательно присутствия.