Ведьмак: Проклятие и Благословение

Свыкнуться с новым телом было… трудно, но к остальным переменам в жизни привыкнуть было еще труднее. Вопреки мнению многих людей, знавших Лютика, он не был идиотом. В конце концов, будь он таковым, с отличием бы оксенфуртский университет не окончил и столько бы лет в свободном плавание не прожил. Поэтому долго думать, что с ним случилось, и как такое вообще могло быть, Лютику не пришлось после того, как он...а очнулась от обморока. Та женщина из корчмы. Еще одна проклятая чародейка, которая явно была подослана ему для того, чтобы окончательно затоптать догорающие угли его прежней жизни. Она, очевидно, прокляла его на пьяную голову просто потому, что Лютик не был в настроении потакать ей и не желал спеть пару баллад, чтобы угомонить непостоянную ведьмовскую душонку, чтоб его. Как только бард немного пришел в себя, то со всех ног помчался обратно в деревеньку, благо небольшую, чтобы найти эту злобную, как и все чародейки, женщину, и заставить ее все исправить. Но, там его ждало разочарование. Лютику даже не пришлось заходить в корчму или расспрашивать люд, на предмет личности той, кто проклял его. Она висела на входе в деревню. Прямо на деревянных и покосившихся воротах, на которых давно истерлось название этого поселения, была перекинута петля, а в ней болталась та самая ведьма, хотя ее труп был странно иссохшим и изуродованным, будто та умерла давно, а не пару часов назад. Лютик не знал, сама она это сделала, или успела еще чего натворить за ночь, и местные жители сами ее линчевали, да это было и не важно. Проклятие снимать было некому, других чародеек, кроме Йеннифэр, он не знал, поэтому смириться с положением вещей пришлось. Медленно, неохотно, но неотвратимо. Впрочем, поначалу это было даже забавно. Новые изгибы, новый центр тяжести и новый, слава богам, все такой же прекрасный голос. Бард боялся, что он изменится, если вспомнить слова ведьмы… Впрочем, славное личико быстро стало не источником гордости, а источником проблем уже в следующей же деревушке, куда привели его стопы. Как и имя. Больше Лютиком на публике представляться не было возможным, особенно когда бушующая толпа закидала бедного барда хлебом, прямо как в старые добрые времена. Ценители нашлись. Пришлось сменить псевдоним на Одуванчик, проливая реки слез об утерянной известности и авторским правам на баллады, которые он написала за все эти долгие годы. Да по лютне, на которой он из-за проклятия ведьмы больше не смог играть. В этом аспекте пальцы его все же предали, отчего он даже замер, как истукан, посреди зала, когда осознал, что не может наиграть даже одного аккорда, и ощущая себя так, будто только что понес невосполнимую потерю. Пришлось стремительно уносить ноги из деревни, где разъяренный люд отобрал его чудесный инструмент и прибил на входе в корчму, в которой ее едва не растерзали за плагиат. А еще пришлось начать привыкать не только к телу. Нужно было привыкнуть к другой одежде, обращению к себе в женском роде, сну с кинжалом в руках, поскольку с того момента, как его лик изменился, домогательства стали жестокой правдой жизни; и к ежемесячным кровотечениям, которые оказались ужасно болезненны и неприятны, отчего Лютик не мог не посочувствовать бедным женщинам, терпящим это каждый месяц в течение всей жизни. Новизна его нового положения быстро стерлась и на него обрушилась ужасающая реальность, что это не шутка и это не временная трудность, которая рано или поздно решится и все вернется на круги своя… …если это вообще возможно, учитывая то, что двадцать лет его жизни вот так запросто были выброшены, осмеяны и оказались пусты, как раковина, валяющаяся на пустынном пляже… …теперь он — женщина, навсегда, лишенная возможности играть на любимом инструменте, и оставшаяся без друзей. На пути в Гелибол ему повстречалась Присцилла, и стоило к ней подойти, как язык будто прилип к небу и ни единого слова не удалось вымолвить старой подруге, что не признала в ней Лютика. Дома он тоже лишился, поскольку в Оксенфурт теперь, не имея грамоты об окончании университета и поста преподавателя, не имело смысла возвращаться, а в Леттенхофе он себя не чувствовал как дома лет с десяти. Теперь он был просто женщиной, которую в любой момент могут поймать кучка бандитов на дороге, изнасиловать и убить. И никому не будет до этого дела. Геральту уж точно. Хотя ведьмаку, о котором даже думать было больно, и в прежнем облике Лютик был бы безразличен. Это была суровая, но правда, с которой тоже пришлось неотвратимо смириться. Вообще, все эти два месяца были временем смирения и переосмысления для Лютика, которому все чаще приходилось проводить в лесу одинокие вечера: голодной и испуганной. Зарабатывать одним только пением, без соответствующего аккомпанемента, оказалось невероятно трудно. Часть немногочисленных вещей — его бедные шелковые дублеты и прекрасные сверкающее перстни, ох, как ему их будет не хватать! — пришлось продать просто за парочку корок хлеба, чтобы элементарно не умереть с голоду. Похабные предложения, которые сыпались как из рога изобилия, также подтачивали и без того сломленный дух барда. Он, конечно, теперь уже в прошлом, был тем еще дамским угодником, и не гнушался жить на деньги своих покровителей, но шлюхой себя не считал и становиться ею сейчас, чтобы удовлетворить низменные потребности, как голод и отсутствие крыши над головой, не собирал…ась. Лучше вернуться к корням, так сказать, и стать прислугой, какой была бабушка Агнешка. Она была матерью ее отца-рыцаря, упокой Мелитэле его душу, за которого его матушка — виконтесса Леттенхоф в четвертом поколении! — в молодости, и по глупости, как любила всегда подчеркивать маменька, вышла замуж в первый раз и родила его — Юлиана, пока не одумалась и не нашла мужа породовитее. А еще лучше будет смерть, мысли о которой посещали все чаще к концу второго месяца в этом новом облике. Тот она, — теперь она, привыкни уже Лютик, что твой член остался в прошлом! — встретила около жалкого костерка, замотавшись в тонкое одеяло посреди леса. Здесь она пряталась, когда в очередной раз пришлось покинув корчму через окно с жалкой горсткой монет в руках. Стыдно сказать, но те были скорее украденных, чем заработанных. К счастью, она хотя бы успела схватить свою сумку, где была только сменная одежда, несколько отрезов ткани, одеяло, песенник, уже давно ничем не пополняемый, да пару кусков вяленого мяса. Боги, она не в женщину обратилась, она в ничто превратилась! Знаменитый бард Лютик стал лишь жалким червем, чей талант растоптан, как и личность, в пыль под ногами обывателей и под аккомпанемент зловредного смеха одной безымянной ведьмы, что обрекла его на это, а потом пошла и глупо умерла. «Нет, ты стал таким, потеряв свою главную музу, без которой ты – никто», — ехидно заметил внутренний голос, теперь звучащий, как ее некогда мужской чарующий тенор, по которому она уже смертельно скучала, хотя сладкое сопрано, что теперь лилось из ее уст, тоже ласкало слух. И Лютик не могла не согласиться. Да и как этого не делать, когда ее жизнь несколько десятилетий, половина жизни, считай, крутилась вокруг Геральта из гребаной Ривии, который считал его лишь обузой, повесой и пустозвоном? Боги, да весь Континент знал об этом, поскольку почти все ее песни были о ведьмаке. А теперь? О чем ей писать песни теперь?.. Нет больше вдохновения, нет музы, даже мимолетных любовных интересов, что могли бы на время заменить всепоглощающее присутствие Геральта и подарить желание творить. Даже они и те исчезли. Ведь кому нужна оборванка, которая даже на тарелку тушеного мяса и кружку эля напеть не может? Никому. Разве что только бандюкам с большой дороги, да морякам в порту, которые дадут пару монет за грязное и животное утоление желаний смертной плоти, а то и бесплатно поимеют и убьют. Но она не хотела кончить так, поэтому лучше смерть, но на собственных условиях. Может даже стоит найти гору, наподобие той, где кончилась вся ее жизнь и сигануть вниз, даруя тем самым некоему ведьмаку единственное благословение, которого тот так жаждал. Черт! И почему все мысли возвращаются к этом невыносимому идиоту? — Проклятый Белый волк, как же я тебя ненавижу! Тебя и глупых ведьм, — сердито пробормотала Лютик, дрожа от холода и ковыряя палкой в костре. Ночи были особенно тяжкими. Ее женский теперь организм был явно чувствительнее к холоду, чем прежде, или наличие живой печки в лице Геральта, к которому можно было прижаться в ночи, когда тот не желая слушать скрежет зубов и позволял это, ее просто избаловало за эти годы. Кто знает? Тут, уже не в первый раз за ночь, где-то вдалеке, раздался вой, похожий на волчий, а может еще чей, но Лютик даже не вздрогнула. На нее свалилась жуткая апатия и было плевать сожрут ее или нет. Та особенно сильно давлела над ней в последнюю пару недель, в течение которых ее выгнали из пяти из семи харчевен, что ей попались на пути. Впрочем, помнится, Геральт говорил, что монстры и хищники чаще всего нападают, чуя страх жертв, а она сейчас уже мало чего боялась, так что может и не сожрут. Тьфу, и почему опять вспомнился этот проклятый ведьмак?.. Вой повторился, и Лютик рассеянно поняла, что он все же похож больше на вой чудища какого, а не на завывание четвероногих носителей блох. Может даже кикиморы или Водяной бабы, поскольку неподалеку были болота, а то и утопцев, что рыскали почти около любого водоема. И вой становился все ближе. Лютик нахмурилась. То, что она думает о смерти и ощущает апатию, вовсе не значит, что ее первобытные инстинкты, благодаря которым почти все люди боятся темноты, не дают о себе знать. Тело напряглось, а рука непроизвольно потянулась к кинжалу, лежащему около ног. Но едва ее пальцы сомкнулись на рукояти, как из леса появилось тело, а точнее вывалилось, будто его сюда вытолкнула неведомая сила. Оно было паукообразным и издавало противный скрежет, щелкая длинными челюстями, откуда текла вязкая слюна, от которой чернела трава, когда та падала на землю. «Кикимора», — отстраненно подумала Лютик, и проглотила инстинктивное желание позвать Геральта, которое вдруг пробудилось в ней и дало о себе знать, прорвавшись сквозь слои апатии и отрешенности. Тем временем, кикимора повернула свою отвратительную голову в ее сторону и выразительно щелкнула челюстями, скрежет которых показался барду скрежетом каменной крышки похоронного саркофага, что вот-вот захлопнется, знаменуя тем самым бесславный конец проклятого, но великого барда Лютика. Это было несколько драматичное сравнение, но несмотря на последние месяцы, Лютик была... все еще была Лютиком, который всегда имел живое воображение и пару поэтичных описаний в кармане для любой ситуации. Даже той, где на нее надвигался неминуемый многоногий конец, с пути которого ей не убежать, а жалкий кинжал, даже не из серебра, в руках едва ли оцарапает толстенную шкуру. «Боги, я хотела умереть, но почему нельзя было мне послать какое-то менее болезненное и более красивое избавление от мук бренного мира?» — капризно подумала Лютик, сдерживая детское желание топнуть ногой от досады. Кикимора уже подобралась ближе и собралась сделать выпад, чтобы перекусить ее нежным мясцом, но тут ее в бок вновь что-то ударило, какой-то порыв ветра, и ее откинуло на другой край поляны, где Лютик даже моргнуть не успела, как появился еще один неожиданный персонаж. Высокий, широкоплечий и с мечом наперевес. Ее сердце пропустило предательский удар, когда в отблесках чудом не затухнувшего костерка, упавших на лицо новоприбывшего, она узрела пару знакомых кошачьих желтых глаза и медальон с головой волка на шее. «Геральт!» — проскользнула нерационально-радостная мысль в ее разуме. Но быстро погасла, задавленная суровой реальностью, ведь может это и был ведьмак, тут спору нет, но это был не ее ведьмак. Плечи уже, рост чуть ниже, волосы другого цвета, и так далее. Лютик вдруг испытала желание расплакаться. В принципе, это желание посещало ее уже не раз за последнее время, но из-за редкого упрямства, того самого, из-за которого она два десятилетия следовала за Геральтом из чертовой Ривии, не давала себе этого сделать. Достаточно было и того, что уже было добровольно отдано этому седоволосому придурку: сердце, душа, баллады и полжизни в придачу. Посему, хотя бы слезы она хотела оставить себе. — Черт возьми, девка! — громко рыкнул ведьмак, ловко отрубая конечность кикиморе. — Сделай мне одолжение и, блядь, проваливай отсюда нахрен! Лютик возмущенно открыла рот, но ничего сказать так и не успела. И нет, дело было не в кикиморе, которую безымянный ведьмак весьма успешно изничтожил, а стреле, которая со свистом пронеслась мимо их голов откуда-то из пролеска. За ней следом последовал топот и гомон, среди которого явно можно было различить «смерть ведьмачьему отродью!» и «и линчевать мутанта!» К сожалению, Лютику это ситуация была знакомой, как и горечь вперемешку со злостью, что поднялась из глубин ее души на жестокость и глупость людскую по отношению к ведьмакам, которые за помощь в умерщвлении чудовищ, получали лишь оскорбления и подчас никакой платы. Ведьмак тем временем быстро развернулся, подняв меч и обшаривая глазами линию деревьев в поисках признаков нападавших. Долго ждать не пришлось. Бессовестные крестьяне уже не скрывались и не прошло и секунды с прошлого выстрела, как из-за деревьев в их сторону полетел целый шквал стрел, а бедная тушка Лютика ощутила болезненный удар. Но не от попавшего снаряда, а от удара о землю, куда ее весьма грубо толкнул ведьмак, который приземлился на нее сверху, выбивая весь дух. «Мужлан», — промелькнула в голове барда чисто женская мысль, но, опять же, всерьез задуматься над этим Лютик не успела. Ведьмак издал низкое рычание и несколько быстро пробормотанных проклятий, прежде чем поднял ее на ноги, оставляя пару синяков в «подарок», и подтолкнуть в направлении, противоположном нападавшим. Лютик не стала сопротивляться. Смерть от стрелы ей тоже казалась весьма некрасивым концом, посему безропотно, успев на ходу подхватить сумку, побежала следом за очередным ведьмаком, что столь нагло ворвался в ее жизнь, с которой она уже почти решила расстаться. Бежали они долго. Лютик не была уверена, насколько именно долго, или куда именно, но в какой-то момент этот дикий забег все же кончился, когда они вдруг не наткнулись на пещеру, скрытую от посторонних глаз низко свисающими ветвями и виноградными лозами. Это, если судить по сумкам у стен и остаткам костра у входа, было местом, где останавливался таинственный ведьмак, который только недавно перестал материться, как сапожник. Она замерла, уперевшись руками в колени и стараясь восстановить дыхание. А заодно и самообладание, поскольку заговорить со своим спасителем придется, но ее красноречие уже было не то, что прежде, и что именно сказать, Лютик не знала. Докатилась. Наконец она собралась с духом и обернулась к ведьмаку, чтобы пошутить о волках и пещерах, но слова застряли у нее в горле, когда Лютик увидела пугающее количество крови, покрывающей его и капающей на лесной настил. Из груди и ног ведьмака торчит несколько обломков стрел, один чуть выше локтя, и еще несколько застряли в спине… Она пришла в ужас, поскольку даже Геральт в свое время не попадал на ее попечение в столь пугающем состоянии, которое самого ведьмака не особо трогало, судя по тому, как он спокойно направился к своей поклаже, хотя нормальный человек бы уже свалился замертво или без сознания. Или, по крайней мере, он пытался это сделать. Вот только ноги его вдруг задрожали, когда он потянулся к одной из сумок, и Лютик едва успела подхватить ведьмака под руки, прежде чем они вдвоем рухнули на землю. Ведьмак был тяжелым, а для ее теперь хрупкого тела и вовсе неподъемным, поэтому чтобы просто того усадить ей потребовались все силы. Этот рыжий ублюдок пытался отмахнуться от нее, но Лютик на это только фыркнула и строго на него шикнула. У нее не было настроения спорить с упрямыми ведьмаками. Как и не было душевных сил, чтобы бросить его. Глупый бард и глупые ведьмаки. — Отвали! — рыкнул этот идиот и оттолкнул ее руку, когда Лютик потянулась к одной из стрел. — Пошла вон, девка! Чего ты за мной увязалась вообще?.. Лютик возмущено фыркнула. — Так-то сам меня потянул за собой, остолоп, — раздраженно сказала она, и вновь потянулась к ближайшему куску оскорбительного дерева, что дырявил эту тупую задницу. Вот только тот опять ее схватили за руку и что-то грозно прорычал, отчего Лютик закатила глаза и устало добавила:  — Лучше скажи, хоть как тебя зовут, спаситель? Ведьмак пару минут разглядывал ее своими желтыми мутными глазами, крепко стискивая запястье своими лапами, пока наконец не прорычал: — Ламберт. И отключился. Черт.