Ведьмак: Проклятие и Благословение

Лютик проснулась в одиночестве. Три дня и три ночи она ухаживала за раненым ведьмаком Ламбертом, который, как она вспомнила из рассказов Геральта, был самым молодым из представителей Школы Волка. Ведьмаком, также известным, как редкостной породы придурок, ненавидящий весь мир, оскорбляющий все, что дышит. Он был циничен, ворчлив, пессимистичен, недоверчив, никогда не упускает возможности отпустить пошлый или неприятный комментарий. У него почти нет друзей и даже к собратьям-ведьмакам он относится в определенной степени безжалостно и часто цепляется к их словам, но в глубине души, очень глубоко, он куда ранимее и дружелюбнее, чем кажется. Именно так описал своего собрата Геральт. Впрочем, точно убедиться в его словах еще не было возможности, поскольку после того, как ведьмак отключился на ее руках, он больше не приходил в себя. Даже когда Лютик вытаскивала наконечники стрел и обрабатывала раны, благо запас эликсиров у ведьмака был с собой обширен, а ее знания о них за эти годы широки, тот не дернулся. Она напоила его эликсиром Раффара Белого, и даже нанесла его на раны, надеясь, что так он быстрее подействует. Но тот все спал и спал, и только медленное и устойчивое дыхание говорило, что он все еще жив, а не умер тут на руках у бедного перепуганного барда, проклинающего Судьбу, которая продолжает настойчиво подсовывать ей ведьмаков. Впрочем были и положительные стороны во всем этом. Ухаживая за раненым охотником на монстров, Лютик впервые за пару месяцев ощутила себя вновь полезной, нужной, и… Она даже написала новую песню! Точнее закончила уже начатую работу еще тогда, при подъеме на ту чертову гору. «Ее сладкий поцелуй» обещал стать хитом, как пить дать, даже если теперь в мире музыки она была «новым» лицом. Художественное нутро Лютика ясно об этом говорило, а оно еще ни разу не подводило. С «Брось монетку» было также, и ведь не подвело, а? Предчувствие успеха и возможности вернуть хоть какое-то подобие прежней жизни зажгло в Лютике искру, и желание умереть уже было не столь сильным. Хотя оно и не исчезло полностью, и что-то ей подсказывало, что как только ведьмак, без сомнения, очнется и покинет ее, оно вновь вернется. Поскольку, казалось, слова ведьмы насчет того, что ее накажет Судьба, исполнялись в том, что ей на пути будут встречаться ведьмаки, которые неизбежно будут выбрасывать ее, подобно мусору. И вот, когда она проснулась на третий день без каких-либо следов Ламберта и его вещей, это только подтвердило. Как и слова Геральта о том, что в глубинах души ведьмака все есть нечто хорошее, поскольку плохой человек не оставил бы ей кулек с куском сыра, ломтем хлеба и несколькими полосками вяленого мяса, и добротное одеяло, взамен того, что она потеряла в пылу погони. Этой искры и оптимизма хватило ей до Вызимы, где новая баллада и впрямь стала хитом, хотя и не таким громким, как ее прежние песни, но все же. Ее даже приглашали во дворец короля Фольтеста. Это помогло ей поправить свои финансовые дела: подзаработать на цивилизованные наряды, нормальную комнату на постоялом дворе, и откормиться за недели голодовки. И начать вновь завоевывать публику, пусть теперь уже под другим именем и с немного другим репертуаром, поскольку похабные и вызывающе песенки, которые так любили выпивохи в любой корчме, теперь не так гармонично вязались с ее новым мелодичным голоском. Таким только баллады о любви, желательно трагичной, и петь. Незаметно для нее пролетело еще два месяца, и нынешнее тело уже не казалось столь странным, отражавшееся в зеркале милое личико голубоглазой шатенки, что могла даже сойти за близнеца ее мужского «я», не пугало, а предыдущие недели, полные скитания и чувства неудачи, стали страшным сном. Лютик окончательно приняла себя такой, какой стала, и начала оптимистично смотреть в будущее, которое уже не виднелось чем-то мрачным и безрадостным. Она даже подумывала все же отправиться в Оксенфурт. Да, никому сказать, кто она, не выйдет, получать образование придется с нуля, но ей всегда нравилась атмосфера этого города, а учеба никогда не переставала надоедать. Будет даже интересно все изучить заново. Можно даже попробовать освоить новый инструмент, раз уж лютня более ей не поддается. Вдруг ведьма прокляла ее неспособностью играть только на ней?.. Лютик двинулась дальше. Прочь от ведьмаков, чудовищ, прежней жизни и всяких чародеек. Она подумывала об оседлом образе жизни, хотела окунуться в творчество с головой, писать новые баллады… …а потом Судьба нанесла новый удар. В таверну «Новый Наракорт», весьма богатую и роскошную, — с подобающей благодарной публикой, между прочим! — где она выступала в один из вечеров, а заодно и жила, вошел… Геральт. В принципе, этого следовало ожидать, поскольку по улицам Вызимы стало разгуливать чудовище по ночам, убивающее несчастных пьяниц, катакан, скорее всего, но все же Лютик не думала, что увидит Геральта. Она не ожидала увидеть этого проклятого ведьмака, спустя четыре месяца после того, как тот разбил ее сердце и оставил на дурацкой горе. Ведьмака, который был все такой же хмурый, седоволосый, высокий и… и… и… …слава богам, что ее выступление уже подошло к концу. Лютик не была уверена, что ее голос не подведет, если пришлось и дальше петь, когда всего в паре метрах от нее между столами лавирует хмурая и внушительная фигура, целенаправленно идущая к, вероятно, заказчику. Она спустилась со сцены, куда седовласый ведьмак даже не глянул, и как можно спокойнее отправилась в сторону лестницы, с трудом сдерживая желание рвануть со всех ног наверх, в безопасные стены своей комнаты, где ее не смогут увидеть всякие… …тут она столкнулась с девушкой, которая несла поднос с пустыми кружками из-под эля. Раздался грохот падающей на землю тары, и торопливые извинения, как ее, так и бедняжки, которая вся покраснела и страшно заикалась, явно боясь, что бард может на нее наорать за неуклюжесть. Но Лютик никогда не была высокомерным снобом, хотя и была ребенком виконтессы, и не имела привычки третировать крестьян или прислугу, потомком которого сама была. Она включила все свое обаяние и улыбнулась несчастной девушке, которая тут же расслабилась — в конце концов, Лютик даже в новом обличие могла с легкостью очаровывать людей — и даже помогла собрать разбросанные кружки. После чего бард встала и направилась к лестнице, которая маячила всего в паре метров от нее, суля спасение и убежище от острого взгляда кошачьих глаза. Но, не пройдя и двух шагов, Лютик вновь врезалась в препятствие: твердое такое, черное и пахнущее знакомой смесью кожи, масла для мечей, трав и лошади. Геральт. Время словно застыло для нее, язык уже знакомо прилип к небу, не давая вымолвить ни слова, сердце забилось, как сумасшедшая птичка, рвущаяся на свободу из оков грудной клетки, а весь благодатный кислород покинул легкие. Лютик чувствовала, как воздух буквально заискрился вокруг нее, как бывало перед грозой — или когда неподалеку творилась магия — а в глубине затуманенного разума промелькнула четкая мысль, что если она поднимет глаза, то пропадет. Промелькнула и потухла. Ее тело будто зажило своей жизнью, голова против воли поднялась, а предательские очи поймали взор глаз, вертикальный зрачок которых сейчас был расширенным, затмевая чернотой янтарную гладь. Ведьмак глубоко дышал, словно пытался насытиться запахом, что был ведом лишь ему, и краем мутнеющего сознания Лютик поняла, что и сама начала рвано дышать, желая уловить и как можно лучше запомнить ароматы, которых она была лишена четыре месяца и думала, что больше не учует. А потом Лютик окончательно потеряла контроль над собственным телом, и словно со стороны видела, как ее руки взметнулись вверх, чтобы обхватить шею ведьмака и притянуть к себе для лихорадочного поцелуя. Она ощущала, как седые пряди волос скользили сквозь ее пальцы, слышала разговоры людей вокруг, что не обращали на них внимание, чувствовала, даже сквозь слои ткани, тепло ладоней Геральта, который притянул ее к себе и прижал к твердой груди, где неестественно быстро для ведьмака, билось его сердце, но не имела ни над чем контроля. Да и не хотела, некогда слишком сильно мечтая о подобном, и отчаянно завидуя Йеннифэр, которая смогла это получить, не прилагая усилий.

***

Лютику не впервой было ощущать себя нежеланной. Таковым маленький Юлиан был для матери, которая родила его лишь потому что пошла наперекор родителям, вышла за безродного керакского рыцаря, но потом об этом пожалела. Таковым бард был частенько для публики, особенно перед тем, как стал знаменитым, и таковым Лютик был для… для… для Геральта. Но раньше удавалось от этого небрежно отмахнуться, веря, что в мире есть еще что-то, что может заполнить эту пустоту и что просто еще не встретились те люди, которые могли бы его по достоинству оценить. Даже тот инцидент на горе, Лютик начала верить, что могла пережить, хотя это ударило сильнее всего… …а потом на ее пути вновь появился Геральт. И все. Все пропало!.. Тот странный дурман, который, очевидно, подействовал на обоих, заставил выпасть из ее разума целой части воспоминаний о той ночи. Только жар, ощущение кожи покрытой шрамами под пальцами, умелого языка и мужских горячих ладоней, которые заставляли издавать такие звуки, что даже стыдно. И неконтролируемое желание отдаваться снова и снова. А наутро все исчезло. Остались лишь смятые простыни с пятнами крови, на которых Лютик проснулась в полном одиночестве, стойкий запах секса в воздухе, выразительные синяки на ее бедрах в форме мужских пальцев, и мешочек с монетами на тумбочке от ведьмака, явно не узнавшего ее и принявшего Лютика за просто очень ретивую шлюху. …пусть тебя осквернят и оставят, как десятки дурочек, которых оставил ты: жалких и забытых… Таковы были слова проклятия, и теперь и они исполнились, наслав дурман похоти на нее и на Геральта. И почему только столкнувшись с ним из всех мужчин, которые ей встречались на пути, оно активировалось? Вероятно, это вновь был «привет» от злодейки-Судьбы, решившей, что потерять опять девственность с ведьмаком, который ей был небезразличен, причинит ей больше боли и послужит именно наказанием, а не чем-то иным, чем было бы с первым попавшимся мужиком на ее пути. А это ощущалось как раз как наказание. Теперь Лютик знала, как девушки, с которыми тогда еще «он» проводил время, чувствовали себя, когда он уходил восвояси после веселой ночки, не заботясь об их чувствах и о том, что с ними будет после того, как их невинность была украдена, и знала, каково себя чувствовать по-настоящему грязной, порченой и никому не нужной. Едва это осознание свалилось на голову, как те хрупкие стены, что за последние месяцы удалось возвести вокруг своего наспех склеенного сердца, рухнули, и она провалилась в пучину отчаяния и горя, из которой было не выбраться. Больше нет. Лютик не помнила, как натянула на себя измятое платье, закидала свои вещи в сумку, кроме мешочка с монетами на тумбе, сам вид которых заставлял сердце кровоточить и вызывал желание выть, как раненый зверь, и вылетела из таверны. Она бежала по улицам Вызимы, не замечая ничего вокруг и даже не чувствуя боли в босых стопах. Лютик только краем сознания отмечала, что забыла туфли в номере. Но все это тонуло в одном единственном желание оказаться как можно дальше от той проклятой таверны, а еще лучше города, где все еще мог бродить желтоглазый всеми богами проклятый ведьмак. За многие годы пеших прогулок ее выносливость стала весьма впечатляющей, так что не было ничего удивительного, что энергия начала ее покидать только тогда, когда она пересекла главные ворота, ведущие в столицу Темерии. В конце концов, Лютик рухнула без сил в пролеске, который начался уже через десяток метров от входа в город, и, прижавшись щекой к коре древнего дуба, наконец заплакала впервые за четыре месяца. Все те печали и муки, что она старалась сдерживать в себе, вылились уродливым и нескончаемым потоком слез, которым Лютик щедро поливала несчастное дерево, как ей казалось, часами. Боги, ей так было себя жалко!.. Так хотелось, чтобы кто-то пришел и утешил. Сказал, что все будет хорошо, все еще впереди, и ждет ее много интересного, как говорилось в старой песенке бывалых путников, ищущих приключения… …но никто не пришел, а слезы все лились и лились. Лютик была уверена, что она сейчас выглядела, как героиня одной из трагичных баллад, которых на свете было бесчисленное количество: где была горько плачущая дева, опороченная любимым, но не любящим в ответ, обнимающая дерево, желая отдать ему свои печали и достаточно удобрить его своими хрустальными слезами, чтобы на его ветвях родился ядовитый плод, откусив который ее страдания могли бы быть окончены… Эх, такая могла бы быть песня! Но, лично воплотив такой сюжет и ощутив всю степень боли томленного любовью и разбитого вдребезги сердца, в который уже раз за последнее время, Лютику было не то, что не до баллад, ей жить не хотелось. В конце концов, слезы иссякли, и от бессилия Лютик просто отключилась, все также обнимаясь с деревом. Пришла в себя она тогда, когда уже было далеко за полдень. Было чудом, что ее не ограбили, или еще чего не сделали, пока она тут лежала в отключке, а впрочем, Лютику было плевать. Она устало оттолкнулась от ствола и, похлопав кору дерева, хрипло произнесла: — Спасибо, старец-дуб, что молча вынес мои горькие слезы, и не осудил за то, что я идиот. Точнее сказать, идиотка. Порой все еще забываю, как правильно себя величать… Да, да. Первые три десятилетия своей жизни, хотя по мне и не скажешь, я была мужчиной. Красивым таким… Но жутко глупым. А став женщиной, к сожалению, глупости меньше не стало… Лютик вздохнула, неуклюже поднялась на затекшие от неудобной позы ноги и, перекинув сумку через плечо, побрела вглубь леса, не делая попыток выйти на главную дорогу, где, не дай боги, могла столкнуться с… с… с… ведьмаками, короче. Она брела пару часов, сбивая в кровь и без того измученные стопы, в ее голове не было ни единой мысли, о том, куда именно лежит ее путь и что делать дальше. Лютик была пустой, как красивая старинная ваза, испещренная трещинами, и которая вот-вот рассыплется от любого дуновения ветра. И когда ее ноги привели к раскидистой и высокой иве, располагавшейся на берегу речки, чьи ветви висели почти до середины водоема, Лютик вдруг четко поняла, что ей нужно сделать. Связать две сорочки между собой и сделать из них петлю не составило труда, как и забраться на нижние ветки ивы. С такой же поразительной легкостью с первой попытки удалось закинуть своеобразную веревку на верхние ветки, а потом Лютик сунула голову в петлю и окинула взглядом вид, который будет последним в ее потерявшей краски жизни. Темнеющее небо, где уже виднелась луна, лучи заходящего солнца, которые падали на мирную гладь воды, отчего сотни бликов отражались от ее поверхности и сверкали, как рассыпанная алмазная пыль… …красота. Конечно, ее тело, болтающееся среди ветвей ивы, будет не очень эстетично вписываться в эту чудесную картину безмятежной природы, но Лютику уже скоро будет все равно. Она вытянула ногу вперед…