Ведьмак: Проклятие и Благословение

Говорят, ведьмаки бесчувственны, их сердце — это камень, а сами они были мерзостями, чудовищными преступлениями против природы, существами едва ли лучше монстров, которых они должны были убивать по контракту... И так далее по списку. Люди не осмеливались приблизиться к нему и неуверенно отдавали ему честно заработанную монету за очередного убитого зверя, которая едва ли была достойной оплатой за смертельный риск. Они думали, что он может убить их одним только касанием, заразить чем-то, проклясть... Это была чушь собачья. Вот что мог сказать Геральт из Ривии. Он мог чувствовать, хотя и считал, что чувства — это помеха, просто источник очередной боли. Потому и подавлял их, просто не позволял себе чувствовать, точно зная, что ничего кроме страданий это не приносит. Люди предают, люди приносят страдания, люди умирают. Это было доказано и проверено им еще в детстве, когда собственная мать бросила его на той дороге, где его нашел Весемир. Это было вдолблено в него суровыми учениями в Каэр Морхене. И это было еще раз прочувствовано им в Блавикене, где он окончательно убедился, что... ...ему это было не нужно. Только мечи, Плотва, и Путь. Вот и все, что ему мило в этой жизни. Но порой полностью подавить чувства было невозможно, все обострялось до предела, и чаще всего все это возвращалось гребаным бумерангом, чтобы укусить его за зад. Как тогда, на горе. На той чертовой горе, где он потерял и Йеннифэр, и... Лютика, того, кто был рядом столько лет, а он даже другом его ни разу не назвал. ...Геральту нужно было выместить свой гнев на чем-нибудь, на чем угодно. Острый, ослепляющий гнев на Йеннифэр, Борха, но, самое главное, на себя. И бард в тот миг показался ему идеальной мишенью, на которой он мог выместить свое разочарование. — Черт возьми, Лютик! Это было сказано с такой ненавистью, той самой, что он собрал из самой глубины своего все же существующего, но черного сердца, хотя и не направленной на барда, который впервые отшатнулся от него с искренним испугом в глазах. Ему это не понравилось, но Геральт уже не мог остановиться, даже когда слова обожгли его язык, как кислота, в тот самый момент, когда они вырвались. — Почему всякий раз, когда я оказываюсь по уши в дерьме, ты накидываешь сверху? Лицо Лютика тут же побледнело, а в васильковых глазах плескалась боль, от которой внутри Геральта что-то дрогнуло. Но его уже несло. Раздражение, накопленное с тех времен, когда бард ни хрена не мог перестать болтать, или когда он напевал песни, которые, как он знал, действовали ведьмаку на нервы, требовало выхода, еще больше подогревая гнев. И хотя Геральт уже кричал на Лютика, и не раз, он никогда еще не кричал на него так. Будто вот-вот вцепится ему в глотку... — Ну, это нечестно. Это было нечестно. И Геральт знал это, но его рот уже жил отдельной жизнью, а горькие слова все лились и лились... — ...ребенок-неожиданность... Это была вина Геральта, а не Лютика. Не бард был тем, кто в шутку попросил у Дани то, что у него есть, но о чем он еще не знает. Глупая шутка. И его, и суки-Судьбы. — ...джинн... На самом деле и в этом Лютик тоже не был виноват. Геральт мог бы найти другой способ уснуть, мог промолчать, не загадывать то глупое желание, и ничего бы не случилось. Лютик бы не пострадал. Это была вина Геральта. Во всем. Это он был настолько глуп, что привязал к себе Йеннифэр, женщину, которая была связана, связана всю свою жизнь. Которую думал, что мог бы любить. Он был уверен, что любил ее и не хотел потерять. Это была не вина Лютика, что он причинил боль Йеннифэр. Только он. Но, конечно, было легко, слишком легко выместить все это на бедном Лютике, чье лицо сейчас было яркой картиной боли и предательства. — Если бы жизнь могла дать мне хоть одно благословение... она бы могла избавить меня от тебя! Потому что, конечно, Геральт думал, что лучше потерять Лютика сейчас, заставить его уйти, чем позволить Судьбе в конце концов забрать у него и барда. Это была трусость чистой воды! Как только последнее слово сорвалось в его губ, Геральт отвернулся, поскольку у него даже не хватило духу взглянуть в лицо Лютику. После его слов, слов, которые, вероятно, причинили боль. Слов, которые Геральт никогда не смог бы забрать обратно, потому что такие слова не забываются. Слов, которые оставляют шрамы, проникают в твою кровь, становятся частью тебя... ...люди говорят, что ведьмаки ничего не чувствовали, но как же они ошибались. Геральт оттолкнул Лютика, боясь потерять его. Этот постоянный страх, который он испытывал всякий раз, когда бард сопровождал его на охоте, эта тянущая боль за грудной клеткой, что не давала спокойно вздохнуть... — Ладно. Хмм. Боги, голос Лютика звучал так чертовски обиженно, как будто Геральт только что предал его, или ударил ножом прямо в сердце. Или и то, и другое. Бард явно еле сдерживал слезы, но все же не смог спрятать дрожь в голосе, которая звучала так неуместно из этих уст, что пели веселые песни и очаровывали дам. Геральт закрыл глаза, как будто мог отключиться от звука надломленного голоса своего барда, но тот все еще продолжал говорить. — Я... Я узнаю остальную часть истории от других. Потому что Лютик больше не сможет выпытывать информацию у самого Геральта. Он больше не сможет писать новые баллады о захватывающих приключениях, большинство из которых и вполовину не были столь эпичны, как описывал их талантливый бард. И ведьмак снова почувствовал себя виноватым, и извиниться не мог. Не мог. — Бывай, Геральт. Его голос сорвался при звуке его имени, и Геральта чуть не стошнило, но, тем не менее он не обернулся, пока шаги барда не стихли за его спиной. Но то, что сначала показалось хорошей идеей, скрытой под якобы раздражением и желанием покоя, который незаметно стал чем-то чуждым, быстро оказалось... не такой хорошей идеей. В этот раз чувства не удалось подавить и отрешиться от них. Они накатывали, как приливные волны, каждая из которых заставляла задыхаться под своей тяжестью. Вина была первая. Вина и тоска. Первая будто обрела собственную жизнь и начала грызть его, как волколак мясную косточку... С наслаждением и смаком, как днем, так и ночью. Зараза! ...а вторая пришла следом. Он... он... даже с горы не успел спуститься, как понял, что уже скучал по барду. Тишина казалась гнетущей без постоянной болтовни Лютика. Без его песен и даже нытья. Также Геральт скучал по васильковым глазам, глазам, которые никогда не смотрели на него со страхом. Он скучал по ярким, искренним улыбкам, которыми его щедро одаривал Лютик... ...но больше всего ему не хватало именно голоса. Он всегда жаловался на непрерывную болтовню Лютика, но теперь он чувствовал, что мир вокруг него не был по-настоящему полным без голоса барда на заднем фоне. Все стало тусклым и пустым без этого ярко одетого и поющего клоуна. Потом пришел гнев. Он был так зол на себя за то, что позволил своему единственному другу — потому что, в конце концов, Лютик был действительно его другом — уйти. Лютик, который всегда был весел и счастлив, не мог причинить вреда другим, даже если его жизнь была в опасности. Лютик, который не мог защитить себя. Лютик, который находил неприятности даже там, где их быть не могло. Лютик, который не мог избежать неприятностей... ...такие мысли быстро привели к ужасу. Ужасу, который захлестнул Геральта сильнее, чем предыдущие чувства, когда он понял, что дал Лютику уйти одному, в горах, за много миль от ближайшего города. Зная Лютика, тот быстро найдет себе неприятностей, и Геральта не будет рядом, чтобы спасти его задницу. И снова нахлынуло чувство вины. Это почти заставило его задохнуться. Он уже хотел извиниться. Хотел, чтобы Лютик снова был с ним, и чтобы он больше не чувствовал эту тоску, которая ранила больнее, чем стрела в сердце... ...зараза. Его разум был вихрем эмоций, которых он не понимал. Эмоций, которых он даже никогда не испытывал раньше, и будь его воля, не испытывал бы вовсе. Поскольку это сбивало с толку и дело его рассеянным, а рассеянный ведьмак — это мертвый ведьмак. Да, боги, он бы предпочел сразиться с тысячью кикимор, чем иметь дело со всем этим! Но кикимор поблизости не было, как и барда, который как сквозь землю провалился, хотя если быть честным он не столь рьяно его искал, глупо боясь того, что может случиться при личной встрече. Посему Геральт решил сделать хоть что-то правильное в своей жизни и отправился в Цинтру, чтобы, наконец, увидеть свое дитя-неожиданность. Он гнал Плотву почти без отдыха через всю Реданию, особенно когда до него дошли слухи, что Нильфгаард помышляет о вторжении. Но как бы ему ни хотелось как можно скорее добраться до Цинтры, все же пришлось сделать пару остановок в деревнях, чтобы принять заказы. Монеты-то быстро кончались, как и припасы, а запас энергии у Плотвы не бесконечен. А потом еще пару раз, и еще. В конце концов, путь занял почти четыре месяца и привел его в Вызиму. Там орудовал катакан, любящий перекусить пьянчугами возле таверн, что не очень хорошо сказывалось на репутации и посещаемости питейных заведений, да и оплата была неплохой. К тому же, как выяснилось, владелец заведения, который вывесил объявление, весьма любил творчество некого барда и знал почти все баллады о похождениях знаменитого Белого волка. Посему после того, как Геральт выполнил этот заказ, он был весьма рад услужить, и даже, помимо оплаты, предложил ему ужин в своем заведении и любую из своих девочек на ночь. Геральт хотел отказаться. Нет, от еды он никогда не отказывался, но от ночевки и шлюхи – да. Не было ему сейчас дела до плотских утех, когда Судьба буквально дышала в затылок и все более настойчиво шептала, чтобы он добрался до Цинтры, а поспать он мог и в седле верной Плотвы. А потом он столкнулся, уже почти на выходе из таверны, с девушкой, отчего-то знакомой, ощутил ее цветочный аромат, встретился взглядом с ее яркими васильковыми глазами, и его уставшее сознание окутал густой туман, сквозь который было не продраться. Последующую ночь Геральт помнил смутно. Нет, он помнил секс — страстный и даже дикий — помнил глубокое чувство удовлетворения, помнил, что уже давно так крепко не спал, как в ту ночь, помнил, как встал утром, странно автоматически оставил мешочек с монетами на тумбе, а потом ушел, но никаких деталей. Все это было словно покрыто дымкой, отчего цвета были тусклее, звуки тише, но которая резко исчезла, когда он оказался неподалеку от выезда из Вызимы. Геральт будто вынырнул резко из проруби. Звуки резанули по ставшим еще более чувствительными ушам, цвета вернули резкость и насыщенность, а запахи стали сильнее... Думать долго, что случилось, не пришлось. Его явно прокляли или околдовали. Сначала он даже подумал, что наткнулся на суккуба, который воспользовался его усталостью и смог взять под контроль, но быстро отмел эту мысль. С более ясной головой и чувствами, Геральт понял, что, с большой долей вероятности, сама девушка, чьего имени он даже не знал, была околдована в той же мере, что и он. Хотя бы потому, что она явно не была шлюхой. Он все еще мог чувствовать запах крови и определенную неловкость, пусть и весьма страстной, но все же чистой девы, с которой он разделил постель. Это было... неловко, мягко говоря. Не то, чтобы ему впервой девиц невинности лишать, но в этот раз все было иначе. Хотя бы потому, что не по доброй воле все случилось, отчего Геральт чувствовал себя чуть ли не насильником. Гадкое чувство, которое омыло его с ног до головы, делая сильнее и без того огромное чувство неудачи. На это раз он не стал тянуть и вернулся в таверну, чтобы извиниться и помочь девушке. Вдруг это проклятие не единоразово? Стать тем, кто пройдет мимо и даст из приличной девушки — парчу и шелка бедные горожанки уж точно не носят — сделать шлюху кому бы то ни было с помощью какого-то херового проклятия, он не хотел. Да и прибавлять еще одно имя в список обиженных им... Не очень-то Геральта прельщала такая перспектива, короче. Но там ее не оказалось. Комната была пуста, вещей почти не было, кроме туфлей около кровати и порванной под дурманом им же сорочки, и только смятые простыни с парой капель крови, да запах говорил о вчерашнем. И мешочек монет, как памятник тому, что Геральт натворил, лежал там, где он его оставил. Зараза. Это чертово чувство вины стало еще сильнее, а когда он расспросил корчмаря о девушке, то оно стало просто невыносимым, а в ближайшей подворотне стало на одну дыру в стене больше. Бард. Девушка — леди Одуванчик, мать его — была гребаным бардом. Певицей, которая выступала в таверне уже пару недель. Судьба точно его ненавидела, раз подсовывала ему этих стихоплетов с завидным упорством, да еще и всех с именами дурацких цветков и этими дурацкими васильковыми глазами. Но, как и Лютика, Геральт не нашел эту леди Одуванчик, чей аромат, опять же, знакомый, оборвался на выезде из Вызимы. Очевидно, она уехала. Геральт надеялся, что уехала, а не что-либо еще. Поэтому пришлось принять тот факт, что он мудак и ему следует держаться подальше от блядских бардов, и отправиться дальше, поскольку путь-то все еще был не близкий. Вот только когда два месяца спустя он добрался до Цинтры, то понял, что это явно не был его день, месяц, или даже год. Добравшись до границы цинтрийского княжества, Геральт узрел, как вокруг собираются войска, и тут же бросился в столицу, надеясь, что сможет вывести Цириллу оттуда до того, как начнется битва, но... Королева Калантэ, упрямая, мать ее, женщина, сначала обманула его, подсунув другую девушку, а потом посадила в темницу. А к ночи начался штурм. Геральт сумел сбежать из башни, но обшарив замок почти сверху донизу, осаждаемый нильфгаардцами, так и не нашел Цириллу, только солдат и мертвых аристократов, выпивших яд, ведь все знали, что Нильфгаард пленных не берет. А еще кровь, бойню, да смрад, что плотной дымкой окутал город. И королеву Калантэ, мертвую и сломленную, чье тело валялось у подножья ее дворца, никому не нужная и забытая. Просто еще одно тело из тысячи тех, что в эту ночь завалили улицы некогда великой столицы Цинтры, в котором больше не был ничего того, за что эту суровую женщину звали Львицей. Именно тогда он понял, что здесь ему больше нечего делать. Каким-то седьмым чувством Геральт понимал, что Цириллы здесь нет — он знал, что она жива, но все дальше от Цинтры — и, следуя этим предчувствиям, он бросился бежать, рубя солдат направо и налево, одновременно с этим ища выход из этого пекла.