Ведьмак: Проклятие и Благословение

Лютик проснулась резко, как от толчка, чуя едкий запах гари и не чувствуя рук. Она медленно оглядела комнатушку, похожую на сени скромного домишки, и кое-как встала с лавки, на которой лежала. Это оказалось непросто из-за предмета, который она обнимала так крепко, что руки-то и занемели. — Что?.. — растерянно прохрипела она и с трудом выпустила из объятий предмет, замотанный в отрез белой ткани. Силуэт был ей до боли знаком. Лютик робко развернула задеревеневшими пальцами полотно, при ближайшем рассмотрении оказавшейся какой-то расшитой золотом скатертью, или даже одеялом, но маленьким, и увидела… лютню. Из красного дерева, с новыми струнами и искусно вырезанными цветами на корпусе, в которых она с удивлением узнала лютики и… борцы, также известные как волчий аконит. Если быть честной, эта лютня была даже прекраснее, чем та, что ей подарил Филавандрель, да простит ее почившая старая подруга. Ее пальцы против воли потянулись вперед, чтобы коснуться струн, хотя она уже знала, что они сейчас задеревенеют и откажутся ей подчиняться. Это была горькая истина, с которой она до сих не могла смириться, но желание было сильнее трезвых доводов разума. Но суставы не свело, пальцы не задеревенели, а свободно коснулись струн, которые издали мелодичный перезвон, отчего Лютику тут же захотелось разреветься. Она неверующе вновь провела подушечками пальцев по струнам, и вновь прекрасный инструмент издал чудесный звень. Предательская слеза все же сорвалась с ресниц Лютика, но то было от счастья. К ней вернулась ее музыка, она вновь могла играть! На этом фоне факт того, что тело все также было женским, выглядел незначительным и неважным. Лютик уже привыкла к нему, и даже смирилась, а вот с потерей способности играть на лютне — нет. И даже если бы у нее был выбор, что вернуть: тело или возможность извлекать райские звуки из музыкального инструмента, она бы все равно выбрала второе. Лютик еще пару раз наиграла знакомые аккорды баллады «Бросьте монетку…», мысленно благодаря ту даму, кем бы она ни была, что частично сняла с нее проклятие, а потом наконец вернулась к реальности. Реальности, в которой она неизвестно где, и вокруг жутко воняло гарью. Она медленно встала, благо ничего этому не препятствовало, следовательно, Лютик не пленница, только если у идиотов, прижала лютню к груди, будто это драгоценнейшая вещь на свете, и пошла в сторону прохода, что вел в соседнюю комнату. Точнее должен был бы вести, но в той стороне домика осталась лишь часть стен и пол. Крыша провалилась, обугленные доски, от которых все еще вился в небо дым, валялись повсюду, как и немногочисленная мебель… Кое-как преодолев завалы, Лютик выбралась на улицу, или то, что от нее осталось, поскольку село было не узнать, и с ужасом поняла, что везде была одна и та же картина. Дома разной степень сожженности, дым, который поднимался от них в воздух, кругом тела: мужчин, женщин и даже детей, кровь и… Тут нежный желудок Лютика уже не выдержал и ее вырвало прямо себе под ноги, только чудом не испачкав подол платья. Святая Мелитэле, она такого ужаса еще ни разу не видела, хотя повидала много гадости за свою жизнь: и кишки — ох, сколько она их вымыла из волос Геральта и Селены! — и кровь, опять же, сколько раз она оттирала ее с лиц и тел своих ведьмаков, — и грязь — даром что брезгливая с детства — но все же… Не столько и ни в одном месте сразу. — Селена… — вдруг прошептала она, вспомнив о ведьмачке, и, забыв обо всем, кинулась туда, где, примерно, должен был находиться постоялый двор, в котором они жили. Но и там было лишь огромное пепелище, около которого на столбах, где висела вывеска, в ряд болтались работники: корчмарь, его дети и жена, и разносчицы еды, что как никогда громко говорило, что Нильфгаард пленных не берет. Среди повешенных были и постояльцы… …слава богам, Селены среди них не было. Лютик еще час пробродила по вымершему селу, судорожно обнимая лютню, и выискивая пепельно-седые волосы среди тел, явно свежих, что говорило о том, что в отключке она пробыла всего пару часов — а как много изменилось! — но так и не нашла следов своей подруги. Она вообще живых не нашла. В конце концов, Лютик просто плюхнулась на обочину тропы, ведущей в уничтоженное теперь поселение, и громко зарыдала. Она не могла поверить, что Селена, эта такая хмурая, но нежная девушка ушла. Что больше ей не услышать ее ворчания, хруста моркови, которую та так любила, что не будет теперь она заплетать той косы, что ее не будут просить спеть, не будет видеть, как девушка шепчется с Ласточкой, или как с очередной охоты та возвращается чумазая, но гордая своей работой. …сейчас ваши пути разойдутся, но вы связаны Судьбой, а те, кто ею отмечен всегда находят друг друга… Лютик уже и забыла об этих словах той странной дамочки, но как только они всплыли в ее заволоченном горем и болью сознании, то вцепилась в них, что есть сил. Ведь если это правда, то Селена жива, но пока им придется разойтись. Хрен с ним. Лютик терпеливая дама, иногда, и сможет подождать. Главное, чтобы девушка была жива… Тут, в этой мертвой тишине, раздался тихий цокот, и, вскинув голову, Лютик пораженно увидела, как к ней, сквозь дым и снежок, который начал неторопливо валить с неба, бредет Ласточка. — Дорогая моя, — выдохнула Лютик, вскочив на ноги, оставляя лютню на обочине, и обняв за шею лошадь. — Ты живая и невредимая… Кобылка заржала и легонько боднула ее в плечо. — Да, да, я тоже, — с улыбкой, больше похожей на гримасу, ответила Лютик, погладив лошадь по носу. И тут она всхлипнула. — А вот что с твоей хозяйкой, я не знаю, — дрожащим голосом добавила она и вновь обняла лошадь, которая взволнованно затопталась на месте, а потом и вовсе стала ее подталкивать куда-то в сторону виднеющегося неподалеку леса. Сначала Лютик даже ничего не поняла, вновь разразившись слезами, а потом отпрянула, когда Ласточка особо громко заржала. — Что такое? — промолвила она, и та ее вновь стала подталкивать да трясти гривой. Лютик прищурилась, и, хотя это было глупо, но ей стало казаться, что Ласточка пытается ее куда позвать. Может даже к Селене. В конце концов, Плотвичка тоже была очень умной лошадью, так может… — Была не была, — пробормотала Лютик, вернулась за лютней, которую бережно закрепила рядом с седельными сумках чудом не разворованных и не потерянных. Потом она задрала юбку, под которой у нее всегда была пара штанов — так убегать в экстренных случаях было куда удобнее — и, забравшись в седло, произнесла: — Не знаю, куда ты мне звала, милая, но я готова. Ласточка будто только этого и ждала. Она заржала, тряхнула гривой, будто говоря: что ты так долго? А потом бросилась галопом в сторону деревьев.

***

Куда бы ни несла ее Ласточка, глубоко в лес она не заходила. То и дело Лютик видела сквозь стволы проблески Ины, что говорило о том, что они держались берега. В какой-то момент кобылка сбавила ход, за что бард была весьма благодарна, поскольку ее мутило, а задница болела. Но потом она резко свернула вглубь. Они проехали еще часть пути, который становился все темнее, и когда Лютик окончательно уверилась, что было глупо позволять лошади, даже самой умной, тащить ее куда-либо, она спешилась, чтобы справить естественную нужду. Не железная же все-таки. А потом, когда она возвращалась назад из не самых уютных кустиков, земля ушла из-под ее ног. Буквально. — Блядь! — с чувством выругалась Лютик, понимая, что не заметила, как набрела на болото. Не большое, но вполне способное утащить на свое дно ее тонкокостную тушку, которая, пока она ругала себя и суку-Судьбу, погрузилась в трясину по самое колено. Не тот способ, которым ей бы хотелось расстаться с жизнью. — Блядь… — уже тише и с явственной паникой прошептала она, когда, лихорадочно оглядевшись, поняла, что вокруг нет ничего, за что можно было бы зацепиться. Тут раздалось фырчанье Ласточки, о которой она уже успела забыть, и Лютик увидела, что та наклонила голову и активно ею трясет. Ей понадобилось пару секунд, чтобы понять, что лошадь стряхнула со спины поводья. Кобылка осторожно подошла ближе и наклонила морду вперед. Далековато, чтобы зацепиться за нее, но достаточно, чтобы Лютик могла ухватиться за те самые поводья. — Я тебя люблю! И обещаю купить много-много яблок, — клятвенно заверила кобылку Лютик, понимая, что эта умная девочка пришла ей на помощь, и, ухватившись за поводья, была одним махом вытащена на твердую землю. Лютик издала счастливый вопль, а потом кое-как поднялась на ноги и обняла лошадь. — Ты самая умная и красивая девочка на свете, — проворковала она, но опустив глаза вниз, с отвращением скривилась. Штаны и часть платья была в мутной воде и тине, а в сапогах — ее любимых, между прочим! — противно хлюпало. — Черт, — проворчала она и, минуту поколебавшись, да отойдя чуть дальше от болота, стянула сапоги, а потом платье и штаны. Лютик собрала волосы в хвост, и осталась в одной сорочке, подол которой не промок, поскольку был заправлен в штаны. Промозглый воздух неприятно холодил кожу, и ей не терпелось надеть что-то сухое, но самое главное теплое, а то, что было испорчено болотной водой, она решила презентовать тому самому болоту, поскольку сушиться времени не было. Но едва она все выбросила и развернулась к Ласточке, чтобы достать новую пару одежды, как та встала на дыбы, чем напугала Лютика, которая едва не шлепнулась на задницу. А потом она и вовсе громко заржала, да бросилась в лес. — Стой! — крикнула ей вслед Лютик, готовая забрать назад слова об уме этой четвероногой твари, которая бросила ее в лесу в одном исподнем, босую и стремительно замерзающую. Но тут краем глаза она заметила движение и медленно обернулась. Водяная баба. Гребаная Водяная баба стояла между деревьев и плотоядно облизывалась, глядя на бедного, и наверняка вкусного барда, то бишь на нее. — Блядь, — в третий раз за день, выругалась Лютик, чье лицо побледнело, а тошнота вновь подскочила к горлу, когда эта тварь издала вопль, и бросилась бежать.

***

Водяная баба в какой-то момент просто исчезла, но на ее место пришли гнильцы, чтоб им пусто было. Вонючие мерзкие твари, которые даже после уничтожения приносят беды, поскольку противно лопаются, а их газ, оставшийся после – взрывы, а еще зуд и ожоги, поэтому лучше не вставать на их пути и сразу сигануть в ближайшую реку, если газ все же попал на открытые участки кожи. Именно это ей некогда говорил некий седоволосый ведьмак. Хотя Лютику ничего из этого не грозит! Потому что ее просто сожрут и все! Станет она закуской для мерзких монстров, а никто и не узнает, что такой талант пропал. Ох, бедный мир, который не осознает, что потерял!.. За этими паническими мыслями Лютик не заметила как вылетела на более открытое пространство, где тоже бушевали некрофаги, а среди них был — как само воплощение бога войны, образец прекрасного мужского начала… Боже, глупая женская фантазия! — был Геральт, сражающий своим мечом этих отвратительных тварей. Лютик этого не ожидала. От шока она замерла, поскольку увидеть вновь Геральта в такой момент — момент, когда он был ей весьма нужен — она и не чаяла, и даже забыла от кого бежала и что вообще происходит. Лютик лишь слышала, как громко колотится ее сердце, а в висках стучит кровь. И не только в висках, и не только кровь. Это было нелепо и несправедливо, особенно с учетом того, как кончилась их последняя сознательная встреча, так и бессознательная. Но Лютик вдруг ощутила прилив возбуждения, которое обожгло жаром низ живота — такое еще странное чувство, поскольку возбуждение в женском теле, как Лютику казалось, горело даже жарче, чем в мужском — когда она смотрела на ведьмака во всем его великолепии. Которое не было прикрыто доспехами, рукава рубашки были закатаны по локоть, открывая сильные руки, под кожей которых пульсировали вены, а эти дурацкие штаны обтягивали все… все, короче, и… «Вот сволочь! Нечестно выглядеть так горячо, даже будучи растрепанным и в кишках монстров», — промелькнула в голове Лютика обиженная, но в то же время знакомая, за двадцать лет-то наблюдения за этой картиной, мысль. Но тут ее в бок врезалась одна из тварей, и, громко вскрикнув (слава богам, теперь ей простительно издавать такие высокие звуки), Лютик упала на бедро, еле успев выставить руки, чтобы не шлепнуться всем телом о промерзлую землю. Она зажмурилась, не желая видеть, как эта тварь сделает свой последний выпад и приступит к пиру. Вот только ничего не происходило, и медленно открыв сначала один, а потом и второй глаз, Лютик увидела, что Геральт отсек башку гнильцу, который начал распухать и, не глядя, сквозь зубы, бросил: — Сгинь! Лютик без колебаний подчинилась. Она поразительно быстро вскочила и рефлекторно шмыгнула за широкую спину, даже не думая, что именно делает, и тут же закашлялась от газа, который повис воздухе, как уже из-за уничтоженных гнильцов, так и от того, что только взорвался в полете, куда его отправил Геральт используя Знак Аард. — В воду, живо! — вновь рыкнул ведьмак, все еще не глядя на Лютика, и, весьма бесцеремонно схватив ее за руку, толкнул в сторону глубокого, но небольшого озерца, которое Лютик и не заметила. Опять же, она не возражала, поскольку к кашлю присоединилось знакомое, поскольку был уже опыт в этом, желание расчесать кожу до крови. Лютик быстро вошла в воду — странно теплую, вероятно, тут был где-то подземный источник — окунулась, тут же ощутив, как зуд уменьшился, и стянула с себя сорочку. Сейчас было не до скромности. Это была ее единственная одежда, если не считать камертона, с небольшими инициалами Ю.А.П на одной грани, висящий на ее груди, и пары колец на пальцах, так что ту стоило застирать, пока газ не впитался и Лютик не осталась совсем голая, как в день своего рождения, в лесной чаще полной монстров. Не прошло и секунды, как рядом послышался всплеск, и, немного поколебавшись, Лютик скосила взгляд в сторону, как раз вовремя, чтобы увидеть обнажившего по пояс ведьмака, стоящего к ней вполоборота. «Новый шрам», — рассеянно подметила она, заметив среди множества рубцов новый, прямо между плечом и шеей: все еще красный и явно свежий. Лютику тут же стало грустно. Да, ведьмаку шрамы побоку, особенно если учесть, сколько их у него, но все же. Ей-то не было все равно. Даже несмотря на то, как тот с ним обращался, даже ни разу другом — некогда Лютик и этому был бы рад — не назвал, называл ее музыку пирогом без начинки, разбил ей сердце, и даже вновь приобретенную девственность – и ту отнял, хотя тут вина проклятия, а не его… Ей было не все равно. — Не нравится — не смотри, — грубо произнес ведьмак, вероятно ощутив ее взгляд и приняв его за взгляд, которым его обычно одаривают люди. То есть полный отвращения и болезненного любопытства. Лютик сглотнула, чувствуя, как язык отяжелел, но все же не так, как бывало прежде, стоило встретить кого-то знакомого. Да и дурман похоти, по крайней мере, неестественной, не стремился накрыть разум, из чего она сделала вывод, что условия этого извращенного проклятия были выполнены, хотя бы отчасти, или оно просто ослабло. — Ты в порядке? — наконец хрипло спросила она, видя, что у него на лице было пару царапин и на груди… …Геральт замер. Он прекратил полоскать в воде сейчас свою тоже единственную рубашку, поскольку Плотвы рядом Лютик не наблюдала, и медленно повернул голову. Его глаза неторопливо прошлись по ее коже, отчего жар вновь прилил куда только мог, и тут их глаза впервые с момента столкновения встретились. Изумленные золотисто-желтые и беспокойные васильковые. Время будто замерло вокруг них, воздух стал тяжелее, и на миг Лютик истерично подумала, что их сейчас вновь накроет, как и два месяца назад, тогда в Вызиме. — Ты?! — вместо этого выдохнул Геральт. И тут Лютик уныло подумала, что уж лучше бы их и впрямь вновь утянуло в пучину похоти, поскольку секс — по крайней мере, что она запомнила, — был потрясающим, и не сулил душещипательного разговора. Или очередного отказа, что более вероятно, если учесть, что говорить Геральт из Ривии был не мастак. Черт, и почему ее все же не утянуло в болото?..