Ведьмак: Проклятие и Благословение

Лютик понимала, что спит, но в тоже время было чувство, что нет. Странно. Она вновь оказалась в странном темном лесу, который снился ей уже не первую ночь подряд. Здесь было холодно и жутко, а в небе над головой даже не было звезд или луны, и что-то отчаянно манило ее вперед. Лютик бродила между толстых стволов сосен, чувствуя, как в груди нарастает паника, поскольку ее ноги шли без ее на то воли. Она пыталась остановится, открыть рот, чтобы закричать или еще хоть что-то, но ее тело ей не подчинялось. «Так, сосредоточья», — попыталась успокоить себя Лютик, пытаясь хотя бы вспомнить, черт возьми, как она здесь оказалась. Смутно, помнила, как ревела, как они сошли с тропы, как был разбит лагерь… Кажется, она видела, как Селена ушла на охоту и вернулась с парой белок, но все это было так мутно, поскольку Лютик все это время прибывала в своем маленьком пузыре горе и печали, вызванном, в принципе ожидаемом, но все же болезненным, отказом Геральта. Честно говоря, она даже толком не заметила, как стемнело. В какой-то момент, вероятно, Лютик даже задремала, все так же лежа, свернувшись в калачик, на мехах в телеге, откуда ее никто не прогонял и где ее никто не трогал, а потом очнулась здесь. Кстати, о здесь… На горизонте довольно внезапно кончились деревья и показалась поляна, по которой клубился густой туман, а прямо посередине была уже также знакомая изба на гигантских курьих ногах. Тюрьма Волет Меир. Лютик вдруг вспомнила, что именно так описывала Йеннифэр обиталище демона, на котором тот существовал, которое они с Геральтом посещали, чтобы проверить целостность тюрьмы этой твари. Темнота, лес, изба на ножках… Лютик поежилась с немым ужасом смотря на огни в маленьких окошках жуткой избушки, и моргнула. Всего на миг прикрыла глаза. Но как только вновь их распахнула, то поняла, что больше не «любуется» домиком адской чудовища издалека, а находиться внутри него. Поскольку вокруг нее сейчас были бревенчатые стены, грубая мебель и травы, висящие с потолка, а не вековые деревья. — Я всегда знала, что ты — гнилой фрукт, Юлиан, — раздался за ее спиной голос, который Лютик не слышала лет с пятнадцати. Она резко обернулась. Мать. Перед ней стояла ее мать. Все такая же высокая, чопорная и холодная. Ее некогда красивое лицо было искажено в знакомой до боли гримасе неодобрения, светло-карие глаза с отвращением смотрели Лютику прямо в душу, каштановые, как и у нее волосы, были собраны на затылке в тугой пучок, а на шее был фамильный сапфировый кулон Панкрацев. Тот самый, что она однажды тронула, когда была совсем мала, и получила такую пощечину, что лишилась трех передних молочных зубов. Лютику тут же захотелось съежиться, как она делала в детстве, или сбежать в небольшую, но уютную комнатку для прислуги, где жила ее бабушка, которая всегда ее утешала, и куда мать в жизни не заходила. — Бесполезный, как и твой глупый отец, — продолжила женщина, делая шаг вперед и сильнее стиснув унизанные перстнями пальцы перед собой. — Нужно было послушать своих родителей и не выходить за него замуж и уж тем более не рожать тебя! Такой позор для дома Панкрац! Жалкий бард, ха! Какое унижение! Ты хоть знаешь каково мне смотреть людям в глаза, зная, что мой сын распевает похабные песенки по грязным забегаловкам? Лютик сделала непроизвольный шаг назад, ощущая себя так, будто вернулась в тот день, когда она сбежала из дома с одной только лютней на плече, одежде, что была в тот день на ней, и фамильным перстнем, который носили все первенцы рода Панкрац, будущие виконты де Леттенхофф. Она просто из принципа забрала его, чтобы досадить матери, хотя то, что он олицетворял терпеть не могла. Тогда эта женщина говорила примерно тоже самое. Боги, как же больно! Неужели я и впрямь такая ничтожная?.. Все меня бросают. Родственники, любовники, Геральт… — …не то, что твой брат Вацлав или кузен Феррант, — продолжила наступать графиня, все больше загоняя Лютика в угол. — Они достойные представители нашего славного рода, которыми можно гордиться, а ты!.. …это нереально!.. Эти слова, как сквозь вату донеслись до затуманенного обидой и болью разума Лютика, которая чувствовала нарастающий жар по всему телу от каждого хлесткого слова матери и слезы, собравшиеся на кончиках ресниц. Как ни странно, голос звучал, как Цирилла. Но той же здесь не было. Была только ее мать с ее жестокими и правдивыми словами, и отчаяние, которое стремилось накрыть Лютика с головой. А еще одиночество. Такой гнетущее и невыносимое… — Потому что ты пустозвон и прилипала, Лютик, — произнес голос, но уже не матери. Она изумленно вскинула взгляд, который рефлекторно опустила, как делала в каждую ссору с родительницей, и уставилась в мягкие золотисто-желтые глаза Геральта из Ривии. Тот стояла прямо перед ней во всей своей кожано-черной славе и с двумя мечами за спиной, а на его губах играла редкая для него, но такая красивая улыбка. — Ты никому не нужен, — ласково сказал ведьмак, коснувшись щеки Лютика. И эти слова, сказанные столь нежно, били больнее, чем жестокие слова матери. Жар стал сильнее, а откуда-то издалека до нее донесся треск дерева, но Лютик не обратила на это внимание, застыв, как зверек перед хищником и беспомощно смотря в глаза, в которые влюбилась двадцать с лишним лет назад в той таверне в Посаде. — И уж тем более мне, — продолжил Геральт, в чьих золотых глазах замелькали языки пламени. — Да и зачем? У меня есть Йеннифэр и Цирилла. Так зачем мне бесполезный рифмоплет? Обуза, от которой я столько лет хотел избавиться. Он наклонился ниже и, все так же нежно, добавил: — Надо было дать эльфам тогда тебя убить. Или дать тебе упасть на той горе. А еще лучше бросить возле той реки, после того, как я загадал желание, дать захлебнуться кровью, и дело с концом. Изо рта Лютика вырвался громкий всхлип. — Не надо, прошу, — прошептала она и хотела отвести взгляд, но не могла. …проснись! Вновь прозвучал голос принцессы в ее разуме и на миг перед глазами Лютика, вместо золотых глаз ведьмака, предстало звездное небо, а на висках ощутила прикосновение прохладных маленьких ладошек, что было благословением по сравнению с жаром, охватившим ее тело. — Она питается твоей болью!.. Не слушай… — как сквозь толщу воды донесся до Лютика голос, но в этот раз принадлежавший Йеннифэр, чье встревоженное лицо мелькнуло перед глазами Лютика, а потом она вновь вернулась в хижину. К Геральту, чьи глаза перестали быть теплого золотисто-желтого цвета, а пылали темно-оранжевым огнем, и широкая ладонь котрого вдруг легла ей на шею и начала сжимать, перекрывая доступ к кислороду. — Поздно брыкаться, дорогая, — прошипел он чужим голосом, даже не дрогнув, когда Лютик попыталась оторвать руку от своего горла или ударить его в твердую грудь. Как ни странно, именно это слово «дорогая» помогло ей вспомнить, что матери, как и Геральта, настоящего, который в жизни бы ее так не назвал, здесь быть не могло. Что она в хижине проклятого демона, который любил полакомиться чужой болью. На миг приподняв глаза к небу, в слабых попытках вдохнуть, Лютик увидела, что в крыше избы появились трещины. Стены тюрьмы начали рушиться. — Пусти меня, Волет, — прохрипела она, вернув свое внимание к существу перед ней, которое явно поняло, что смысла носить чужую личину больше нет, и скинуло ее. Теперь перед ней стояла уродливая старуха в лохмотьях с адским пламенем в глазах. Слава богам. — Ох, я почти свободна. Я стану частью Цириллы, в чьих жилах течет такая мощь!.. Сила, с помощью которой я вырвусь отсюда, а потом помогу завоевать Королю ваш жалкий мирок, что станет нашим спасением от Белого Хлада, — прохрипела старуха, продолжая сдавливать своими крючковатыми пальцами шею Лютика. — Или… Тут она резко наклонилась еще ближе и с насмешкой выдохнула:  — …я стану частью тебя. Она с наслаждением вдохнула воздух, будто учуяла нечто вкусное, и предвкушающе произнесла: — Ммм, твой ребенок так силен. Даже сильнее принцессы. Вот он — достойный приз Дикой Охоты. Имея это дитя, я смогу стать богом. Это привело Лютика в ужас, который как пуховое одеяло накрыло ее с головой. Оно давило и лишало разума похлеще медленного удушения, которое было больше похоже на пытку или издевательства, чем на реальную попытку убить. …проснись, Лютик. Я верю тебе и сожалею о всех тех словах, что сказал… Ты не жалкая и не будешь забыта… Только проснись… Этот голос был мужским, более приглушенным, но затронул ее душу куда сильнее, чем все предыдущие. Это был голос Геральта. И Лютик резко расслабилась. Она вдруг поняла, что борьба — это то, что питает Волет Меир. Что ее боль питает демона и что именно поэтому рушится темница. Лютик не была чародейкой, не была бойцом, но умирать от рук жалкого демона, отдать ему своего ребенка… Нет уж! Она заслуживает лучшего. Она и ее ребенок. Лютик зажмурилась и попыталась сосредоточиться больше на голосах, что шли извне. Попыталась вновь ощутить прикосновение ладоней, которые она подозревала, что принадлежали Цири, звездах, на миг возникшие перед ее взором… И у нее получилось. Образ хижины стал расплываться, хватка на ее горле ослабла, а разъяренный крик Волет Меир, которая отлетела к стене своей тюрьмы, когда перед телом Лютика внезапно возник светло голубой щит, донесся словно издалека, и тут ее легкие наполнились благодатным кислородом. Настоящим и таким сладким. И ей было холодно. Такой контраст по сравнению с жаром, который она чувствовала еще пару минут назад. Но тоже весьма приятный. Хотя Лютику было не настолько холодно, как могло бы быть. Она ощущала тепло от сильных рук, обхвативших ее за спину и под коленями, и твердость груди, к которой прижималась почти всем телом. И Лютик знала их. — Геральт? — хрипло прошептала она, когда открыла глаза и увидела перед собой ведьмака, чьи руки держали ее. И в этот раз, Лютик была уверена, что перед ней настоящий Белый волк, а не фальшивка, которую она бы раскрыла за секунду, не будь так погружена в свои страдания. И не потому, что внешне были какие-то отличия. Нет. Она почувствовала это своим нутром, сердцем и душой. Это… Просто было. Лютик могла даже сочинить целую поэму этому чувству и воспеть ее, но сейчас она была такой уставшей. — Проснулась, — с облегчением выдохнул ведьмак, и на миг прижался лицом к ее макушке, отчего Лютик тут же невольно растаяла и даже забыла, что, как бы, злилась на эту сволочь. Она прижалась к его груди, слыша, как в ней довольно быстро для ведьмака бьется сердце, и жадно вдыхала его аромат, впитывая тепло от прикосновений Геральта. Ммм, если бы Лютик сейчас умерла, то умерла бы счастливой… А потом бард услышала тихий всхлип откуда-то сбоку, и поняла, что ее запястье сжимали хрупкие маленькие пальчики. Лютик неохотно подняла тяжелую голову и перевела взгляд на источник звука. — Львенок, — сипло произнесла она, увидев заплаканное личико принцессы, и, мягко вырвав запястье из хватки девочки, притянула ее к себе. Это было неловкое объятие, поскольку сама Лютик лежала в руках Геральта, но умудрилась при этом прижать к себе принцессу, но никто не возражал. — Я… Я-я д-думала, т-ты т-ты у-умерла, — сквозь слезы, произнесла Цири, зарывшись лицом ей в бок и стиснув в руках ее платье. — Я… я… д-думала, ч-что т-ты у-ушла… К-как и-и в-все остальные! Я-я д-думала, т-ты у-ушла! Сердце Лютика разбилось. — Ты же позвала, и я вернулась, моя дорогая, — проворковала она, уверенная, что не ошиблась и слышала именно принцессу. — И… Тут Лютик впервые поняла, что они в воде. Неглубоком таком озерце, где-то в чаще леса, судя по теням деревьев, что виднелись за широкими плечами Геральта, которое было ведьмаку примерно по пояс. — …почему мы в воде? — недоуменно спросила она, задрав голову и посмотрев в пару смеющихся золотисто-желтых глаз. — И почему я в одной сорочке? — Потому что ты, блять, чуть не сдохла от лихорадки, охватившей твое тело, тупая ты пизда! — резко сказала Йеннифэр. Ее голос раздался довольно близко, но самой чародейки Лютик не видела. — А теперь уебывайте уже из воды, пока принцесса и ты, бестолочь певучая, не подхватили пневмонию! Или ты не потеряла свое чудо-дитя, дурында, — продолжила возмущаться Йеннифэр, и любому другому показалось бы, что она бешенстве, но Лютик все же уловила в ее голосе искреннее беспокойство. Это было так приятно. — И я тебя люблю, Йен, ты знаешь? — умиленно крикнула Лютик в ответ, и услышала целую строку нелицеприятных ругательств, некоторые тезисы из которых хотела бы записать, чтобы не забыть. Влажный смешок Цири был дополнительным приятным бонусом, особенно после этих душераздирающих звуков ее слез. Хотя Лютик про себя отметила, что позже ей стоит поговорить с чародейкой о том, чтобы та придерживала свой острый язычок, если рядом крутилась это юное пепельноволосое создание с большими и любопытными ушками. Ведь, в конце концов, чтобы девочка не говорила, она всегда будет принцессой. А принцессы не должны знать сто и одно применение слову «блять», «нахуй», и «пизда», даже если в устах Йеннифэр это звучало столь же грубо, как и поэтично.