Ведьмак: Проклятие и Благословение

Геральт стоял на крепостной стене и задумчиво смотрел вдаль. Небо еще было темным, но на горизонте уже были видны первые лучи солнца, которые пробивались сквозь горы, окрашивая небо в золотой и светло-голубой цвет, разгоняя тени этой тяжелой ночи. Боги, столько всего произошло за столь короткий срок… Они потеряли двух собратьев, древний демон освободился и вселился в Йеннифэр. После чего, та побывала с Лютиком и Цири в другой сфере, где, очевидно, они столкнулись с Дикой Охотой, которая страстно жаждала заполучить двух последних в свой призрачный отряд. Или даже трех… «А будь там Селена и ее скорее всего тоже захотели бы получить», — невольно подумалось ведьмаку, который все еще не мог уложить в голове последнюю новость о происхождение девушки, что была его вторым Предназначением. Ну не мог и все. Да и кто мог его винить? К концепции параллельных миров-то привыкнуть было трудно, и он большую часть времени просто отодвигал это на задворки сознания, предпочитая об этом не думать. Как бы эгоистично не было придерживаться позиции игнорирования того, что ему не нравится, Геральт все же предпочитал именно ее. Блять! Ему бы со своим миром, стремительно меняющимся и развивающегося, разобраться! А не размышлять об упущенных и нереализованных здесь возможностях, теориях и иных сферах! Внезапно он услышал тихие шаги, направляющиеся в его сторону. Их «сопровождал» легкий аромат цветов с нотками меда, что появились не так давно, и озона. Геральт уже давно прочно ассоциировал их с летними днями, но не жаркими, а теплыми и расслабляющими, когда хочется лишь лежать на траве и любоваться голубым небом, пожевывая травинку, и музыкой. Веселой и грустной, звонкой и приглушенной. Со словами или просто перезвоном струн лютни. Вдыхать подобные ароматы в разгар зимы было так непривычно. Особенно здесь. В месте, где музыке и всему теплому, и яркому было просто не место. Хотя источник этих ароматов всегда умел выглядеть уместно, и как у себя дома, даже там, где это невозможно. И на шикарном балу, и в самой грязной таверне. Или разрушающейся крепости, где доживали свой век последние ведьмаки. Но это было приятно, и он не собирался жаловаться на это. Однажды уже имел глупость лишиться этого невероятного присутствия, и не хотел повторять это вновь. — Тебе стоило еще поспать, — тихо произнес Геральт, не поворачивая головы. Шаги стали звучать ближе, после чего замерли рядом с ним, а тихий стук каблучков сменился звонким смешком. — Тебе тоже не мешало бы поспать, дедуля, — насмешливо произнесла Лютик. Геральт невольно усмехнулся и посмотрел на стоящую рядом с ним женщину. Лютик была в своем меховом светлом пальто, капюшон которого был накинут ей на голову, отчего только кончик свободной косы был виден и ее недовольное личико. Ее щеки заалели от холодных порывов воздуха, как и нос, губы были немного надуты, а между бровей была еле заметная морщинка. Бард никогда не любил холод и с годами эта нелюбовь крепла все сильнее. — Давай сюда руки, бабуля, — буркнул Геральт, полностью развернувшись к Лютику, которая забавно надулась из-за возмущения на такое оскорбление. И, не дожидаясь ее действий, обхватил своими руками изящные ладони, которые та терла друг о друга, чтобы согреть. Судя по всему, перчатки она благополучно забыла в комнате и теперь мучилась. Лютик на миг замерла, когда он начал согревать их своим дыханием, даже сам не зная, почему вообще это делает, но всего на миг. — Трудно поверить, правда? — тихо произнесла она, отвернувшись и вперив васильковый взор в горизонт, который Геральт и сам лицезрел несколько минут назад. — Я и ты… Дедушка и бабушка. Не здесь и не сейчас, но где-то в другом мире… Лютик издала скептичный смешок, и добавила: — Я к тому, что стану мамой, даже не отцом, а именно матерью, привыкнуть не могу, а тут такое!.. — Ты стала относится к Селене как-то иначе? — неловко спросил Геральт все еще учась вести беседы и интересоваться мыслями других людей с помощью слов. За эти месяцы он определенно стал делать успехи, но все же неловкость его не оставляла. Все же мечом орудовать и убивать монстров — вот его стезя и «лучшее» качество, если можно так сказать. — Нет, — тут же ответила Лютик и для верность покачала головой. — Для меня она все еще таже девушка, которая не перестает что-либо жевать с момента нашей встречи и столь же талантлива с мечом, сколько и ты, хотя порой и ведет себя как дите. — Тогда не думай об этом, — грубовато произнес Геральт, перестав растирать потеплевшие ладони, но не выпуская их из своих рук. — Селена осталась Селеной, и то, кем она была в своем мире, уже не важно. Ты же сама знаешь, что пути назад она не ищет, и вполне довольна жизнью здесь… Лютик пронзила его острым взглядом. — Ты можешь перестать думать о том, что девушка, которая невольно стала твоим вторым Предназначением, внучка какого-то другого Геральта из Ривии? Точно такого же, как и ты, но сделавшего другой выбор? — недоверчиво спросила она и подняла бровь. — Или не сделавшего и нас ждет то же, что и наши другие версии… Геральт нахмурился, решив проигнорировать первые два вопроса, поскольку да, он не мог перестать об этом думать. Да и как? Он всегда думал и уже смирился, что кровной семьи ему не видать, да и не жаждал он ее. Мать, единственного родственника, что он помнил, не была тем примером семьи, которые Геральт хотел бы вернуть и вновь ощутить. Ее предательство навсегда убило в нем какую-то наивную веру в любовь и во все, что с этим связано. Даже Весемир, Ламберт и Эскель, с которыми он остался после разграбления Каэр Морхена, не сразу стали им восприниматься, как члены семьи. Молчаливая привязанность и товарищество возникло с годами, строясь кирпичик за кирпичиком, взращивалась от зимы к зиме, что они проводили вместе. Но и тогда Геральт не был душой компании, предпочитая тишину и одиночество. Так было легче. Ему казалось, что так было бы так. Ведь их жизнь была полна риска и Геральту не хотелось, чтобы боль от потери одно из них причиняла ему горе и боль. Хотя он и понимал, что для этого поздно и все равно, если бы боги призвали кого-то из его братьев или Весемира к себе, то муки потери были бы сильны. Но притворяться, что было бы не так, было легче. А потом в его жизнь ворвался один настырный бард, нагло решивший лишить его покоя, нарушить своими песнями благословенную тишину, которой Геральт научился наслаждаться, и снести все стены вокруг его сердца, столь тщательно построенные и взлелеянные, особенно после того, что случилось в Блавикене. И вот. — О чем ты? — хмуро ответил Геральт вопросом на вопрос. Лютик не сразу ответила. — Селена-одиночка. Она сказала, что у нее нет дома и она всегда была в Пути. Тебя сначала ненавидела, а на меня порой, когда думала, что я не вижу, смотрела с тоской и в тоже время с застарелой болью, — тихо произнесла бард. — Однажды, она упомянула мать. Точнее, сказала, что та умерла молодой и почти сразу после ее рождения, а про отца и слова не проронила… И… Она сглотнула и испуганно посмотрела на него прежде, чем торопливо прошептать: — Я боюсь. Вдруг единственное, что в наших мирах отличается, так это то, что время в ее мире шло быстрее? И наша дочь здесь тоже умрет юной девой, оставив своего ребенка сиротой, а мы станем плохими родителями и такими же хреновыми бабушкой и дедушкой? Что если… С Геральта было довольно. Слыша, как быстро бьется сердце Лютика, как подрагивает ее голос, а к ее природному аромату присоединился кислый запах страха, которые был столь негармоничен с бардом, ведьмак ощутил яростное желание прекратить эту надрывную речь. Стереть из головы Лютика эти мысли, уничтожить источник ее бед. — Этого не будет, ясно? — твердо сказал он, поймав васильковый взгляд. — Тот мир к нам отношения не имеет. Наша дочь не умрет молодой, и мы не будем плохими родителями. Лютик издала водянистый смешок. — Почему ты так уверен? — тоскливо спросила она. — Из всей нашей компании о воспитание детей знает хоть что-то только твой наставник, который едва терпит наше присутствие. А я не хочу брать пример с этого сурового ведьмака, уж извини. Ты и я… Я и ты… Мы даже не знаем, кто мы друг для друга и ходим как по яичной скорлупе вокруг темы горы, которая нас не отпускает! Попутчики? Боюсь, мы это давно переросли. Знакомые? Мы слишком через многое прошли, чтобы быть чем-то столь далеким. Друзья? Не уверена. Геральт мягко сжал узкие плечи, тем самым прерывая запальчивый спич. — Может родственные души? — тихо произнес он. — Слышал, что таковые даже будучи полными противоположностями притягиваются друг к другу… Лютик замолкла на полуслове, а потом прищурилась. — Кто ты? Допплер? — подозрительно спросила она и ткнула пальчиком его в грудь. — Уверена, что так, поскольку услышать даже нечто отдаленное на романтичную аллегорию от Геральта из Ривии является чем-то на грани нереального. Ведьмак закатил глаза. — Я не был романтичен, бард, лишь пытался сказать, что ты мне… дорога, — буркнул он, чувствуя непривычное смущение. — Ты же сама жаждала, чтобы я начал говорить! Вот я и стараюсь… — Тогда у тебя жар и ты меня перепутал с Йеннифэр, которой ты мог бы ляпнуть нечто столь очаровательное, но неловкое. Уж точно не мне, — продолжала бормотать Лютик, все еще тыкая его пальцем то в грудь, то в плечо, а потом еще и лоб пощупала. Невыносимая женщина!.. Геральт даже обиделся. А потом уныло понял, что никому, кроме себя не стоит винить в том, что Лютик до сих пор не могла поверить, что он мог ей в лицо выразить ту или иную привязанность, о которых она желала услышать все эти годы. Но слышала лишь молчание или ворчание. Или оскорбления, вспоминая о которых сейчас Геральт хотел провалиться сквозь землю от стыда и ненависти к самому себе. Потому что знал, что они были несправедливы и жестоки, а бард их не заслужил. При всех своих недостатках, Лютик всегда был на его стороне и никогда не боялся. Ощутив всплеск неожиданной нежности к этому нелепому созданию, Геральт наклонился и прижался своим лбом к ее лбу в одном из немногих жестов привязанности, которые ведьмаки позволяли друг другу, когда были наедине. Лютик тут же замолкла. Он услышал, как ее сердце вновь забилось чуть быстрее, а дыхание сбилось. Длинные ресницы отбрасывали красивые тени на тонкие скулы, а прядь мягких каштановых волос упала на глаза барда. Ее полные, всегда такие красные губы были слегка приоткрыты. «Красивая», — вдруг подумал он, чувствуя себя вновь зачарованным, как и в тот день, когда они собирались подниматься в горы. Геральт оторвался на миг от барда, оставив легкий поцелуй на ее лбу и, с теплотой смотря в голубые глаза, произнес: — У меня нет ни жара, ни бреда. И я определенно не допплер. Я знаю, что облажался, и мне еще долго придется возвращать твое доверие, Лютик, но… Ты правда весьма дорогой для меня человек. Мне жаль, что я так поздно это понял. И может я точно не могу тебе объяснить, что за связь нас связывает, но я знаю, что она есть и наконец признаю это. Лютик издала дрожащий вздох, а ее глаза заблестели. — Геральт… — растроганно начала она, да так и замолчала на полуслове. Голубые глаза стали рассеянными, а на лице застыло изумление. Но прежде, чем Геральт успел забеспокоится, бард вдруг схватила его руку и, расстегнув пальто, прижала ее к своем животу. Он удивленно моргнул, ощутив твердый изгиб, который идеально вписывался в его ладонь. Нет, ведьмак видел, как живот Лютика стал расти и все более явно свидетельствовать о том, что она беременна, но… Касался он его впервые. Это было странно… Раньше Геральту в принципе не доводилось ощущать подобное, поскольку ни одной женщине или девушке не приходило в голову даже мысль позволить такому чудовищу, как он, прикасаться к своему растущему чреву, где развивалось их дитя. Но Лютик всегда была исключением, и… …внезапно, Геральт ощутил под свое ладонью еле ощутимый трепет. Нежный, как случайное касание крыла бабочки, но он его смог поймать и вдруг он понял, почему Лютик выглядела такой пораженной. Ребенок зашевелился. Живой, настоящий и его. Не просто второе сердцебиение в теле Лютика, ни абстрактный ребенок, чей образ был далек, а именно его кровное дитя. Их дитя. Геральт в жизни не признается, но будь он еще способен плакать, то заплакал бы. Это едва ощутимое движение было таким нереальным, но самым прекрасным, что он когда-либо ощущал. — Чувствуешь? — почему-то шепотом спросила Лютик, чьи глаза были широко распахнуты, а на лице была странная смесь шока, удивления и ужаса. Ведьмак подозревал, что на его собственном лице было написано нечто похожее, но ему было плевать. — Да, — так же тихо ответил он, все еще не убирая руки с ее живота, который рассеянно начал поглаживать большим пальцем. Лютик положила обе руки поверх его ладони, когда трепет повторился, и звонко засмеялась. А Геральт отчаянно захотел навсегда застыть в этом мгновение искреннего восторга и щемящего теплого чувства, что омыло его с ног до головы, хотя и знал, что это невозможно. Но ему так хотелось…