Ведьмак: Проклятие и Благословение

Городок Лесовое был довольно большим и богатым по сравнению с многими другими в округе. Он находился на берегу трех рек — Ины, небольшой безымянной речушки, которая ответвлялась от нее, и Яруги, на границе трех царств Севера, Цинтры, Соддена и Бругге. Тут же была ключевая переправа через Яругу и мост, достаточно широкий, чтобы по нему могли проехать целые телеги. Благодаря этому, здесь жили не только рыбалкой, но и торговлей, а местный постоялый двор, единственный на многие мили, в любое время года был полон посетителей разных мастей. От купцов и торговцев до дворян и прочей знати. И даже война этого не изменила. Проезжих стало даже больше: кто от войны бежал, кто домой спешил, кто новую работу искал. Так что в «Трех Коронах» всегда было полно народу. Тот день, когда в город прибыл ведьмак, был не исключением. Он приехал с наступлением сумерек на своей гнедой кобыле, которая еле волочила копыта, с ног до головы в грязи и дрожащим свертком в руках. Сначала об этом местные даже не знали, поскольку улицы в тот момент были почти пусты. Ведьмак доехал до корчмы, откуда доносились громкие голоса и смех, спешился, после чего поспешил к двери, которую открыл одним мощным пинком. В комнате тут же повисла тишина, едва все присутствующие узрели устрашающую фигуру с двумя мечами за спиной. — Нас чудища не тревожат, ведьмак, — с неприязнью произнес усатый корчмарь, первым нарушив тишину. — Так что убирайся. Нам здесь такие, как ты, не нужны. — Где мне лекаря найти? — грубо сказал ведьмак, сверкая своими неественно желтыми глазами из-под нахмуренных бровей. В ответ была лишь тишина, которая была нарушена тихим скулением из свертка, которые держал ведьмак. Потом он задрожал и часть одеяла соскользнула, открывая взору люда девочку лет тринадцати, облаченную в синий плащ, чьи потные светлые волосы закрывали часть чумазого лица с закатившимися глазами. Лица, искаженного от боли и покрытое мелкими нарывами. Из ее рта тянулась струйка крови, а тело то и дело билось в судорогах. Одна из ее рук висела как плеть и с дрожащих пальцев капали на пол багровые капли. В толпе раздался шепот. …болезная… …это же тот ведьмак!.. …монстр… …гнать их надо… Наконец из толпы вышла пухлая невысокая женщина, которая была местной травницей и, хмуро оглядев ведьмака, неохотно поманила его за собой. Едва они вышли толпа возбуждено зашепталась, поскольку и ведьмака, и девочку местные узнали. Геральт из Ривии и принцесса Цинтры. За информацию о них уже была объявлена награда Нильфгаардом, чьи войска заняли Содден, несмотря на проигрыш у холма. Что говорить, жители Лесового не хотели, чтобы их постигла участь многих городов и деревень в округе, поэтому, когда некоторое время назад пришли солдаты, они сдались без боя, открыв переправу беспрепятственного прохода до еще не завоеванного Брюгге. И когда к ним в городок забрели такие личности, не было ничего удивительно, что не прошло и часа, как весть об этом была отправлена в ближайший гарнизон нильфгаардцев, с надеждой получить кругленькую сумму, обещанную за голову беглой принцессы.

***

Несмотря на раннее утро и занятые хмурыми путниками столы, в корчме висела напряженная атмосфера, которая нарушалась чавканьем, звуками отпиваемого из кружек эля да пива. Но все же почти весь контингент харчевни больше был заняты обсуждения последних сплетен, на которые эти пару дней были богаты. Приезд ведьмака, больная девочка, которая, предположительно, была беглой принцессой из павшей Цинтры, драка, которую мутант и солдаты устроили на улице городка, и сердитые крики желтоглазого, не слышимые разве что глухим. — …а потом он как рявкнет, — воодушевленно рассказывал бородатый мужик, выразительно маша руками перед любопытной толпой. — Мол сначала верный бард помер, потом королева Цинтры его надула: обещала заказ дать и денег, а вместо этого в тюрьму посадила. А опосля еле из осаждаемого города ноги унес и никакой принцессы не видывал. И вообще, он за парой аристократок с пацаненком гнался, которые наняли его в охранники, но и те его в Крейдене кинули, устроив пожар гостинце, где они остановились. Мошенницами оказались. А тут принцесса. Хотел ее Нильфгаарду отдать за награду, потому что, мол, она ему не нать, а сплетни о том, что он, мол, за нее отвечает, брехня. Монеты ему только милы, а не ребятенок какой-то. Но прихворала деваха… — Чумная она! — воскликнула баба в переднике, доселе моющая полы. — Да, да. Увидев, как на нее обратили внимание, она приосанилась и продолжила: — Я точно знаю! Аська-травница ж моя соседка. Столкнулась с ней, а она все трясется от страху-то. Вдруг подцепила заразу? Да, я и сама видела, что девка вся в язвах, когда ведьмак ее притащил. Солдаты, кады пришли, даже трогать ее не стали. Император же за живую награду назначил. Прям за пригорком ее сожгли, а ведьмака отпустили. На кой он им теперь? Принцесса-то померла. Не, драку-то затеяли, но кто заразного мутанта трогать-то захочет? Да, да. Никто ж. Один из мужиков стукнул кружкой по столу. — Брешешь, Сонька! — крикнул он и ткнул в бабу пальцем. — Сам видел, что ведьмака зарезали они, да в реку сбросили. Ага, ага! Так ему и надо. — Дурак ты, Олав, — воскликнул его сосед по столу. — Башку ему отрубили, да собакам скормили… К ругающимся сплетникам присоединились и остальные обитатели корчмы. Каждый высказывал свою версию событий, и каждая из них была кровавее другой. В конце концов, между спорящими завязалась драка и все ею были так увлечены, что никто не заметил, как в грязное окно заглянула женщина, облаченная в плащ с глубоким капюшоном, откуда на миг сверкнули фиолетовые глаза. Она довольно хмыкнула и исчезла так же быстро, как и появилась, оставляя позади корчму, откуда доносились крики мужиков, уже даже забывших из-за чего вообще дерутся и подбадривающий свист зрителей.

***

— Боги, неужели в эту чушь кто-то поверил? — недовольно буркнул Геральт, краем глаза смотря на сосредоточенное лицо Лютика, которая обрабатывала довольно глубокую рану на его шее, и чувствуя, как бунтует его желудок. Он, бард, и Йен были в лаборатории Каэр Морхена, несколько минут назад вернувшись из своей авантюрной эскапады в Лесовом с помощью портала, которые Геральт люто ненавидел. Если честно, он не особо верил в успех идеи, что пришла в головы его вздорных женщин, которые стали удивительно дружны после стольких лет вражды. Откровенно говоря, эта дружба его даже пугала, и малодушная часть него желала, чтобы все вернулось на круги своя. Хотя бы просто потому, что Геральт не знал, как себя вести в ситуации, когда две его некогда любовницы объединились в одну команду, которая была способна наводить ужас, на него точно, похлеще всяких монстров. Как из-за идей, что приходили в их симпатичные головки, так из-за того, что они взяли в привычку дразнить его или обсуждать секс, который у каждой с ним был. Или его задницу. Или «отвратительный» характер. Или еще что-нибудь невероятно смущающее с его участием. Ламберт и Койон, слышащие все это, постоянно подшучивали над ним из-за этого, а Эскель, — подлый предатель, — услужливо подбрасывал в этот костер женской мести за все геральтовы проступки всяческие новые темы для поддразнивания то из их общего детства, то из прочих неловких ситуациях, о которых «милые» дамы еще не знали. Например то, как Геральт, перепив Белой чайки и проспорив Ламберту, бегал по двору Каэр Морхена. Голый. Геральт был уверен, что будь он способен еще краснеть, то на его щеках можно было бы жарить яичницу, когда Эскель ляпнул про это. Причем в красках и с подробностями, которых не помнил даже сам Геральт. Но вернемся к идеям, что посещали головушки этих двух красивых дьяволиц, которые были ниспосланы ему Судьбой за все грехи его. Не прошло и пары дней после того, как Волет Меир безжалостно нарушила покой в их единственном безопасном месте, и убила двух из его собратьев, как Лютик и Йеннифэр заявили, что у них есть план, как отвадить Нильфгаард от поисков Цири. Хотя бы пока. А иными словами, они решили ее убить. Не по-настоящему, конечно. Просто устроить принцессе фиктивную смерть. Показательную, драматичную и страшную. Причем в этом спектакле главную роль отвели ему! Геральт терпеть не мог, когда его втягивали в такую херню. Из него ведь актер, как из Лютика непорочная жрица Мелитэле! Да, из барда вышла удивительно приличная женщина, но в прошлом тот бы распутником каких свет не видывал. Но эти две демоницы без труда сломили его волю, и вот, Геральт и сам не понял, как уже стал воплощать их идею в жизнь. План был не идеален. Выдумка о парочке аристократок с ребенком мужского пола, благо Цирилла только в деревне перед подъемом в Синие горы перестала маскироваться в мальчика, которые его надурили, была нелепой. Но это было единственное, что пришло в голову, чтобы объяснить то, что его могли запомнить в паре деревень, через которые они проходили своей большой компанией. Да, порой они разделялись, Йен и Селена всегда натягивали капюшоны на лица, чтобы никто не приметил их нетипичный цвет глаз, и не все входили в села, но все же. Но это ладно. Геральт не настолько дорожил репутацией, чтобы беспокоиться о том, что в народе его начнут высмеивать из-за того, что королева, да еще парочка женщин, его обманула. Он больше волновался, что в его фальшиво-возмущенную речь, где было больше слов, чем ему приходилось порой за один месяц произносить, никто не поверит. Ну не умел он театральничать!.. Зато Цирилла справилась на ура. Больную Катрионой она изображала настолько правдиво, что сам бы поверил ей, не зная правды и не хихикай девочка у него на руках до самой корчмы. Но как только Геральт драматично вошел в кишащую народом харчевню, чтобы как можно больше людей запомнили бьющуюся в судорогах, потную, и пускающую кровавую пену изо рта, принцессу у него на руках, она проявила свой актерский талант во всей красе. Влияние Лютика, как пить дать. Даже травница, которая ее осматривала была уверена, что он чумную девочку к ней принес. Причем без всякой магии. Ну, почти. Цирилле обо всех пунктах их плана они говорить не стали. Поскольку не стоило пугать ребенка тем, что этот городишко был выбран не только потому, что благодаря проходимости и нахождение на пересечение трех царств там всегда было полно сплетников, готовых разнести новости по всему свету, но и потому, что в паре миль от них, в одной из деревень и впрямь произошла вспышка Красной Смерти. А значит и в самом городе, не ровен час, начнется эпидемия. Людей поток большой, много беженцев, и крестьян, которые уж точно не станут болтать, что едва ноги унесли из собственного зараженного поселения. Это был риск, конечно, и для них самих. Нет, Геральт вряд ли бы заразился, но Цири и Йен могли. Лютик тоже, но ее с собой и не взяли, а оставили дуться в лаборатории в ожидании их возращения. — Главное, чтобы узнали и запомнили Цириллу в муках болезни и твое праведное возмущение из-за того, что тебя разыскивали за связь с ней. А не прочие мелкие детали, вроде твоего ужасно непроницаемого выражения лица, которое не должно быть у человека, на чьих руках умер ребенок в страшных муках, или того, что этого ребенка ты, как бы, хотел выдать императору за награду, — терпеливо произнесла Йеннифэр, натирая руки дезинфицирующим зельем. На всякий случай. Принцессу, в компании Селены, вообще отправили к горячим источникам для полного омовения, хотя предлог был куда более тривиальный, чем правда, что они все беспокоились, что девочка могла что-то подцепить. Цири вопросов не задавала. Плескаться в воде она любила едва ли не больше чистюли Лютика, да самого Геральта, которые был не прочь понежиться в горячей воде, если выдавался случай. К тому же, девочка устала, пока притворялась смертельно больной, как бы странно это не звучало. И хотя большинство «признаков» чумы: вроде язв, нарывов, гноя и крови, были сотворены с помощью магии, судороги пришлось изображать вживую, так сказать, да и рвота была очень даже настоящей, вызванной парой горьких корешков, которые та съела перед их прибытием в городок. Вынужденная жертва, ради более правдоподобного эффекта, — как авторитетно заявил единственный среди них знаток и приближенный к изобразительному искусству человек. То бишь, Лютик. С ней никто не стал спорить. — Ну извините, — раздраженно рыкнул Геральт, дернувшись на своем месте, за что тут же получил шлепок по плечу. — Я не так талантлив во лжи и сделал все, что мог. — Будем надеяться, что император в этот цирк поверит так же легко, как и его солдаты с местными жителями того городка, — пробурчала Лютик, бросая окровавленную тряпку в тазик. — Хотя бы на время. А там Цири израстется, глядишь и не узнает ее никто, ведь от цинтрийской знати, которая бы ее помнила никого почти не осталось, а тех, кто помнит Паветту вживую, еще меньше. К тому же, она сейчас как раз в том возрасте, когда ее тело меняется. Ее милое личико уже сейчас начало терять детский жирок, черты стали острее и более девичьими, да и недавний скачок роста прибавил ей пару сантиметров. Небольшая иллюзия, чтобы изменить цвет глаз, укоротим волосы, да подкрасим их, и вуаля. Совсем другая девочка, которая сможет спокойно путешествовать по Континенту, ловя последние мгновения быстро ускользающего детства. Это была приятна мысль, хотя Геральт, как и Лютик с Йен, понимали, что она почти несбыточная. У императора были целые отряды чародеев в распоряжение, дар Цири рос вместе с ней и рано или поздно она проколется, но… …но им так хотелось дать этой девочке хотя бы немного мира и пару беззаботных лет. Было удивительно, как быстро они трое привязались к ней и стали считать своей, хотя и не говорили этого вслух. Сам Геральт — это понял, едва увидел ее в том лесу, Йен… Чародейку трудно было читать, но он был уверен, что не затми ее разум желание вернуть магию, то она бы мгновенно влюбилась в Цири, которая могла дать ей то, чего та столь отчаянно желала. Шанс почувствовать себя матерью. Впрочем, почти все так и вышло, она явно любила девочку и дорожила ей, только теперь над ними висел тонкий флер недоверия и опасения из-за ее опрометчивого поступка, который вряд ли скоро уйдет. А Лютик, она… …просто любила Цири. Ей не нужно было время, чтобы привязаться к ней, не нужна была Судьба или магические узы, которые отчасти могли связывать Йен и Цириллу из-за его желания. Она просто была собой: открытой и полной любви. А может все дело в том, что Лютик знала принцессу чуть ли не с момента рождения, навещая ту и справляясь о ее здоровье от случая к случаю. В отличии от него. Геральт не был настолько идиотом, чтобы не понимать, что бард это делал для него. Сначала, по крайне мере, точно. Как и многие другие вещи, на которые он раньше не обращал внимание. Теперь Геральту было невыносимо стыдно за это порой даже смотреть в эти бесхитростные голубые глаза, полные тепла и доброты, на дне которых, после той проклятой охоты в горах, поселилась еле заметная грусть. — Будем, — тихо произнес он, видя, что сейчас та грусть в васильковом взоре была куда более заметной, чем обычно. Геральту это не нравилось. Лютик должна петь, играть на лютне, весело болтать, радоваться жизни и нежиться в тепле и роскоши. А не смотреть на мир все более тусклым взглядом, в котором вся меньше сверкали озорные чертята и соблазнительные искры, и чахнуть в разрушающейся крепости (Боги! Он уже и не помнит, когда видел, чтобы она держала в руках свой обожаемый инструмент, пела или писала в своем песеннике), где больше не было безопасно. Ни Цири, ни ей, ни их ребенку. И хотя ему не хотелось покидать Каэр Морхен, своих братьев, Весемира, особенно сейчас, когда их численность вновь сократилась, Геральт знал, что сейчас его преданность и ответственность лежала в другом направлении: с четырьмя… Нет, пятью женщинами, которых он должен защищать и беречь, как зеницу ока. А здесь больше не было возможности это сделать. Так говорил себе Геральт, делая вид, что дело было уж точно не в его отчаянной потребности вернуть яркий блеск в глаза Лютика, которая медленно, но верно стала чахнуть в этой крепости, как цветок без солнца. Определенно не в этом. Да, не в этом! Определенно… …блять.