Ведьмак: Проклятие и Благословение

Геральт проснулся непривычно поздно, если судить по жару солнца, который обжигал его спину, повернутую прямо к окну. Такое бывало с ним довольно редко. Обычно он вставал с рассветом, и к этому моменту мог переделать много дел. Почистить Плотву, сварить зелья, наточить клинки, сходить на рынок или на охоту, если ночевал в лесу… В принципе все то, что могло его занять до пробуждения одного несносного барда, любившего спать допоздна. Да, в последнее раз, когда он шел по Пути его компания была куда больше и состояла из нескольких, любивших своей сон, женщин, но все же столько, сколько любила проводить время в мире грез Лютик, Геральт еще никого не знал. Кстати, о ней… Геральт едва сдержал стон, понимая, что его грудь прижималась к спине Лютика, его нос был зарыт в распущенные каштановые волны ее волос, а их бедра плотно соприкасались друг с другом. А ведь именно этого ему хотелось избежать, чтобы все не усложнять еще больше! Впрочем, отрицать то, что ему было невероятно приятно так лежать, обнимая стройное и разморенное от сна тело, пахнущие цветами и теплой кожей, было бы глупо. Геральт ощущал непривычно умиротворение и не желание вставать с места. И толчки. Едва ощутимо ощущение пинков под своей ладонью, которая в какой-то момент нашла себе место на изгибе живота Лютика, прикрытого только тонкой белоснежной тканью ее сорочки, заставило его и без того медленное сердцебиение полностью замереть. Геральт уже чувствовал, как пинается ребенок, но в тот раз их разделяла толстая ткань платья и нижнего белья Лютика, но сейчас… Сейчас это казалось как-то реальнее. Более ощутимо и интимнее. Он почти мог ощутить очертания крошечной ножки, которая касалась его ладони лишь сквозь миллиметры плоти Лютика, чье лоно оберегало кроху от большого страшного мира, и тончающую ткань. Геральт сдвинул ладонь чуть ниже и робко провел большим пальцем по тому месте, где чувствовал движение еще миг назад, а в ответ получил еще один слабый пинок, больше похожий на прикосновение крыла бабочки. Он прикрыл глаза и глубоко вдохнул. Аромат цветов и меда стал сильнее, и Геральт с трудом поборол искушение глубже зарыться носом в волосы Лютика и сильнее прижать к себе барда, чтобы только удержать этот момент расслабленности и частого умиротворения. Где он мог притвориться, что он не мутант, чудовище, и убийца, а простой мужчина, проснувшийся рядом с беременной возлюбленной. Но тут дыхание Лютика изменилось, сердце забилось чаще, и Геральт знал, что та сейчас проснется. Он хотел убрать руку, поскольку вдруг ощутил себя вором, трогающее то, что ему не принадлежит. То, чего он не заслужил и на что права не имел. Хотел встать, пока бард полностью не пробудилась и не поняла, что в какой-то момент сна они сплелись друг с другом, как два дерева, растущие слишком близко… …но не успел. Поверх его растопыренных на ее животе пальцев легла более изящная ладошка Лютика, останавливая и не давая убрать руку, а ее хриплый после сна голос заставил замереть все тело. — Не убирай. Если тебе нравится чувствовать, как эта бандитка шевелиться, то ты можешь касаться моего живота, когда хочешь. Ты же ее отец, и это твое полное право. Геральт немного помедлил, замерев в полусидячей позе, которую успел принять, а потом медленно лег обратно. Лютик глубоко вздохнула, но поворачиваться или вообще шевелиться не торопилась. Только ее рука чуть крепче сжали его руку, словно побуждая вновь вернуться к неторопливой ласке, которую он начал, ощутив пинки ребенка. — Бандитка, а? — сипло произнес Геральт, больше не выдерживая тишины, от которой как оказалось отвык за несколько десятилетий путешествия с болтливым цветком. — Я думал ты говорила, что она будет маленькой ведьмачкой? — Хмм? — сонно протянула Лютик и немного невнятно добавила: — Родится и пусть будет кем хочет. Но сейчас, пока она пинает мои почки и прочие внутренности, иначе, чем бандиткой я ее звать не буду. Геральт тихо рассмеялся, и наконец напряжение начало покидать его тело. Несколько минут они нежились в тишине, впитывая редкий момент мира, который выдался им, но уснуть больше не смогли. — Что мы будем делать дальше? — тихо произнесла Лютик. Нотки сонливости уже начали покидать ее голос, но теперь там появилось странный робкий оттенок и даже легкая дрожь. — Когда приедем в Туссент? — продолжила она. — Ну встретимся мы там с Йен и девочками, наорем на последних, попутешествуем по княжеству, а что дальше? У меня осталось всего четыре-пять месяцев до родов. А идти дальше по Пути я не смогу еще раньше. Ты… Лютик замялась, а потом прошептала: — Ты там меня хочешь оставить, да? Бровь Геральта невольно взлетела вверх. Что? Что за мысли роились в этой буйной голове?.. Он без труда перевернул Лютика лицом к себе и серьезно посмотрел в васильковые глаза, полные беспокойство и обреченности. — С чего ты это взяла? — сказал Геральт чуть резче, чем намеревался. Ведьмак мысленно поморщился, но решил извиниться после того, как выяснить, что за муха укусила его бестолкового барда, который еще вчера не страдал такой неуверенностью в цели их путешествия. Лютик поджала губы и, забавно пыхтя, села, прислонившись спиной к изголовью кровати, заставляя тем самым Геральта сожалеть о потере тепла ее кожи и прикосновением к ее животу. — Ну, наверное, потому, что ты так толком и не сказал, почему мы покинули Каэр Морхен, как и не объяснил, почему мы едем в Туссент? — прямолинейно сказала она и сложила руки под грудью, тем самым подняв ее и выставляя на обозрение ведьмаку, которому пришлось стремительно отвести взгляд в сторону. — Не в отпуск же мы собрались! Геральт на миг прикрыл глаза, после чего сел напротив барда и сцепил руки перед собой. — Вообще-то, именно для этого мы туда и едем, — вкрадчиво сказал он. — Чтобы мы все могли поймать миг передышки перед тем, как наступит неизбежная конфронтация, как с Нильфгаардом, так и с Дикой Охотой. Нам все равно больше не безопасно… Да нигде не безопасно! Так почему бы не прятаться там, где тепло и комфортно, а не в продуваемой холодными ветрами крепости, если разницы все равно нет? Будем стараться не высовываться как можно дольше, а желательно до самых твоих родов. Разве тебе не нравится мысль о том, чтобы твой ребенок родился в таком красивом краю? Лютик удивленно захлопала ресницами. — Ты… — недоверчиво начала она, и выразительно наставила на него палец. — Ты готов застрять на одном месте почти на пять месяцев, а то и дольше? Ты, который говорил, что ведьмаки уходят на покой только тогда, когда умирают? Она внезапно наклонилась чуть вперед и коснулась его лба ладонью. — Ты что, заболел? Отравился? А может ударился? Нет, это все порталы. Я знала, что ты не зря их так не любишь, — обеспокоенно пролепетала Лютик, щупая его лицо, пока Геральт не отмахнулся от ее рук. — Лютик, зараза, хватит, — хмуро сказал он, а когда заметил, как обиженно сверкнули голубые глаза постарался смягчить суровое выражение своего лица. Это давалось ему с трудом. Все это общение и попытки сгладить острые угла своего дерьмового, а Геральт знает, что он таковой, характера, но он понимал, что если он не хочет, чтобы Лютик вновь ушла, чтобы Цири не начала шарахаться от него, а Селена… чтобы Селена тоже не ушла вслед за бардом, которого она явно любила больше, чем его, ведьмаку нужно учиться и быстро. — Лютик, — тише произнес Геральт и, поймав васильковый взгляд, продолжил: — Я не собираюсь тебя бросать где бы то не было. Больше никогда. Я знаю, что ты мне не веришь… Бард открыла рот, но покачал головой, молча прося помолчать, поскольку еще не закончил. — Нет, это так, — уверенно сказал он с болезненной гримасой на лице. — Я долгие годы вел себя как свинья и гора… Это все быстро не забудется. Тот факт, что ты уже думаешь, что единственная причина, по которой мы покинули Каэр Морхен и направились в Туссент, чтобы я мог там тебя оставить, ясно об этом говорит. Я это заслужил, и доверие твое мне еще долго возращать, но ты же знаешь, что я не умею лгать? И когда я говорю, что не брошу, я не лгу. И когда говорю, что готов осесть, чтобы ты могла спокойно родить, а Цири могла хоть ненадолго отвлечься от всего этого, я не лгу. Лютик молчала. Она пожевала губы, чем на миг отвлекла его, а потом быстро протараторила: — Но что ты будешь делать? Я не хочу, чтобы ты переступал через себя и сидел на одном месте. Что ни говори, но тебе нравится быть в дороге. Тебе нравится охота и адреналин, который дарит хороший бой. Ты воин, а не… Фермер какой-то! — Разводить лошадей, — вдруг выпалил Геральт и тут же устыдился проявления своей слабости. Бард захлопала ресницами. — Что? — непонимающе спросила она. Геральт сделал глубокий вдох, отогнав смущение, и, отведя взгляд к окну, тихо произнес: — Когда все эти годы назад, ты спрашивала меня, чем бы я хотел заняться. Когда вся эта охота на чудовищ закончится и… я… не был совсем честен. Еще будучи молодым ведьмаком, который только вышел на Путь, я позволял развлекать себя мыслью о том, какое бы я выбрал себе занятие, будь у меня выбор… И я… Я хотел бы разводить лошадей. Ухаживать за ними и обучать. Повисла тишина, но она не была гнетущей или тяжелой. Скорее меланхоличной и полной дум об упущенных возможностях. Или отнятых. На плечо ведьмака легла теплая ладошка и слегка сжала, призывая повернуть голову. — Знаешь… — с улыбкой произнесла Лютик, поймав его янтарный взгляд. — Я легко могу представить тебя в поле с табуном Плотвичек. Вы бы очень гармонично смотрелись. Геральт поднял бровь и усмехнулся, чувствуя в груди странный трепет оттого, что не увидел в васильковом взгляде скептицизма или насмешки над его былыми наивными мечтами, а только тепло и легкую печаль. — Почему Плотвичек? — хрипло спросил он, в тайне наслаждаясь прикосновением хрупких пальцев на своем плече. Лютик звонко засмеялась. — Потому что, мой дорогой ведьмак, — игриво произнесла она. — Ты всегда был хорош с лошадями любых мастей, и не только с нашей бесценной кусачей госпожой, но именование этих благородных животных никогда не было твоей сильной стороной. Она пошевелила бровями и весело добавила: — Один из твоих братьев тебя сдал с потрохами, и я теперь все знаю о том, что ты каждую свою кобылу Плотвой звал. Геральт закатил глаза и, хотя его губы дрогнули в улыбке, проворчал: — Эскель… Я убью его. Лютик вновь хихикнула. — Вообще-то, Ламберт, — лукаво сказала она, выдавая без сожаления эту рыжую задницу. — И лучше не убивай его. Побрей просто налысо. Он обрыдается, если потеряет свое единственное привлекательное достоинство. В этот раз засмеялся уже Геральт. Легко и беззаботно, как делал очень и очень редко, а в последние десятилетия только в компании Лютика, которая не знала, но была, наверное, единственным человеком на свете, слышавший его смех больше, чем кто-либо.

***

Постепенно становилось все теплее, воды в реках, вытекающих из Сансретура, и встречающиеся им на пути, все больше отливали лазурью, а зелень была все гуще и ярче. Наконец они оставили позади тракт, который пересекали последние пару часов, и поднялись на пригорок, откуда открылся чудесный вид на раскинувшиеся в долине великолепное княжество. Дворец, виднеющийся вдали на фоне горы, пики которого были покрыты снегом, даже с такого расстояние поражал своей архитектурой и выдавал свое эльфийское происхождение. — Туссент… — с наслаждением выдохнула Лютик, любуясь видом и глубоко вдыхая чистый воздух этих мест. — Край вина и любви… Эх, сколько погожих дней и горячих ночей я здесь провела. Она даже не осознавала, как соскучилась по этим видам, которые дарили прилив вдохновения и ощущение сказки. Лютик ощутила, как к горлу подкатили непрошенные слезы, и как можно незаметнее потерла лицо. Она чувствовала небольшой прилив смущения из-за того, что стало такой плаксой и даже просто красивые пейзажи теперь могли вызвать неконтролируемый приступ плача. Ужас. — Н-да, — протянул Геральт, оглядываясь вокруг и делая вид, что не заметил ее нелепых слез, за что Лютик была ему благодарна. — Таким я его и запомнил. Бард издала тихий смешок. — Слова вроде приятные, но выражение лица у тебя такое, будто ты на самые мерзкие болота Велена любуешься, — дразняще сказала Лютик чуть наклонившись в седле в сторону ведьмака. — У меня всегда такое лицо, — буркнул Геральт и, нахмурившись еще больше, натянул поводья, чтобы двинуться дальше. — А вот и нет, — возразила Лютик и подтолкнула Ласточку вперед по дорожке следом за размеренно шагающей Плотвой. — Да, многие люди, впервые встретившие тебя, могут подумать, что ты бревно безэмоциональное, но я-то знаю, что это не так. У тебя глаза становятся светло-золотистыми, когда у тебя хорошее настроение или ты расслаблен. Как вино, которое мы пробовали в Новиграде, когда ты охотился на призрака в доме банкира в той забавной шляпе. Безвкусной, но забавной. А еще у тебя левая щека дергается если ты недоволен, между бровей залегает складка если ты дуешься или погружен исследование очередных следов, и… — Ведьмаки не дуются, — перебил ее Геральт, и зыркнул на нее из-под сведенных бровей. Сведенных именно так, когда он как раз и дуется. Лютик не выдержала и, откинув голову назад, засмеялась. Ага, конечно. Нет, Геральт, конечно, не самый капризный мужчина, попавшийся ей на пути, но все же… Все же порой ведьмак как хмурый двухметровый ребенок, которого заставили делать то, что он не хочет. В первые годы их знакомства, когда Лютик только достаточно осмелел, что мыть голову, и не только ее, этому болвану, он всегда имел на своем лице это очаровательную гримасу. Ее и оскаленные зубы. Но последние Лютика не пугало, даже когда ведьмак был в ярости, покрыт кровью и кишками, и находился под действием эликсиров, так что… — Ну, мой дорогой ведьмак, не хмурься, — ласково произнесла Лютик, закончив смеяться, и коснувшись, покрытого доспехами, плеча. — Мы же в таком красивом месте, никаких монстров вокруг, солнышко светит! Расслабься хоть немного. А то на твоем хорошеньком лице появятся морщинки… Но внезапно, будто назло ее словам, вдали, где виднелась мельница и первая на их пути деревушка за последние пару часов, раздался нечеловеческий рев, крики и лязг мечей. Геральт стиснул зубы и выразительно посмотрел на Лютика. — Никаких монстров? — ехидно произнес он, уже протягивая руку к мечу, который был закреплен за его плечом. — Стой здесь и даже не дыши, Лютик. Я серьезно. После чего пришпорил Плотву и как чертов рыцарь в черных доспехах, безрассудно помчался на звуки, что становились все громче, оставляя позади обиженно поджавшую губы Лютика. — Он идиот или возраст все же взял свое, и этот беловолосый дурень забыл, что теперь я могу постоять за себя? — возмущенно спросила она Ласточку. Кобыла тихо фыркнула. — И я так думаю, — горячо согласила Лютик и, пришпорив лошадь, бросилась следом за черной спиной, стремительно исчезающий где-то вдали.