Ведьмак: Проклятие и Благословение

Лютик никогда не думала, что существует такая боль. Сначала была только кровь и ощущение, будто низ ее живота прокалывают раскаленным кинжалом. Дитя брыкалось так, как еще никогда не делало. В какой-то миг, барду даже показалось, что от таких активных пинков, начали хрустеть ее ребра, а на внутренних органах образовались синяки. Это было неправильно. Она не знала, как точно должны проходить роды, но инстинктивно ощущала, что что-то не так, помимо того, что они начались раньше срока. Лютик была не слепа, и по глазам Йен, быстро прибывшей на зов, видела, что чародейка тоже это понимала, хотя и старалась этого не показывать. Барду даже хотелось иронично посмеяться над тем, что еще год назад эта красивая смертоносная ведьма напрямую сказала бы ей все, как есть, а сейчас пытается скрыть масштаб грядущей трагедии. Хотя Лютику не хотелось думать, что с ребенком может что-то случится, как-то привыкнув, и считая, как само собой разумеющиеся, что раз Геральт был почти не убиваем, то и малышка будет такой же. Но как она не могла этого не делать? Как не думать о том, что может случится, если из нее все больше хлестала кровь, заклинания Йен едва помогали, а рефлекторные потуги ее нового женского тела, подсказывающие, что ей нужно тужится, ни к чему не привели? Голова Лютика кружилась, все тело покрылось потом, а боль не притуплял даже отвар чародейки, но все же инстинкты, которые начали главенствовали над ее затуманенным разумом, говори ей, что нужно походить. И Лютик ходила. Она не видела комнаты, не видела повитух, и Йен, все плыло, но она ходила. Какая-то ее часть мимоходом отметила, что она должно быть сейчас, как никогда, походила на метущегося раненого зверя. Лютик чувствовала липкую кровь под своими стопами, которой, казалось, было залито все вокруг, она рычала, потирая руками горящую огнем поясницу, и плакала, обнимая столбик кровати, когда в очередной раз ее предательское тело начало тужится, пытаясь вытолкнуть ребенка, чей срок еще не пришел. Лютик трусливо хотела, чтобы все вернулось назад. Чтобы она вновь была просто бардом, что у нее вновь был член, и все, что касалось рождение детей так и осталось для нее туманной информацией, совершенно не касающейся ее. Она хрипло проклинала ту ведьму, сделавшей ее такой, проклинала повитух, говорящих с ней приторно-сладкими голосами, проклинала Геральта и его чертов член, проклинала Йен, мелькающую на периферии, проклинала даже ребенка, которые рвал ее на части, но едва ли Лютик могла вспомнить, что именно выкрикивала, стоило еще одной схватке скрутить ее тело. Боги, это какая же это было агония!.. По щекам Лютика струились слезы, смешивающиеся с потом, горло было сухим от всех этих криков, к счастью, не разносящими всех подряд на куски, и стонов, и ей ужасно хотелось пить. А еще лучше, чтобы все закончилось!.. В какой-то миг, она поняла, что, наверное, отключилась, потому что, казалось, только что стояла на ногах, но вот уже лежала на кровати, а в ее подбородок крепко вцепилась рука Йеннифэр. — …бард! Бард! — ворвался неожиданно громкий голос чародейки, чье лицо плыло перед ее глазами. — Лютик!.. Ты должна тужится, слышишь?.. Лютик облизала губы. — Я не могу, — слабо прохныкала она, мотая головой из стороны в сторону. — Йен, помоги… Я не могу. Это было так жалко, даже для ее, казалось, уже переставших воспринимать какие-либо звуки ушей, но Лютик не могла об этом заботиться. Ей было больно, она была уверена, что, черт побери, умирает, и ей хотелось, чтобы это уже просто поскорее случилось, потому что смерть уже не виделась чем-то страшным, а скорее чудилось благом. Какое же было ее удивление, когда щеку обожгло болью, которая на мгновение привела Лютика в куда более ясное сознание, а потом прямо в ее голове, и вслух, прозвучал жесткий голос Йеннифэр, приказывающей ей не распускать сопли и тужится. Лютик не была точно уверена, от неожиданности, или от магического пинка, но она сделала именно то, что ей сказала чародейка, найдя в себе какие-то неизвестные доселе силы, которые еще не успела каким-то чудом исчерпать. Она нагнулась вперед, отчего еще один всплеск агонии прокатился по ее телу, а с губ сорвался сиплый то ли стон, то ли крик. А потом еще раз и еще, и когда Лютик была уверена, что да, вот сейчас она умрет, вдруг ощутила, что из ее тела с влажным шлепком что-то выскользнуло, оставляя позади странную пустоту. Она тут же ощутила облегчение, хотя Лютику понадобилось время, чтобы понять, что легче ей стало оттого, что ее ребенок наконец решил покинул утробу свой страдающей матери. Лютик вяло моргнула, пытаясь прогнать туман перед своими глазами, внезапно нутро ощущая, что-то что-то было не так. Тихо. Было тихо. Лютик была едва ли в сознание, но даже она понимала, что только что родившийся ребенок не должен был молчать. После всего того, что сегодня она перенесла в ней не могла не пронестись мысль, что может даже возненавидеть дитя, заставившие ее пройти через такую агонию, но в этот миг она обо всем этом забыла, а сердце сжалось от ужаса, и непривычного беспокойства за другое существо, кроме нее самой, одного глупого ведьмака и еще парочки дорогих ей людей. — Почему она молчит? — тихо просипела Лютик, кое-как разлепив сухие губы, и пытаясь сесть, но почти сразу упав обратно на подушки, поскольку все силы ее давно уже покинули. Она попыталась разогнать туман перед глазами, и найти взглядом чародейку, но смогла различить только смутный силуэт, где-то слева от нее, где Лютик полагала, что могла стоять Йеннифэр, держащий какой-то сверток в руках. — Йен… Почему… — вновь пролепетала Лютик, слабо сжимая в руках окровавленные простыни, а потом по ее слух резанул звонкий шлепок, за которым последовал плач. Детский плач. Лютик не знала отчего, и как это вообще возможно, поскольку была уверена, что ее тело лишилось всей влаги, но из ее собственных глаз вновь хлынули слезы. Она смутно услышала шуршание ткани, и ощутила, как рядом с ней кто-то сел, а потом… А потом в ее слабые руки был бережно уложен тяжелый сверток, который Лютик инстинктивно сжала крепче. Краем сознания, она почувствовала, что ей на плечи легли прохладные руки, от которых даже сейчас еле ощутимо пахло сиренью и крыжовником, а потом в ее тело будто влился поток чего-то бодрящего. Поток Хаоса. Лютик смогла разогнать туман перед глазами, а в руках появилось достаточно сил, чтобы еще сильнее обхватить свою драгоценную ношу. Она вяло моргнула и наконец смогла увидеть того, кто не должен был существовать, но был здесь, кто пинал ее все эти месяцы, и кто тихо ворчал на то, что его столь грубо вытолкнули в этот ужасный мир. И тихо ахнула. Она всегда думала, что новорожденные дети выгляди уродливо и не понимала, как родители могли называть эти красные визжащие комочки плоти красивыми, но сейчас, когда Лютик впервые увидела личико своего ребенка, она была уверена, что ничего прекраснее не видела в своей жизни. А видят боги, бард видела множество красивых в своей насыщенной событиями жизни и любила себя таковыми окружать. И эта крошка была самым красивым из всех. Несмотря на недовольные крики, личико ее девочки, довольно крупной и совсем непохожей на то, что она родилась прежде своего срока, было как у тех фарфоровых куколок, которые делали игрушечники на заказ для богатых аристократов: светлое и чистое. Только поджатые губки были подобно лепесткам нежно-розовых роз, которыми ее мать любила украшать имение в Леттенхофе. На голове девочки был светлый пушок, обещающий в будущем превратиться в серебряную, как и у отца, гриву, а глаза… Они были голубыми, как и у нее, и только вокруг зрачков, круглых зрачков, было довольно заметное золотое кольцо. Как у Селены, только наоборот. Это было неестественно: и такие глаза, и такая бледность кожи, но Лютику было плевать. Ее дочь — у нее была дочь! А она стала мамой! Это было так нереально и Лютик даже не до конца это еще осознала — была уникальной и красивой, о чем она могла написать целые эпосы и баллады, обрывки которых уже мелькали в ее голове, и это все, что имело значение. Лютик благоговейно провела пальцем по пухлой щечке уже затихшей девочке, которая широко распахнутыми глазами смотрела на нее, поражаясь тому, какая мягкая у ребенка была кожа и что этот ребенок пришел от нее. Бард, еще год назад даже не способного помыслить о том, что он станет родителем, а тем более матерью, повесой и балагуром, который даже за себя едва ли был способен отвечать, не то, что за такой хрупкой малышкой. Да, может позже придет и ужас, и страх, но сейчас его не было. Даже боль отошла на второй план.

***

Ведьмаки привыкли к крови. Она впиталась в их кожу, в их доспехи и оружие. Вид крови был для них также естественен, как вид солнца каждый день входящего на горизонте для любого другого человека. Голубая, черная, алая. Они были пропитаны этой жизненно важной для большинства существ жидкостью. Ее запах был привычнее, чем любой другой запах, они не замечали порой, что покрыты ею с ног до головы, и уж точно не дрожали при виде, и аромате, крови на своих ладонях. Руки Геральта дрожали. Бордовая субстанция на руках обжигала сильнее, чем любая кислота, а его медленно бьющиеся сердце сейчас стучало почти так же, как и у обычного человека, что для ведьмака было ненормально и неестественно. Он бы хотел, чтобы и слух у него был в этот миг человеческий, чтобы только не слышать страдальческие крики Лютика, которые доносились из покоев дворца, милостиво выделенные им княгиней, когда у барда началось кровотечение. И отошли воды. Геральт не был сведущ в женских штучках, а акушерство было для него чем-то чудным и далеким, но даже он понимал, что у Лютика начали роды, и начались они слишком рано. Почти на два месяца, и он по глазам прибывшей на волшебный зов Йен видел по ее потемневшим фиалковым глазам, что она тоже это понимала. Это, и то, что на таком сроке ребенок вряд ли выживет. А может и Лютик. Даже после полного цикла нормальной беременности женщины умирали на родильном ложе от горячки, или прочих осложнений, не говоря уже о хрупких младенцах, смертность среди которых была почти такой же высокой, как и среди смертей от лап, зубов, когтей, и так далее, разнообразных тварей, водившихся на Континенте в большом избытке. Конечно, Лютик не была обычной женщиной, да и в принципе женщиной бард был сравнительно недавно, с ней сейчас была одна из самых могущественных чародеек в мире, лекари княгини, которая, опять же, была довольно добра к той, что на самом деле была ее бывшим любовником, схлопотавщим проклятие, но все же… Геральт был реалистом и если еще имел каплю веры в то, что бард выживет, то на выживание дитя уже не надеялся. Это было бы слишком хорошо для такого, как он. Ведьмак зарычал, когда услышала еще один болезненных стон Лютика, и стукнулся затылком о стену позади себя, давя в себе желание пробить ту своим крепко стиснутым кулаком. Боги, как он все же идиот!.. Как посмел настолько расслабиться, настолько размякнуть, чтобы забыть, что такие мутанты, как он, не имели счастливых концов. Посмел забыть, что его судьба, судьба любого ведьмака — это бесконечный, холодный и одинокий Путь, который должен был, рано или поздно, кончиться в какой-то канаве после того, как какой-то более удачливый, чем остальные, монстр — а может даже и обычный человек — нанесет сокрушительный удар. А никак не в теплом краю, на добротной, и безопасной от тягостей мира, винодельне, в окружение людей, которые были настолько сумасшедшими, чтобы полюбить ведьмака. Лютик вновь застонала. Геральт слышал как она хрипло, и очень испуганно, — так испуганно, как он никогда еще не слышал от нее не слышал, хотя видят боги у барда было предостаточно поводов для испуга за все то время, что они были вместе, — лепетала о том, что еще слишком рано, слышал, как бард всхлипывала и молила Йеннифэр то о помощи, то о том, чтобы все это прекратилось. Ему хотелось заткнуть себе уши. А еще ему хотелось заткнусь себе нос, чуявший, как с каждым мигом запах крови из-за дверей, напротив которых Геральт сидел, становился все сильнее и сильнее. Этот металлический аромат был настолько сильным, что ему казалось, что еще немного и двери распахнуться, и оттуда хлынет кровавая река, стремящаяся его утопить за все многочисленные грехи, одним из которых был в том, что Геральт не прогнал тогда, в Посаде, молодого барда и обрек его… на все это. На эти муки, на два десятилетия паршивого, и даже жесткого, обращения с его стороны после всех тех раз, когда Лютик заботливо залечивал его раны, не реагируя на рычание, кровь и грязь, смывал с него кишки всяких монстров, пел ему песни, благодаря которым его репутация Мясника из Блавикена потускнела в головах людей и превратилась в легенду о Белом Волке. Сейчас было не время для самобичевания, и уж тем более не для жалости к себе, но Геральт ничего не мог с собой поделать. Право слово, он даже не мог найти в себе силы, чтобы пошевелиться и встать на свои гребаные ноги, чтобы… чтобы… Чтобы что? Протирать своими шагами пол? Сбежать? Ворваться внутрь, чтобы сразиться с единственным врагом, который не подвластен, а именно со смертью? Ему вдруг захотелось выбросить свои мечи в окно, которое было неподалеку, потому что в один миг, этот важный и стремившейся обратиться в трагедию миг, они были ничем, кроме бесполезных кусков железа. Лютик тихо захныкала. Она больше не вопила, и не стонала, а тихо скулила, подобно уставшему зверю, попавшему в капкан и знавшему, что его погибель близко. Геральт думал, что крики были ужасными, но этот звук… Да, он был куда более страшным. Особенно из уст сладкоголосого барда, которому положено только чарующе петь, а не издавать эти устрашающие завывания, которые умудрялись в его ушах звучать громче, чем голос Йен, уже не шепчущий, а громко произносящий витиеватую нить заклятия на Старшей Речи. Медальон на его груди дребезжал от Хаоса, который чародейка призывала в помощь, чтобы помочь страдающему барду и обреченному ребенку в ее чреве. Ребенку, к которому Геральт уже успел так привязаться. Он не видел дитя, которое росло в утробе Лютика, не держал его в руках, не ощущал его аромат, но успел прикипеть так, как тяготел к Цири и Селене. Или даже больше. Эти две девочки были его Предназначением, Судьбой, и в чем-то, в самом начале пути, бременем, которое Геральт не желал, но приобрел, а этот младенец был его… был его кровью. Узы, которые их связывали уже сейчас были уникальны, ибо ведьмаки по своему определению бесплодны, и… Даже если они так и не встретятся, Геральт не знал, как будет жить дальше. Он не умрет, поскольку просто не имел право бросить Цири, когда за ней охотился буквально весь мир, но… Каждый вздох будет мукой, а каждый толчок его медленного сердца, разгоняющего отравленную кровь по его жилам, будет проклятием, и напоминанием того, что Геральт жив, а его дитя… Тишина. Ведьмак вдруг осознал, что еще миг назад содрогающийся от звуков агонии, взволнованного бормотания повитух, и заклятий Йен, воздух наполнился абсолютной тишиной. Казалось даже время замерло в ожидание черт знает чего, а потом… Потом оно возобновило бег, ушей Геральта коснулся звук тяжелого дыхания, быстрое биение нескольких сердец, в чьих владельцах он не был уверен, испуганные охи нескольких женщин, ругательства, произносимые голосом Йен, и звонких шлепок плоти о плоть, которых быстро сменился возмущенным вскриком, который быстро перерос в громогласный плач. Детский плач. Его глотка мгновенно пересохла, глаза широко распахнулись от неверия, а голова приятно закружилась будто он выпил ящик Белой чайки за раз. Геральт не заметил, как вскочил на ноги, или как пересек то скудное пространство, которое его отделяло от дверей, чьи створки он резко распахнул и вошел наконец внутрь покоев. Зрелище перед ним были похоже на поле битвы. Пол и фартуки тут же прижавшихся к стенам повитух, были в крови, чей аромат, казалось, пропитал воздух. Запах ужаса с примесью отвращения также витал по комнате, но Геральт едва ли обратил на это внимание. Он мог только смотреть на кровать, которая тоже была перепачкана в этой проклятой багровой жидкости, и женскую фигурку, лежащую на ней. Лютик была… хрупкой. Геральт не знал, почему именно это слово пришло ему первым на ум, когда он впервые положил взгляд на барда, чья болезненно белая кожа была покрыта тонким слоем пота, согнутые в коленях и наклонившиеся в бок ноги перепачканы в крови, а глаза были мутными и уставшими. Ее губы, еще пару часов назад алые, как спелая вишня, которые он жаждал истерзать поцелуями, были белыми и сухими, а дыхание было поверхностным и натужным. Геральт был странно поражен тем, как такая вещь, как рождение ребенка, могла заставить выглядеть еще утром такую пышущую здоровьем женщину так, будто она вот-вот поникнет этот бренный мир. Его сердце замерло, а в горле встал ком. Он не мог потерять своего барда!.. Геральт когда-то молил богов забрать этого несносного певуна, которые попался ему на пути и прилип, как репей, но сейчас молился только о том, чтобы они, как и всегда, оказались глухи к его мольбам, и не отнимали у него эту певчую птичку, чьи руки слабо прижимали к себе хнычущий сверток, с боем вырвавшийся в этот мир и разорвавший свою мать на куски. Он бессознательно сделал шаг вперед, а потом еще один и еще. Несмотря на скудно расстояние, казалось, что Геральт шел к этой кровати вечности. Но наконец он пересек разделяющие его, и барда жалкие метры и замер около окровавленного ложа. Краем глаза, ведьмак заметил Йен, которая поддерживала Лютика, чтобы та не завалилась набок, а сейчас вставшая на ноги и выразительно кивнувшая на свое место. Геральт сглотнул. Он не знал, отчего его одолело странное ощущение нереальности, и желание сбежать от всего этого, инстинктивно зная, что ведьмакам в такой ситуации быть не положено, но все же Геральт взял себя в руки, и медленно сел на предложенное чародейкой место. Вблизи Лютик выглядела еще хуже, чем ему виделось из проема дверей, но… Она улыбалась. Ведьмак изумленно смотрел на барда, которая, казалось, несмотря на весь этот ужас вокруг и полуобморочное состояние была еще способна на улыбку, в миг преобразившая уставшую женщину до неузнаваемости, а потом проследил за ее взглядом и наконец увидел виновника всего этого. «Ну, она определенно моя», — пораженно заметил он первым делом, завороженно смотря в любопытные голубые глаза с золотым кольцом вокруг по-человечески круглого зрачка неестественно светлокожего младенца с серебренными пушком на макушке. Его острый слух улавливал чуть более медленное, чем положено, сердце ребенка, а нос чуял, помимо остальных стойких ароматов в комнате, не совсем человеческий запах крови, текущей в ее жилах. Он был не едким и травным, как у него, и других ведьмаков, а скорее больше походил на запах крови чародеев и чародеек. Дитя пахло Хаосом. Его дитя. Геральт ощущал это всеми своими обостренными инстинктами, даже если разумом все еще не мог это осознать, ведь это было так… нереально!.. Ведьмаки были созданы для разрушения и смерти, а не для созидания и жизни. Все его нутро вопило об этом, но вот оно, прямо перед ним было доказательство того, что невозможное было возможным, и большой сильный ведьмак даже не мог пошевелится от шока и некого благоговения перед видом, что был перед ним. — Да, я тоже в шоке, — хрипло прошептала Лютик, на чьих губах все еще играла улыбка, которая повернула голову к нему и явно смогла прочесть все, что он думал по его лицу. — Мы, странствующий бард и все известный, благодаря мне, что не могу не заметить, Белый Волк, и родители!... Бард устало привалилась к его плечу, не дожидаясь ответа, который все равно бы не пришел, поскольку его язык просто отказывался сотрудничать, и Геральт мог лишь неловко приобнять ее в ответ. А после он не удержался, и на миг прикрыв глаза, уткнулся носом в ее мокрые от пота волосы, не веря, что боги были все же добры к нему сегодня, и не забрали у него этого глупого барда. — Она красивая, да? — сонно прошептала Лютик. — Очень, — прохрипел наконец Геральт, вновь переведя взгляд на малышку, которая давно затихла и довольствовалась тем, что была прижата к груди матери. Без всякой мысли он поднял руку — трясущуюся, как у какого-то пьяницы! — и со страхом коснулся подушечкой пальца нежной щечки девочки, которая тут же обхватила его своими хрупкими и маленькими пальчикам, отчего Геральт в миг ощутил, как его медленное сердце растаяло, а в душе родилось яростное желание защищать это драгоценное дитя любой ценой. Весемир и его остальные братья смеялись бы до упаду, если бы узнали, что знаменитый Белый Волк, Мясник Блавикена, был сломлен прикосновением, и взглядом, какого-то крохотного новорожденного младенца, но Геральту было плевать. В крайнем случае, он всегда может убить их позже.