Равноценный обмен

Спину в местах, где её касаются пальцы Кейджи, обдаёт холодом. Заживляющая мазь, которой в баночке осталось совсем немного, пахнет полынью, спиртом и сушёной гвоздикой. Настоящее колдовское варево. Бокуто тихонько крякает, представляя Акааши в костюме ведьмы, подозрительно похожем на те хэллоуинские, что часто попадаются в американских фильмах, в высокой конусоидальной шляпе с рассыпанными по ней неоновыми черепами и с паутиной на чёрном балахоне. В его воображении хмурый, склонившийся над огромным, бурлящим непонятной зелёной жижей котлом Кейджи произносит какие-то лишённые смысла слова и зловеще двигает своими длинными пальцами. Настоящий же Акааши размазывает холодную пахучую мазь по тонкой чувствительной коже спины на месте недавней раны и бормочет себе под нос что-то раздражённое, непонятное из-за яркого диалекта провинциального севера. Бокуто тянет шею, пытаясь подсмотреть за чужими действиями, за что получает измазанными вязкой жижей пальцами по лбу и укоризненно шипящее «Бокуто-сан». Акааши Кейджи может быть весьма пугающим, если этого хочет. Старые, застиранные занавески тускло-голубого цвета раскачиваются на мягком вечернем ветру, вырисовывая в лежащих на полу бледных тенях ещё более густые, фигурные тени. Деревянные стены, покрытые прозрачным лаком, отражают отблески комнатного светильника. Из открытого окна доносятся отдалённые звуки раскинувшейся на главной площади ярмарки, гомон не засыпающей ни на минуту толпы и весёлый детский смех. Бокуто знает, что за прилавками стоят неизменно улыбчивые, довольные жизнью и тёплым климатом люди, говорящие на языке континента с мягким, рокочущим, будто морские волны, акцентом. Знает, что если свернуть с главной площади в узкие, выложенные песчаником улочки, спускающиеся к пристани пологими лестницами и пахнущие забродившим вином, можно набрести на едва заметную вывеску знахарки, лечащей прикосновениями. А если пройти ещё дальше, углубившись в корабельные разговоры и петляя между перетаскивающих груз матросов, запах мокрой древесины и соли выведет к судостроительной верфи, возвышающейся над береговой полосой подобно скалистому мысу. В Ливанне, городе, размазанном по длинному морскому заливу, они впервые за время их продолжительного путешествия остановились в относительно приличной таверне, заплатив за комнату вдвое меньше её номинальной стоимости. Хозяйка помнила Бокуто ещё со времён его яркой, горящей молодости — читай, подросткового бунта — когда он носился по южным городам будто ненормальный, разбрызгивая вокруг себя искры восторга и болтая с местными на ломанном, плохо выученном языке континента. Она узнала его ещё на входе, где Котаро шёпотом убеждал Акааши в безопасности этого места и тянул его, упирающегося и недовольного, за запястье. Женщина ещё раз поблагодарила его за спасение сына из бурной реки и предложила небольшую комнату на втором этаже, не обращая внимания на сверлящий её тяжёлый взгляд Кейджи. Историю со спасением сына хозяйки таверны пришлось рассказывать напряжённо осматривающемуся по сторонам Акааши за закрытой дверью, настойчиво убеждая того в том, что их здесь не достанут. Ну а если стража действительно нагрянет в таверну по наводке инквизиции, их никто не сдаст. Кейджи, выросший в морозном, продуваемом сырыми северными ветрами северном городе, ему, разумеется, не поверил. После того случая на мосту, где они нос к носу столкнулись с делегацией инквизиции, двигающейся на восток, и от которой у Бокуто остался длинный, болезненный порез на спине, он, в принципе, стал ещё более осторожным и дёрганным, чем прежде. Стал смотреть на Котаро гораздо чаще — так, будто на него могут напасть в любой момент. Не то чтобы Бокуто жаловался. Чужое ранение, кажется, вывело Акааши на какую-то новую ступень паранойи, где за каждым деревом скрывался вооруженный до зубов стражник, а города и вовсе стоило обходить стороной. И сёла. И крохотные, состоящие из пяти раскинутых по полю домов деревни. Если бы Бокуто был чуть менее упрямым и чуть более разумным, они бы и вовсе не вылезали из леса, сдвигаясь с места исключительно по ночам, и в итоге заросли бы мхом, обратившись в каких-нибудь древесных духов. Под окнами раздаётся хриплый лай, через секунду разносящийся по всему кварталу вереницей других, с грохотом падают в переулке какие-то коробки. Котаро прослеживает взглядом перемещения тени в окне дома напротив, вслушивается в рычащую ругань кого-то с первого этажа, пока Акааши отмирает, раскалывая свою напряжённую, сжатую позу готовой к рывку жертвы, и продолжает наносить на едва зажившую рану остатки целебной мази. — Кейджи, скажи, — начинает Бокуто тихо, рассматривая танец бликов светильника на стене и рассуждая, как лучше подобраться к вопросу, что мучает его уже давно. — Что, Бокуто-сан? — мягко доносится сзади. Холодные пальцы исчезают, раздаётся скрип двигаемого стула, и по касанию ткани к пояснице Котаро понимает, что Акааши придвинулся ближе, чтобы лучше его слышать. Не прося говорить громче. Пальцы возвращаются на своё место. — Кто научил тебя колдовать? И как, вообще, такое случилось, если магия здесь под запретом? — вырывается на выдохе, приглушённо и жалко. Просто катастрофически прямо. Без каких-либо вводных слов или жестов. Потрясающе, Бокуто Котаро, с такой прямотой только топиться. Комнату накрывает молчание, пронизанное шумом не стихающей городской жизни, шорохом ветра в занавесках и треском огня в светильнике. За стеной кто-то громко хлопает дверью. Акааши поджимает прохладные, измазанные в душистой мази пальцы к центрам ладоней и длинно выдыхает. Даже не глядя на него, всматриваясь в застывший вытянутый силуэт на низкой стене, Бокуто может сказать, какое у него сейчас выражение лица. Поджатые губы, нахмуренные брови, взгляд, ненарочно сползший в сторону. Скорее всего, Акааши смотрит на пузатую вазу со сбитым горлышком, в которой торчат высохшие, склонившие голову подсолнухи. Маленькие подсолнухи, купленные у цветочницы в трёх кварталах от таверны. Просто потому, что Котаро смотрит как раз на них. Разрыв в несостоявшемся диалоге виснет под потолком липкой белёсой паутиной, касается стен морским, солёным на вкус ветром, кружит в воздухе запахом полыни, спирта и гвоздики. Шум ярмарки кажется далёким, словно отрезанным оконной рамой. Бокуто варится в этом молчании с вязким, заковавшим сердце в смолу ожиданием, зная, что Акааши ему ответит. Он всегда ему отвечает. — У меня была наставница, — выдыхает Кейджи ему в плечо настолько тихо, что водная гладь молчания не разрывается, лишь покрываясь шершавой рябью. — Я уже, кажется, пару раз упоминал её. Бокуто кивает. Да, он помнит те разы, когда в разговоре Акааши упоминал «наставницу». В такие моменты его лицо всегда принимало какое-то сложное выражение, распознать которое у Котаро всё никак не получалось. Было ли в его жизни что-то, хоть отдалённо похожее на ту смесь эмоций, что чувствовал Кейджи, говоря об этой женщине? Наверное, нет. — Она, можно так сказать, спасла мою жизнь, — Акааши невесело фыркает и распрямляет пальцы, вдавливая влажные подушечки в чувствительную кожу. Котаро старается не двигаться и не дышать особо громко, хотя сердце подпрыгивает в груди, словно резиновый мячик, отскакивая от рёбер с глухим стуком. Длинная неровная тень на стене смещается на половину вздоха, что делает Акааши, поворачивая голову. Бокуто почти чувствует на взлохмаченном затылке его потерянный в воспоминаниях взгляд. Не дождавшись какой-либо реакции на свои слова — хотя отсутствие реакции у Котаро — это уже своеобразная реакция — Кейджи выводит указательным пальцем неровный овал на чужой спине и шумно хмыкает. — Она подобрала меня на улице, где-то на окраине трущоб Рейна, когда я пытался разжечь огонь при помощи только-только проснувшейся магии, чтобы не замёрзнуть, и весьма в этом преуспел. Мне несказанно повезло, что в тот момент мимо проходила именно она, а не кто-то из жителей того района. Любой из них сдал бы меня инквизиции за долю секунды, только бы получить вознаграждение. Возможно, на этом отмеренная мне удача закончилась. — А как же встреча со мной? — брякает Бокуто, не подумав, и мысленно бьётся головой об пол. Чёрт побери, кто тянул его за язык, и что за ахинею он сейчас сморозил? — Разве это не было удачей? — тем не менее продолжает он, не в силах остановиться посреди словесного излияния. Приходится до боли сжать губы, чтобы заткнуться. — Да, Бокуто-сан. Это, несомненно, тоже было проявлением удачи, — говорит Акааши с какой-то нежной грустью, и даже по голосу слышно, как он тоскливо улыбается. — Возможно, я украл её у вас, когда вломился именно в вашу комнату. Бокуто нестерпимо хочется его обнять. Или стукнуть. Котаро не уверен в своих эмоциональных порывах. Он запихивает ладони под скрещенные на кровати ноги и опускает голову, несколько прядей падает на лицо, отгораживая свет. Терпеливо ждёт продолжения. — Сначала она просто растила меня, почти не выпуская из своего дома на отшибе. Лишь бы я случайно не попался на глаза страже или инквизиторским соглядатаям. Растить детей у неё получалось, надо сказать, прескверно, — хмыкает Кейджи с долей веселья, убирая потеплевшие ладони с чужой спины. — Потом, когда всплески магии перестали носить стихийный характер, и я смог под её присмотром зажечь свечу, наставница начала меня учить. С обучением у неё тоже было не всё гладко, и пару раз она даже почти вышвырнула меня на улицу. Думаю, единственной причиной, почему наставница так не сделала, было то, что она боялась, что я сдам её страже. — Ты бы не сдал, — ровно говорит Бокуто, слегка поворачивая голову в сторону. Боковым зрением он замечает, что Акааши смотрит ему в лицо. Разговор кажется настолько хрупким и сокровенным, что Котаро боится лищний раз вдохнуть. — Не сдал бы. Но для нас, ведьм и колдунов, доверие — это роскошь. Никому нельзя показывать свою спину. Котаро коротко, понятливо мычит. Не говорит о том, что Кейджи доверил ему свою жизнь в тот момент, когда, не задумываясь, назвал своё настоящее имя. Когда не ушёл в ту самую их первую встречу, хотя причин верить странному незнакомцу у него не было. Старается выкинуть из головы то, что он никогда не идёт впереди — всегда сбоку, а в последнее время — и вовсе только позади. Давит в груди чёткое желание сказать Акааши о своей полной и бесповоротной готовности доверить ему всё, что у него есть. Не только спину, которая и так — метафорически и буквально — уже ему подставлена. Он помнит произнесённое Кейджи «Я вам доверяю» так же ясно, как своё собственное имя. — Что же заставило тебя её покинуть, раз у вас были столь тёплые взаимоотношения? — спрашивает Бокуто надрывно, пытаясь вырулить с опасной темы в их и без того скользком диалоге. Не желая по-глупому обнажить все те мысли, что закручиваются в голове чёрным, бесконтрольным вихрем. — А что чаще всего является причиной наших проблем? Псы Церкви всё-таки нашли её лачугу по наводке кого-то из тех, кому наставница по неосмотрительности помогла, и утащили её на костёр, особо не разбираясь. Трав и книг, разбросанных по дому, было достаточно для обвинения в колдовстве. За окном раздаётся чей-то пьяный вопль, за которым следует грубая, срывающаяся брань. Со звоном раскалывается о каменную кладку бутылка. Где-то вдалеке висят плотным маревом отзвуки весёлой, праздничной музыки. Акааши с Бокуто вслушиваются в затихающую перебранку пьяных парней, шумно вышагивающих по переулку и обсуждающих «незаконные, кто вообще столько требует за прокисший виноград» цены на вино, повернув головы на шум, словно подсолнухи — на солнце. Когда в их неуютном молчании снова остаются только шелест ветра и приглушённый расстоянием гомон людского веселья, Кейджи прокашливается и нервно хрустит пальцами. — Охранные заклинания сработали слишком поздно, так что мы успели спрятать только коробку с зельями и несколько особо ценных дневников с рецептами. А когда от близкого присутствия инквизиции воздух начал электризоваться, почти вспыхивая, наставница затолкала меня в заколдованную нишу, в которую мы всё прятали, и накрыла поверх мощным отводом глаз, — усмехается Кейджи, хотя в его словах ничего смешного нет. — До сих пор помню тот день яркими, гипертрофированными картинками. Сморщенное лицо старого инквизитора в коричневом балахоне, который отдавал приказы страже, будто командовал гончими. Похожее на пересушенный изюм. Его сухие, покрытые рыжими клеймами проклятия запястья и пальцы, которыми он держал наставницу за волосы, пытаясь вызнать, где лежат темномагические фолианты. — А они у неё были? Акааши отодвигает стул с неприятным скрипом и отходит к окну, вставая полубоком. Свет комнатного фонаря ложится на бледную кожу напряжённых скул тёплым жёлтым пятном. Котаро смотрит на его сжатую, словно пружина, фигуру несколько долгих секунд, сгорбившись на кровати и чувствуя себя как никогда бесполезным, прежде чем поднимает взгляд к тёмным, укрытым тенью растрёпанных волос глазам. — Я нашёл их. После, — шепчет Кейджи едва слышно, так, что Бокуто почти пропускает его реплику, — когда вернулся с площади, на которой её сжигали. — Зачем ты- — Потому что мне было это нужно! — неожиданно резко выкрикивает Акааши — настолько нехарактерно повышая голос, что Бокуто неосознанно дёргается — взмахивает рукой и разворачивается лицом, на котором танцуют блики огня светильника, встревоженного бесконтрольным всплеском магии. По стеклу распахнутого окна расползаются паутинки тонких трещин. В его голосе звенит холод, оттенённый каким-то глухим отчаянием, плечи напряжены до предела — тронь, и порвутся связки и суставы — испачканные в зеленоватой мази кулаки сжаты около пояса. Бокуто думает, что если сейчас подойдёт и действительно Кейджи обнимет, он рассыпется в его руках, будто истлевший уголёк, поэтому не двигается с места. Замирает в какой-то пришибленной, уязвимой позе, словно провинившийся ребёнок. — Время, что я провёл у неё, было слишком спокойным, и я должен был своими глазами увидеть, что будет со мной, если хоть кто-то распознает во мне колдуна, — продолжает Акааши спокойнее, вернув контроль над эмоциями и магией, разжимает стиснутые до белизны кулаки. Криво, виновато улыбается, извиняясь за повышенный голос. — Должен был посмотреть на всех тех людей, что собрались на площади ради бесплатного зрелища, заглянуть в их лица и понять, что каждый из них: старый, молодой, больной или здоровый — мой враг. Кейджи поджимает губы, отводит больной, слишком открытый взгляд в сторону. Произносит сухим, отрешённым голосом, которым диктор в новостях говорит о количестве погибших в авиакатастрофе: Мне нужно было увидеть, кем я сам могу стать. — Не понимаю, — неуверенно шепчет Бокуто, вглядываясь в чужое лицо из-под нахмуренных бровей. — Она прокляла их, Бокуто-сан, — в направленном на него взгляде тёмных глаз с расширенными зрачками — боль вперемешку со злостью, — всех. Тех, кто пришёл посмотреть на её страдания, тех, кто занимался своими делами в домах и ни о чём не знал. Стражников, инквизиторов, служителей церкви, стариков, детей. Сгорая в безжалостном, не подчиняющимся её воле пламени, она обрекла весь город на долгую, мучительную агонию смерти. — Та эпидемия… — Да. Болезнь, что оставила от Рейна и близлежащих деревень многотысячное кладбище, создала моя наставница. Вычитав заклинание в книгах, что хранились в той самой нише, укрытой магией. Они были печатными, Бокуто-сан. Не какие-то там рукописные дневники, больше похожие на собрание сочинений, чем на ведьмовские книги, а настоящие, древние, истёртые временем фолианты с могущественным тёмным колдовством. За окном раздаётся свист, а затем грохот, похожий на оглушительно громкие хлопки, восторженный крик разношёрстной толпы. По тёмному небу над низкими крышами рассыпаются искры вспыхнувших и тут же угасающих фейерверков. За всё время, что он бродит в этом мире, Котаро ещё ни разу не удалось попасть в Ливанну в тот день, когда они празднуют день освобождения из-под гнёта варваров, что некогда пришли с востока, и посмотреть на красочный салют. И даже сейчас, оглушённый этими всполохами счастливой, беззаботной жизни, он может смотреть лишь в холодные, сквозящие застарелыми эмоциями глаза Акааши. В их небольшой, уютной комнатке на двух человек они плавятся в остром, раздирающем молчании, будто две свечи, смотря друг на друга и думая каждый о своём. Ночное небо, испещрённое выбеленными звёздами, то и дело освещается разноцветными всполохами, беспомощно исчезающими во мраке. На лице Кейджи, пугающе бесстрастном, они остаются рваными, темнеющими ожогами. — Она всегда была доброй. Да, немного импульсивной, саркастичной и холодной… — Так вот от кого у тебя такой характер, — роняет Бокуто бесконтрольно, тут же шлёпая рукой по губам и выпучивая глаза. Акааши криво улыбается, и этот осколок эмоции прочерчивает на его лице рваную, неаккуратную рану. — Но несколько книжек с тёмной магией и предсмертная агония стёрли все её добрые дела. Выжгли их, — Кейджи усмехается, отворачивается обратно к окну, бесцельно разглядывая потухшее небо, касается кончиком пальца трещин на стекле, — будто пламя. Иногда мне кажется, что я, когда буду гореть, сделаю что-то похожее. — Нет. Бокуто поднимается с кровати так быстро, что почти падает, запутавшись в своих же ногах — не спасают даже рефлексы волейболиста. Пустая банка из-под мази со стуком сваливается вслед за ним, описывает кривую дугу и закатывается под невысокий стол с отколовшимся по краям лаком. Акааши прослеживает её путь пустым взглядом, смотрит на Бокуто, недоумённо вскинув брови. — Ты не сделаешь ничего похожего. Никогда. — Почему ты так в этом уверен? — улыбается Кейджи с терпкой, колючей нежностью. От его хриплого, произнесённого на выдохе «ты» у Бокуто, кажется, отказывает всё тело: сердце замирает, дыхание стопорится в горле с жалобным писком, путаются ноги. — Потому что ты не твоя наставница — это во-первых, — дойдя до Акааши нетвёрдым шагом, он тянется к его руке и переплетает свои пальцы с чужими, влажными и снова холодными. Смотрит сверху вниз, стараясь в своей же тени разглядеть в чужих глазах проблески понимания. Кейджи не понимает. Поэтому Котаро, по-совиному склонив голову набок, так, что его тень укладывает на чужом лице косую полосу, дарит ему свою самую искреннюю улыбку. — И во-вторых. Ты не попадёшь на костёр, Акааши. Обещаю. Маска на лице Кейджи трескается дёрнувшимися уголками губ, расползается тонкими морщинками по едва нахмуренному лбу. Трещины сползают ниже, затрагивая Акааши целиком — грудь вздымается судорожным вздохом, пальцы сжимаются на костяшках Котаро. Замечая, как сужаются чужие глаза, в уголках которых блестят желтизной светильника подступающие слёзы, Бокуто запускает свободную ладонь в чужие, отросшие на затылке волосы — которые и вправду оказываются такими же мягкими, как он себе представлял — и притягивает Акааши ближе, всё-таки позволяя себе его обнять. Стараясь не думать о том, что это же, чёрт побери, почти признание. Насколько близко он от полного краха. Кейджи выдыхает в его шею так, будто воздух в груди отравлял его, и расслабленно опускает плечи. Только когда шум в ушах отступает, позволяя расслышать всё ещё громкий, весёлый гомон празднующего города, Котаро понимает, что он обнимает Акааши, будучи полуголым, да ещё и пахнущим какой-то лечебной колдовской дрянью. Он опускает лицо в пахнущие полынью, гвоздикой и солёным ветром чужие волосы и смущенно щурит глаза.