Равноценный обмен

— Мам. — Что, милый? — женщина отворачивается от плиты, на которой жарится в плоской сковородке яичница с помидорами, и смотрит на сына ласковым, немного сонным взглядом. По её юному, едва тронутому годами, расслабленному лицу растекаются косые солнечные лучи, проникающие на кухню сквозь горизонтальные отверстия в жалюзи. Светлые жёсткие волосы собраны на затылке в неаккуратный растрёпанный пучок. — Как понять, когда я во сне, а когда — в реальности? — маленький Котаро сковыривает со скатерти прилипшее огуречное семечко и поднимает потерянный взгляд. — Надо просто легонько ущипнуть себя за руку. Вот так, — она подносит указательный и большой пальцы к запястью и слегка сдавливает ими кожу. — Во сне тебе не будет больно. Мальчик хмурится и опускает взгляд в пол. Там, около ножки стола, скрытый тенью, валяется оранжевый карандаш. Котаро смотрит на него с задумчивостью восьмилетнего ребёнка и отдалённо пытается вспомнить, где он видел потерянный зелёный. — А если, — говорит он вкрадчивым шёпотом и поднимает на маму взволнованно блестящие глаза, — во сне тоже будет больно? По лбу женщины пробегает едва заметная тревожная складка, тут же пропадающая за тёплой улыбкой. Бокуто Такиби на секунду отворачивается обратно к плите, выключая конфорку, обходит узкий кухонный остров и подходит к провожающему её взглядом сыну. Растрёпывает его топоршащиеся, непослушные волосы и мягко целует в лоб. — Не будет, — говорит она таким же вкрадчивым, таинственным шёпотом, и в её светло-ореховых глазах пляшут искорки веселья. Котаро улыбается ей в ответ. И не верит. Во втором классе младшей школы, когда его весёлые, забавно кучкующиеся на переменах друзья-одноклассники делятся своими самыми крутыми снами, Бокуто понимает, что у него никогда не было ничего такого. Ему не снились дальние планеты с экзотическими цветами и странными существами после того, как он читал на ночь энциклопедию о космосе; море не разливалось перед ним розовой, пузырящейся газировкой со вкусом жвачки, купленной в новеньком торговом автомате; динозавры не катали его на своих выгнутых спинах под рёв насыщенно-зелёных, густых джунглей. Его сны, пусть и всегда разные, никогда не отличались ничем настолько сказочным. Он видел красивые, рокочущие пенистыми волнами берега океана, что разливался вдаль лазоревым неспокойным шёлком, утыканным кораблями будто булавками. Видел скалистые, отвесные горы, покрытые ветвистыми деревьями, цепляющимися за камни мощными, извилистыми корнями. Странных, похожих на огромных летучих мышей созданий с ярко-зелёной, топоршащейся на ветру шерстью, что хватались за эти скалы своими перепончатыми крыльями и смотрели на него спокойными равнодушными глазами. Он видел города, такие одновременно похожие друг на друга, но отличающиеся почти во всём. Переполненные народом рынки, рыболовные суда, захлёстываемые бушующим тёмно-синим штормом, кривые вены улиц, спускающиеся к морю узкими шершавыми лестницами без перил, жаркий рыжий песок пустыни. Белоснежно-сахарные, похожие на обломанные кости руины древних городов, торчащие из вод оазиса. Чёрные, покрытые многослойной сажей площади городов. Длинные нити промозглых, разбитых многодневными ливнями нити дорог. Людей, болтающихся на виселицах. Никаких планет, динозавров и газировки. Сны Бокуто пахли прокисшими фруктами, лежалой рыбой, морозной свежестью заснеженных гор, суховеем бесконечных полей, раскалёнными камнями, морской солью и надвигающимся дождём. Незнакомые люди с чёткими, недоверчивыми лицами обращались к нему на непонятном, рычащем языке и пытались ухватить за руку или волосы. От особо настойчивых Котаро убегал по незнакомым петляющим улицам и прятался в тенях невысоких домов. Несколько раз в своих снах Бокуто падал, путаясь в непослушных ногах, цеплялся локтями за острые камни, пытаясь взобраться по кажущимся неприступными скалам. Каждый раз ему было больно. И каждый раз, когда он просыпался, полученные царапины и синяки проступали на его теле грубым, пугающим сигналом. Во втором классе младшей школы, когда Химико, сверкая своей щербатой улыбкой, рассказывает о том, как она испугалась, провалившись во сне в пропасть, и проснулась вцепившейся в свою любимую мягкую игрушку, Котаро впервые думает, что если он однажды сорвётся с тех блестящих сланцем скал, он уже не проснётся. Думает о том, что его сны, будто отдельный мир, живут своей собственной жизнью, дышат людским бытом и бесконтрольными ветрами. Во сне, как говорит мама Котаро, ему не будет больно. Тогда где же он бывает по ночам, если не во снах? В двенадцать Бокуто начинает учить язык континента. Он встречает добрую, пахнущую луговыми травами старушку в деревне неподалёку от Тишвейла, окружённого старыми каменными стенами. Несколько добротно сколоченных деревянных домов ютятся между невысоким хребтом холмов, за которым щерится осадными башнями город, и широким раздольем посевных полей, отгороженные друг от друга редким забором и выпускающие в воздух струйки дыма из печных труб. Женщина представляется Сароной, общаясь с недоумённо смотрящим на неё Котаро при помощи универсального языка жестов — улыбаясь, указывает на себя ладонью и повторяет одно и то же слово. Растягивая губы в восторженной широкой улыбке, Бокуто представляется ей в ответ. Сарона наливает ему горячего душистого чая, угощает жестковатыми пряниками из тёмного теста и озвучивает все свои действия, называет окружающие их предметы на уже привычном юноше рокочущем языке. В её доме пахнет спелой сливой, мочёными яблоками и сухими дровами, а солнечный лучи, проникающие сквозь ажурные зелёные занавески, рисуют на высоких деревянных стенах причудливые тени. Тишина уединённой деревни звучит шелестом ветра, стрёкотом насекомых и скрипом распахнутых ставен. В чужом доме Бокуто чувствует себя так, словно приехал к бабушке на каникулы, улыбается ярко-ярко и повторяет за добродушной женщиной слова на незнакомом языке. Сам того не замечая, через две ночи, в которые он успевает побывать в мерцающих синим пещерах и на скалистом мысе где-то у холодных северных берегов, перед сном Котаро вспоминает морщинистое лицо Сароны в обрамлении густых серебристых волос и открывает глаза в сердце уже знакомой деревни. Впервые оказываясь где-то во второй раз. Он бежит по пыльным желтушным дорогам деревни с гулко бьющимся сердцем, задыхаясь и почти падая на поворотах, влетает в выкрашенную в бурый калитку с радостным криком. Сарона встречает его на пороге, закутанная в широкий аляпистый балахон, и улыбается так тепло, будто встречает родного внука, приехавшего погостить на каникулы. С её помощью Бокуто изучает переставший звучать странно язык, узнаёт больше о мире своих снов. В ответ он рассказывает Сароне о том, как попал сюда, изъясняясь бесконечно неровно и криво, делится историями своих путешествий. Старушка принимает его сбивчивый эмоциональный рассказ со смиренной улыбкой, задумчиво поджимает сухие бледные губы. Её доверчиво лучистый взгляд затуманивается, будто подернутый тиной, цепляется за развевающиеся на пахнущем травами ветру занавески. Женщина улыбается как-то грустно, смотрит на притихшего в замешательстве Бокуто с мягким теплом в глазах. Настоятельно не рекомендует распространяться о своём даре. Бокуто понятливо кивает, выстраивая на лице самое серьёзное из своих выражений. Думает о том, стоит ли спрашивать, почему, но молчит, бросая на старушку осторожные взгляды. Он учит язык континента с полного нуля, как маленькие дети. Пытается в чужих неспешных жестах понимать суть указываемых вещей. Это неоспоримо сильно отличается от уроков английского, который дается Бокуто с непомерным трудом, когда всё непонятное можно подсмотреть в куче справочников, пособий и словарей. Когда чужой язык тебе объясняют через твой родной. Бокуто учит язык мира своих снов с любопытством и азартом, с воодушевлением исследователя, познает тонкости хитросплетений звуков и тонов. К Сароне Котаро приходит несколько раз в неделю, как к репетитору. Таскает тëплые, пахнущие жаром камня пряники и помогает с домашними делами. Старушка учит его топить печь, полоть грядки и — самую малость — шить с той же любовной готовностью, что и языку. «Ей, кажется, слишком скучно и одиноко в этой немноголюдной деревне», — думает Бокуто, когда женщина показывает ему несуразный ткацкий станок и хрипло смеётся с полного благоговейного ужаса мальчишеского лица. Дерево монотонно стучит о дерево, тонкие нити пушатся на свету, сплетаясь одна с другой, превращаясь в единое целое. Хрупкая сморщенная старушка восседает на низком стуле с грацией герцогини, когда демонстрирует Котаро своё мастерство швеи. Узловатые пальцы перебирают разноцветные нити с трепетной любовью, а голос звучит плавным лесным ручьём, напевающим незамысловатую песнь. Бокуто тоже хочется однажды найти для себя что-то такое, от чего в сердце будет разливаться тепло возвращения домой. Узнавший чуть больше о возможностях своих странных сил, Котаро возвращается в места, которые ему особенно запомнились раньше. Он загорает под тёплым золотистым солнцем на поляне в каком-то дремучем лесу, растянувшись довольным котом в невысокой мягкой траве. Вокруг шумят листвой кроны незнакомых деревьев, где-то трещат потревоженные животными ветки. Воздух, полный кислорода и свежести, пахнет мхом, зеленью и — отчего-то — мёдом. Нежась в водопаде солнечных лучей, Бокуто слышит треск на окраине поляны и переводит туда пляшущий цветными кругами взгляд. На границе, укрытое тенью лохматой листвы, стоит некто, больше всего похожее на тонкое искривленное дерево. Ветки-руки утыканы разными по форме и цвету листьями, а длинная узкая голова похожа на неровно обломанный пенëк, и Бокуто чувствует, как из тёмных провалов в грубой коре на него взирает внимательный взгляд. От существа не веет угрозой, скорее чем-то вроде холодного интереса, так что Котаро коротко взмахивает рукой, надеясь, что его жест не расценят в отрицательном ключе, улыбается и снова закрывает глаза, подставляя лицо уползающему за границу деревьев солнцу. Сердце в груди стучит гулко и медленно, спокойное и выжидающее, какое-то время чужой пристальный взгляд ощущается кожей, ветер доносит до Бокуто усилившийся запах мёда, смешанный с терпким ароматом мяты, а потом снова шуршит листва и невидимое давление исчезает. Котаро улыбается шире, внутреннее гордясь своей смелостью, и думает о том, что нужно будет спросить у бабушки Сароны о том, кто же такой повстречался ему в лесу. Бокуто по второму разу бывает в разных городах на севере, мëрзнет с непривычки от холода и пронизывающего до костей острого ветра. Местные жители смотрят на него с грубым, злым недоверием, язык контента, который Котаро уже кое-как выучил, здесь звучит по-другому, быстрее и резче. Из-за своей слишком лёгкой для такой погоды одежды он простывает, и простуда тащится вместе с ним в Японию, вынуждая проваляться дома с температурой почти две недели. Его друзья-одноклассники смеются над тем, каким же неудачником нужно быть, чтобы простыть летом. Бокуто решает, что на севере ему не нравится. Поэтому почти всё время болезни проводит в тёплом доме Сароны, греясь под зимним одеялом и в чужом заботливом взгляде. Он тратит несколько дней на исследование южного города с певучим названием Ливанна, петляет по узким улочкам, вдыхая запахи людской жизни. Побережье морского залива тянется вдоль города длинной извилистой полосой, заворачивает за судоходную верфь и уходит каменистой дорогой на утёс, на котором высится бледно-рыжими стенами старый монастырь. Бокуто заглядывает в него тоже, запыхавшись от долгого утомительного подъëма, с горящими восторгом глазами рассматривает выбитые в щербатом камне рисунки. Какой-то монастырский служитель косится на него с подозрением, но ничего не говорит и не выпроваживает. А когда Котаро уже собирается уходить, низенький мужчина подходит к нему и вручает какой-то выточенный из всё того же рыжего камня знак. Многозначительно кивает. Бокуто изучает странную вещь пару секунд, касаясь подушечками пальцев широких сглаженных углов и засовывает непонятную побрякушку в карман. В городе он гуляет по шумному продуктовому рынку, протискиваясь через толпы людей с упрямством осла, незаметно ворует с одного из прилавков красное блестящее яблоко. Оно оказывается жёстким и кислым, как Бокуто нравится, и он довольно щурится, вытирая пот с лица низом свободной рубашки. Котаро несколько раз заглядывает в город кузнецов со странным названием Майн-до-У, происхождение которого никто не хочет ему объяснять, сколько бы он не приставал к местным. Но они, пусть и слишком занятые и неразговорчивые, в отличие от северян не смотрят на него как на дохлую рыбу. Вытянутые к небу узкие дома из сероватого камня ютятся здесь вплотную друг к другу, утыканные качающимися на ветру вывесками и цветочными горшками. Из-за работы с металлом в воздухе стоит постоянный равномерный гул собранного со всех сторон звона, пахнет огнём, железом и маслом. Широкие улицы, выложенные тёмным гладким камнем, впитывают жаркие лучи высокого солнца с тройным усердием даже осенью, отчего перемещаться по городу приходится исключительно вдоль стен домов, под спасительной тенью выступающих карнизов. Выйдя за границы Майн-до-У, Бокуто обнаруживает, что тот стоит на горном плато, а вниз тянется широкая извилистая дорога, теряющаяся в скрытой туманом долине. Пологие склоны хребта спускаются зелёными полянами и проплешинами осыпавшегося известняка, загибаются на горизонте. Котаро дышит прохладным осенним воздухом, раскрывая объятия навстречу рваному ветру и дикому солнцу, и смеётся. Он бывает во множестве других городов. Маленьких и больших; растянутых в долинах вереницей низких домов и высящихся крепостными стенами на остовах скал; пахнущих металлом и морской солью, человеческим потом и домашним скотом, нагретыми солнцем камнями, свежескошенной травой, пряностями и цветами; звучащими весёлыми танцевальными песнями, руганью людей на базаре, шелестом морских волн, колоколами монастырей и звоном металла о металл. Во втором классе средней школы Бокуто находит свою страсть в волейболе, знакомится с кучей новых людей — с Куроо в первую очередь — и радуется жизни. Он продолжает навещать Сарону три раза в неделю ради уроков языка и полюбившихся жёстких пряников, в деталях рассказывает ей о других городах и деревнях, о беспокойном рокочущем море и спокойствии скалистых гор. Женщина, что ни разу не выбиралась от дома дальше Тишвейла, улыбается, бросая на сидящего на подоконнике и болтающего ногами мальчика ласковый взгляд. Она уже привычно сидит за ткацким станком, создавая для Котаро очередную рубашку с тонкой узорной вязью по краям, шутливо отмахивается от его убеждений в том, чтобы она не напрягалась. Говорит, поглаживая старое дерево, воркующе-тихо: «Я люблю шить. Тем более, шить для кого-то. Сиди и не возмущайся». И Бокуто не возмущается. Он жуёт спелые груши из большого сада, греется под ласковым солнцем и улыбается. Сарона рассказывает ему о духах, что охраняют покой лесов, наблюдая за чужаками. О том, что лучше не разводить костры в глухих буреломах, а укрываться опавшими листьями или папоротниками. Котаро запоминает её советы с рвением, которое полностью отсутствует на школьных уроках, перебирает в пальцах шершавые узоры на рукавах свободной рубашки и довольно щурится бросающему рыжие лучи заходящему солнцу. В пятнадцать Котаро начинает зарабатывать деньги. После одного из разговоров с Куроо за молочным коктейлем ему внезапно становится стыдно, что он ворует еду у мирных, ничем такое не заслуживших людей. Как последний разбойник. Даже то, что он чаще всего промышляет в разных городах, не сглаживает неприятные ощущения. Он выполняет лёгкие, быстрые поручения, получая за них сущие копейки, но даже такой небольшой заработок вселяет в него трепещущую, искристую гордость и радость, заполняя Бокуто до краёв. Накопив за несколько недель небольшую сумму, Котаро покупает изящные длинные бусы, составленные из залитых бирюзовым стеклом маленьких ракушек и дарит их бабушке Сароне. Ему хочется хоть как-то выразить свою глубокую благодарность и ту теплоту, что он ощущает, находясь в её доме. Бусы бликуют на свету белыми отблесками, становясь похожими на скатанное в шарики море. Они подходят к дымным, серебристо-серым глазам женщины, как волны к северному побережью, оттеняют пепел её волос. Сарона обнимает его узловатыми старческими руками, невесомо гладя по спине, и шепчет о том, какой же он глупый маленький мальчик, и том, как она рада, что повстречалась с ним. Ветер треплет её выпутавшиеся из аккуратной прически волосы, делая старушку похожей на шипящую морскую пену у скалистых берегов. Сарона умирает, когда Бокуто только-только исполняется восемнадцать, и это ударяет по нему сильнее, чем он мог бы себе представить. Она сжимает его широкую трясущуюся ладонь своей дряблой и тонкой со смирением и поддержкой, улыбается едва заметно и медленно моргает. В тот момент, когда женщина, научившая его столь многому, ставшая ему практически родной бабушкой, шепчет ему, чтобы он был счастлив и со спокойной улыбкой закрывает глаза, Котаро застывает. В нелепой позе около кровати, натянутый, как тетива лука, он напоследок сжимает в ладони похолодевшую чужую и, едва встав на ноги, падает на колени. Рыдания плещутся внутри солёными волнами, давят на грудную клетку, мешая нормально дышать, Бокуто давится ими, крича в прислоненные к лицу ладони, и трясется всем телом. У него болит в груди, затекают ноги, а по ладони, которой Котаро стучал по деревянному полу, ползут ярко-красные полоски трещин. Он запирается в комнате, не отвечает на сообщения Куроо, пестрящие взволнованным капсом, игнорирует его звонки. Котаро прогуливает школу, пропускает тренировки и не спускается вниз даже чтобы поесть, похоронив себя под слишком тёплым для весны одеялом и глотая горькие слёзы. Мама беспокоится за него. Разумеется, она беспокоится, что в её состоянии делать нельзя, но она не может иначе, даже когда Котаро врёт ей, что всё в порядке. Она заочно верит его сопливым уверениям в том, что через пару дней всë будет в порядке, целует в лоб, как делает это всегда, по-родному взъерошивая волосы, хмурит густые брови и оставляет около его двери еду на подносе. Бокуто давится ей по вечерам, уже остывшей, смотрит в окно, за которым растекается по чернильной мгле жёлтый свет от фонаря, и плачет так, словно внутри у него бушует шторм. По ночам Котаро возвращается в ставший родным деревянный дом в маленькой деревушке недалеко от Тишвейла, обращается к другим жителям деревни с вопросом, что нужно делать в такой ситуации. Они с сочувствием смотрят на его воспалённые глаза, на замотанную тряпкой ладонь и предлагают свою помощь в похоронах. Рассказывают о том, какой доброй и чуткой женщиной была Сарона. О том, как в юности инквизиция сожгла её жениха по подозрениям в колдовстве и как после этого она так и не завела семью, отдав всю свою нерастраченную любовь ткацкому станку. Вернувшись в дом покрытый грязью и потом, Бокуто вслушивается в удушающую тишину пустого пространства с болезненно застывшим в груди воздухом, вдыхает едва уловимый запах нетопленой печи и луговых трав. В течение пары дней своего добровольного затворничества Котаро дважды убирает весь дом от несуществующей пыли, трижды затапливает печь впустую, бестолково наблюдая за тем, как прогорают в её нутре поленья, находит в небольшом ящичке на столе в сарониной спальне письмо для себя. Он заливает грубую бумагу слезами, пока читает чужие тёплые и ласковые слова поддержки и благодарности, смотрит в тёмный потолок с пляшущим на нём светом масляной лампы потерянным, выжженным взглядом. Сарона в письме говорит ему, чтобы он не грустил по одинокой старухе слишком долго, чтобы он залез в сундук у кровати и забрал из него скопленные женщиной деньги и сшитые для него рубашки и брюки. Чтобы он не растерял свою солнечную, яркую улыбку и заботился о себе. Бокуто думал, что этот мир будет другим, ведь он дал ему столько много красочных воспоминаний, познакомил со множеством разных людей, подарил бабушку, которой у него никогда не было. А потом её отобрал. Как несправедливо. Бокуто думает, что эту рану на его сердце ничто и никогда не сможет закрыть. А в девятнадцать Бокуто встречает Акааши.