Равноценный обмен

Быть может когда-то в будущем Акааши будет вспоминать эту неделю как то, с чего берут начало все их проблемы — скорее, проблемы Бокуто, у Акааши лично они начались намного раньше (примерно в момент его рождения) и так пока что не прекращались. Возможно, он будет думать над этим короткими ночами в полумраке лесных буреломов, коря себя за то, что вот тогда надо было рискнуть и свернуть на основную дорогу, а не переться в обход через заброшенный горный перевал. Но пока что он топает рядом с неунывающим Котаро по узкой тропе, петляющей между уходящих далеко ввысь бурых скал, и старается не поскользнуться на влажной гальке. Тонкая нить ручья протекает здесь по светло-серым скруглëнным камням и тянет за собой отдалëнное ощущение свежести. Ветер шумит где-то высоко вверху кронами деревьев, похожий на забытый рëв океана, скользит между скальных стен невесомыми касаниями. Акааши поплотнее затягивает веревку под воротником недавно купленного плаща и косится на бодро вышагивающего Бокуто обеспокоенным взглядом. Они бредут по этому ущелью вот уже второй день, и ночёвка среди холодных скал явно не пошла Котаро на пользу, хоть, Кейджи знает, его здесь и не было. Ночью шёл дождь и в укрытие в скале, где Акааши развёл магический огонь, то и дело попадали холодные капли, а без Бокуто было неспокойно и тревожно. Утром, когда он собирал свои скромные пожитки в кожаную сумку, Котаро вернулся, нервный и дерганный, озираясь по сторонам так, будто за ними погоня, и периодически — вот как сейчас — смотря на Акааши вскользь боковым зрением. Кейджи всё подрывает спросить, что же случилось у него в том мире, что Котаро вернулся таким взволнованным, но он не решается. Это что-то касаемо его матери? Вопрос чешет гортань неприятной щекоткой, и Акааши сглатывает слюну в попытках избавиться от этого чувства. У Акааши нет на него никаких прав. Бокуто косится на него снова. Вопросительно-обеспокоенно вскидывает брови, выпучивая глаза. И, вообще, выглядит так, словно Кейджи может рассыпаться в труху прямо на месте, как старый, прогнивший до нутра пенëк. Очень сильно хочется его стукнуть и сказать, чтобы следил, куда наступает. Ущелье тем временем становится шире, стены скал расступаются, оголяя бледно-голубую полоску неба с кучерявой ватой облаков и торчащие над пропастью скрюченные стволы деревьев. Дорога, пролегающая вдоль ручья, виляет в сторону, загибаясь острым, заросшим салатовым мхом выступом, и упирается в плотную деревянную стену. Акааши и Бокуто синхронно поднимают головы, как два болванчика, бестолково моргая на выросшую перед ними плотину. Деревянные балки, поросшие всë тем же салатовым мхом, скрепляются между собой массивными, рыжеватыми от ржавчины скобами, спрессовывая в узких прогалинах какое-то белое, похожее на свечной воск вещество. Котаро восхищëнно выдыхает, дергая головой в попытках осмотреть плотину от края до края, поворачивается к Кейджи с сияющими распахнутыми глазами и восторженно приоткрытым ртом. — Это плотина, Бокуто-сан, — говорит Акааши, чтобы что-то сказать и не застрять в этой неловкой — только для него — ситуации, когда от чужого взгляда внутренности завязываются в содрогающийся узел. — А ущелье, по которому мы шли, раньше, видимо, было руслом реки. Где-то наверху должна быть деревня. — Пойдём тогда найдём, где можно подняться, — Котаро быстро кивает, отчего его топорщащиеся волосы падают на лоб, почти залезая в восторженные глаза. Он поудобнее перехватывает перекинутую через плечо сумку Акааши, которую отобрал у него утром, и по-совиному озирается по сторонам, хлопая ресницами. От плотины тянет холодом и сыростью, а солнце прячется за навесом скал, вырезая в ущелье тёмную тень, в которой силуэт Бокуто кажется слишком мрачным и острым. Кейджи отворачивается, чтобы не провисать в пространстве, пялясь на чужие шевелящиеся на ветру волосы и ползущие по сильной шее холодные мурашки. Минуту спустя, пробежав взглядом по близлежащим выступам, он замечает вырубленные в камне ступени слева от плотины и тянет подозрительно всматривающегося в мох Бокуто за подол рубашки. Лестница уходит вверх в противоположную от прочных балок сторону, загибается влажным бурым серпантином и выглядит до ужаса опасной и не приспособленной для частого подъема. Должно быть, деревенские жители не особо привыкли к гостям. Камень под ногами скользит будто вычищенный лëд, ступени вырастают прямо из шершавой скалы, за которую Акааши цепляется всеми пальцами, чтобы случайно не свалиться в зияющую по другую сторону пропасть ущелья. Котаро впереди шагает медленно и осторожно, поднимаясь полубоком, как краб-переросток, и закусив от напряжения верхнюю губу. Выглядит нелепо. Кейджи бы посмеялся, если бы это не грозило ему долгим падением навстречу серому гравию и сломанной шее. Три или четыре раза они останавливаются, чтобы перевести дух, припадая к холодному бурому камню и вдыхая запахи мха и сырости, дышат тяжело и рвано, косясь друг на друга вдоль расползающихся по скалам тонких трещин. Ближе к концу лестницы ветер становится ощутимее и резче, он треплет волосы Бокуто, размазывая их по его лицу, цепляется за плащ Акааши и всё норовит сдëрнуть вниз, где тонкий росчерк ручья отблëскивает в солнечном свете серебристой ртутью. Ступени уводят их далеко от плотины, так что с этого места еë нельзя увидеть, даже если бы парни решились посмотреть назад. — Давайте быстрее выберемся с этого подъёма, Бокуто-сан, — говорит Акааши притаившемуся Котаро срывающимся шёпотом и нервно облизывает сухие губы. Левая нога стоит опасно близко к краю и потихоньку соскальзывает, а шагнуть дальше он не может как раз таки из-за Бокуто. — Ага, — на выдохе тянут в ответ. Котаро напрягается, поводит плечами и медленно двигается дальше. На сырое травянистое плато они валятся уставшие и взмокшие, продрогшие от острых порывов ветра. Бокуто щурится, дышит со свистом, его грудная клетка поднимается и опускается в такт биению сердца Акааши, которому кажется, что он сейчас ослепнет от бьющего в глаза мертвенно-жëлтого солнца. Редкий лес тянется вдоль обрыва нестройной малахитовой полосой, над ущельем высится во всей своей мощи деревянная плотина. Вода отсюда кажется застоявшейся и зеленоватой, по рыхлому каменистому берегу, окрашенному в бледно-зелёный цвет редкой травы, тянется вереница пустых деревянных колышков. — Вы промокнете, — Кейджи лениво пихает развалившегося в низкой траве Котаро носком ботинка и поднимает свою отброшенную в сторону сумку. — Я уже. — Заболеете. Я не буду вас лечить, — он пинает Бокуто ещё раз, для верности, и закатывает глаза на чужую выползшую на лицо улыбку. — Пойдёмте, нечего валяться здесь упавшим листиком. Если не доберёмся до перевала затемно, придётся останавливаться в деревне. Котаро приоткрывает один глаз, смотрит на Акааши с ленивым скепсисом, улыбаясь хитрым котом, потягивается всем телом, ëрзая по мокрой траве не менее мокрой спиной. С кряхтением поднимется на ноги. — Да, это, конечно, не волейбол. Не завидую я ребятам из клуба скалолазания, — философски изрекает он, безрезультатно пытаясь отряхнуть грязные штаны. Кейджи не совсем понимает, о чем он говорит, так что только раздражëнно вскидывает бровь и поправляет сползший дорожный плащ. В сумке, он помнит, есть запасная рубашка, но тонкий вредный голосок внутри уговаривает не отдавать её Бокуто и посмотреть, как эта бестолочь будет мёрзнуть на холодном ветру. Котаро порывисто чихает, за мгновение становясь похожим на мокрого цыплёнка. Акааши устало закатывает глаза, достаёт слегка потрёпанную тёмно-серую рубаху свободного покроя и протягивает её уже начинающему хмуро ëжиться Бокуто. Два направленных на него смолянисто-жëлтых глаза источают величайшую степень благодарности. От этого взгляда никуда не спрятаться, Акааши нервно дёргает продрогшими плечами и отводит глаза. По позвоночнику ползёт липкое чувство дискомфорта — слишком много внимания, оно всегда ассоциируется у него только с чем-то плохим. Кейджи недовольно фыркает, поудобнее устраивает сумку на плече и равнодушно ждёт, пока промокшее недоразумение переоденется, скользя взглядом по кромке леса. Между ней и обрывом пролегает тонкая полоса низкой травы, прибитой ночным ливнем, обозначающая хоть какую-то дорогу к деревне, дальше, почти около плотины, она редеет, земля обращается рыхлым сыпучим камнем. От самой плотины ведëт желтовато-костянистая протоптанная дорога, загибающаяся по линии леса. По другую сторону реки пространство тянется насыщенно-зелëными пастбищами до самых гор, что теряются своими бурыми боками в тени нависающих далёких туч. Перевал лежит вдали, зияющий узким провалом белёсого неба, кое-где виднеются одноэтажные домики и рассыпчатые белые пятна овец. — Пошли, — бодро говорит переодевшийся Котаро, отрывая своего задумавшегося спутника от созерцания скупого — пусть и весьма красивого — пейзажа, и незамедлительно шагает в сторону деревни, нетерпеливо размахивая в воздухе мокрой рубашкой. Акааши топает рядом молча, дышит через раз — сказывается то ли непривычная высота, то ли недостаток отдыха после подъёма — осуждающе косится на мельтешащую сбоку тряпку. Расстояние до плотины оказывается намного короче, чем выглядело изначально, и вот уже деревья отступают в сторону, поднимаются кривой изумрудной линией выше в горы, открывая полноценный вид на деревню и разделяющую её надвое реку. Первой, как ни странно, Кейджи в глаза бросается широта скреплённых между собой балок плотины, незаметная снизу. Деревянные брусья, тёмные от воды, лежат в несколько слоёв, широкие и плоские, отличающиеся друг от друга насыщенностью зелёного оттенка по мере удаления от воды к ущелью. Скорее всего — делает вывод Акааши — жители деревни периодически выкладывают новый слой балок вплотную к старому, взамен размокнувшему и размахрившемуся от воды. Дорога под ногами вьётся широкой протоптанной нитью, подводя к одноэтажным домам из светло-серого камня с покатыми тёмными крышами, мелкие камушки шуршат и отлетают в стороны. Строения расползаются кривыми венами немногочисленных улочек по наклонному подножию гор, отделённые какими-то чисто символическими полосками заборов, по мере приближения становятся заметны бледные огни фонарей, светящиеся около тяжёлых дверей. Котаро шагает слегка впереди, спокойный и расслабленный, пахнущий прошедшим дождём и сырой землёй ветер треплет его волосы, отбрасывая их назад пепельно-угольными вихрами, раздувает пузырём рубашку. Бокуто, кажется, на него абсолютно наплевать, он только щурится высокому бледному солнцу, тянет губы в довольной улыбке и дышит так свободно, будто ветер гуляет у него внутри грудной клетки. Акааши невольно увлекается, любуясь. Его бликующими на солнце волосами, размахом широких плеч, этим по-глупому расслабленным выражением лица. Котаро косит на него прищуренный взгляд, улыбается шире, так, что крохотные морщинки расползаются под глазами, солнце ложится в них косыми лучами, высветляя радужку до цвета сахарного сиропа. Ещё чуть-чуть — и Акааши им перенасытится. Он фыркает и отворачивается. Как раз в этот момент они подходят к ближайшему дому почти вплотную, до слуха Кейджи, потерянного в моменте взгляда Котаро, доносятся отдалённые людские голоса и блеяние овец, и Акааши застывает. Настолько резко, что Бокуто, идущий сбоку и всё ещё нелепо улыбающийся, спотыкается на ровном месте, пытаясь одновременно и затормозить, и оглянуться на Кейджи с лицом, выражающим полное недоумение. То, что видит Акааши, повергает его в шок, заставляя глупо и растерянно моргать, что есть силы вцепившись в кожаный ремень сумки пальцами. Ветер внезапно ощущается резче и острее, забирается длинными когтями под дорожный плащ, проводит ногтями по позвоночнику, обнимает за рёбра. Огни, принятые издалека за обычные масляные фонари, вблизи оказываются едва горящими световыми сферами, похожими на клубки сбитого вместе пуха, что парят над странными рельефными статуэтками. Вырезанные из песчано-жёлтого камня, удивительно детализированные и изящные, они представляют собой фигуры какого-то человекоподобного существа с четырьмя полусогнутыми руками — по одной на каждую часть света — что стоит на земле при помощи туго свернутых колец длинного змеиного хвоста. Чешуйки прорисованы с поразительной точностью, похожие на плотную кольчугу, по передней стороне спускаются расположенные на расстоянии горизонтальные полосы. Головы у идентичных между собой статуэток оказываются почти человеческими, блестящими в солнечном свете инкрустированными лазуритами глаз, а задняя часть, та, где у людей обычно находится затылок, представляет собой полукруглую нишу, над которой как раз и парят мистические шары света. — Что это? — Бокуто наклоняется над магическим шаром, каким-то образом оказавшийся прямо перед импровизированным фонарём, его лицо отражает любопытство в бледно-голубоватом свете. Тянется пальцем прямо в сердцевину дрожащей на ветру субстанции. — Не трогайте! — рявкает Акааши настолько резко, что вздрагивает сам. Голос остаётся удивительно ровным и спокойным, даже не смотря на волнение, что собирается в кончиках пальцев искорками магии и вплетается в растрёпанные волосы на затылке. Котаро отшатывается назад настолько быстро, будто сунул руку в кипящее масло, выпучивает глаза и смотрит на Кейджи до того испуганно, что кажется, словно он не дышит. В его взгляде читается удивление, волнение, проступающее большими буквами «Почему?» — Природная магия, — Кейджи дёргает плечом, сжимаясь на месте под пристальным взглядом, говорит уже гораздо тише. Сердце стучит в груди взволнованно и сердито. — Я не знаю, как она может на вас отреагировать, Бокуто-сан, но лучше не испытывать судьбу. — Ох, я, — Котаро запинается, внезапно смущаясь, неловко запускает пальцы в растрёпанные волосы на затылке, отводит взгляд, косясь на магический голубоватый свет с недоверием. Лицо приобретает какое-то сложное выражение из смеси расстройства и сожаления, между бровями формируется серьёзная складка. — Извини, Акааши, — он прерывисто вздыхает, нервно облизывает губы и стреляет глазами куда-то вглубь деревни. — Пойдём, может, найдём кого-нибудь, у кого можно спросить дорогу. Голос звучит виновато, будто это не он тут мог пострадать из-за своего неосторожного любопытства, а Акааши. Бокуто скользит взглядом по веренице уходящих в сторону перевала домов, по серебристому изгибу тихой реки, по странным фигурам неизвестных существ, старательно не смотрит в сторону Кейджи. Акааши хочется себя стукнуть. Он не знает, что на него нашло. Он не хотел огрызаться, просто в одно мгновение страх так сильно сковал всё его тело, что голос сорвался. Если бы Бокуто пострадал — это была бы его вина. Потому что не предупредил, не уследил, не остановил вовремя. Потому что от Кейджи одни проблемы. Акааши вдыхает слегка разреженный, колючий воздух, пропитываясь запахом высыхающей под солнцем травы, овечьей шерсти и холода, на секунду прикрывает глаза, успокаивая гремящее в ушах сердце. — Лучше здесь не задерживаться. Если у них на улице спокойно стоят магические фонари, значит, Псы Церкви сюда не заходят. Я не очень хочу связываться с колдунами, — Кейджи натягивает на лицо холодное выражение равнодушия, хочет схватить Бокуто за рукав, чтобы не застывал на месте восковой куклой, но не решается — пальцы дёргаются нервно — лишь указывает головой направление. Бокуто понятливо кивает, бросает на Акааши один сомневающийся взгляд, в котором за мгновение сменяется десяток вопросов, а после топит его в земле и шагает по дороге, держась подальше от домов. Они идут в неловкой, напряжённой тишине, что звенит между ними натянутой струной — дёрни — хлестанёт оборванными краями, разрывая кожу до крови — осматриваются по сторонам в поисках не спящих в такую рань жителей. — Эй, — доносится откуда-то сбоку. Бокуто и Акааши одновременно разворачивают головы, напрягаясь, — ой, да не дёргайтесь так, я не собираюсь нападать на вас, — говорящий поднимается с земли около стены одного из домов, отряхивая короткие коричневые бриджи от травы, швыряет небольшой ножичек в землю и сдувает стружку с недоделанной деревянной фигурки какого-то животного у себя в руке. Это оказывается низкорослый парень на пару лет младше самого Акааши, с густой копной огненно-рыжих волос. Глаза кажутся тёмными и зловещими из-за падающей на них тени дома, а по лицу расползается приветливая улыбка. Если бы Кейджи был один — он бы уже швырнул в этого парня каким-нибудь лёгким оглушающим заклинанием и убегал, петляя и пряча следы (хотя, вряд ли бы ему это удалось в родной деревне этого чужака), но рядом с ним растекается в ответной улыбке Бокуто, у которого, кажется, от интуитивного чувства самосохранения не осталось совершенно ничего. — Ты местный? — спрашивает Котаро так, будто парень может оказаться не местным, на что тот отрывисто смеётся, забавно морщя нос. Только сейчас, в присутствии другого человека, окружающая магия будто оживает, словно получив катализатор, потрескивает в воздухе озоном и серой, клубится переплетениями силы. Акааши напрягается сильнее, его собственная магия отзывается в ответ, проскальзывает по всему телу прохладной волной, искрится в центрах ладоней и трещит вокруг, подобно растревоженным углям. Незнакомец замирает на месте, наполовину прикрытый тенью крыши, переводит на него взгляд. Улыбка на чужом лице дёргается, глаза предостерегающе сужаются. — Я не стану нападать, я же сказал. Не нужно этого, — он смотрит точно Кейджи в глаза, его поза — обманчиво-расслабленная, а в глубине зрачков бликует чернота. Мериться силами с колдуном, что провёл всё время своей жизни вдали от постоянной опасности быть обнаруженным, да ещё и с поддержкой природной магии родных мест, у Акааши нет никакого резона — он, очевидно, проиграет. К тому же — взгляд соскальзывает на недоумённо хлопающего глазами Бокуто — слишком велик шанс задеть эту слишком жизнерадостную бестолочь. Кейджи глушит растревоженную магию, сжимает кулаки и сглатывает вязкую слюну. Выпрямляет напряжённую спину, прерывисто выдыхая. — Хорошо, — незнакомец улыбается шире, более искренне, чернота из глаз пропадает. Он делает ещё несколько шагов навстречу, неторопливо вертя между пальцами недоделанную фигурку, волосы под светом солнца загораются ярче, похожие на только-только разгоревшийся пожар. — Да, я местный, — юноша посылает Бокуто широкую улыбку, склоняет голову набок, — вы, очевидно, нет. Котаро торопливо кивает, подкрепляя этот жест ухающим «угу». — У нас очень давно не было гостей. Вы пришли поклониться Ипосу и попросить его о чём-то? — парнишка-колдун вопросительно хлопает глазами и вскидывает тонкие брови. — Кому? — вырывается у Бокуто на выдохе, и Акааши очень ему признателен за этот вопрос. Незнакомец хмыкает, заинтересованно щурит глаза, убирая деревянную фигурку в глубокий карман бридж. Подходит ближе, шагая оттянуто и прыгуче, будто воробей. Его глаза в блёклом свете солнца приобретают коричневый оттенок древесной коры, с любопытством пробегаются по фигуре Котаро снизу-вверх, изучая. Присутствие Акааши незнакомец настойчиво игнорирует, будто обиженный на его защитный всплеск магии. «Ребячество», — думает Кейджи, поводя плечами и быстро осматриваясь вокруг. Давящее чувство посторонней магии пропадает, превращаясь в спокойный фоновый поток, заполняющий воздух едва ощутимой щекоткой — будто осевшая на коже солёная плёнка после купания в море. Бокуто обсуждает что-то с пареньком шуршащим шёпотом, заговорчески и любопытствующе склонившись вперёд. Они изредка кидают на Акааши быстрые косые взгляды, будто два мальчишки-переростка, задумавшие украсть фрукты из-под носа торговца. Беспокойное напряжение, стягивающее тело минуту назад, отступает вглубь, затаивается в затылке навязчивым ощущением чужого взгляда. Кейджи знает — природная магия уединённой горной деревни присматривается к нему, пытается вызнать, насколько он опасен. Такое бывало с ним пару раз в точках скопления силы, нетронутых инквизицией. Чаще всего такая магия безобидна, она лишь защищает себя и своих проводников. Гораздо реже подобные природные скопления носят негативный характер — они, как правило, не простаивают незаметными долго, зачищаемые церковью от «скверны» — в местах больших трагедий, сражений и вспышек тёмной магии. «Должно быть, — думает Акааши, слепо уставившись на трепещущий под порывами ветра магический голубой огонёк, — на месте Рейна в своё время образовалась нехилая такая воронка». Кейджи усмехается своим мыслям с болезненным трепетом в грудной клетке. — Акааши, — Бокуто, как всегда, когда он задумывается, выдёргивает его из дум осторожно, смотрит настороженно из-под сведённых к переносице бровей. Кончики растрёпанных волос лезут ему в глаза, отчего он прерывисто и забавно моргает. — М? — Хината сказал, что он может провести нас к перевалу, чтобы мы не тратили время на поиск дороги, — чужие брови вопросительно поднимаются, глаза становятся шире и ярче. Котаро, будто щенок, ждёт его одобрения. — Да, хорошо, — говорит в ответ Кейджи задумчиво, с подозрением косясь на доверительно улыбающегося ему рыжего мальчишку. В голове, однако, мысли стопорятся на чужих вскинутых бровях, на этом наивно-виноватом взгляде. Бокуто, когда они встретились, не был таким простым, не общался с посторонними с этим доверительным вниманием. Он казался жёстче, закрытей и старше, не зря же Кейджи тогда принял его за наёмника. Будто время, проведённое в путешествиях с Акааши, вымыло из него все тёмные краски воспоминаний, омрачающие его детское любопытство и эмоциональность. — Если это позволит тебе быть чуть дружелюбнее, я могу идти впереди, — Хината улыбается ему, склоняется вперёд, становясь будто ещё меньше, щурит глаза от попавшего в лицо солнечного луча. Руки за спиной, ступни, стоящие на пятках, поза, выражающая нетерпение. Его волосы горят беспокойным пожаром на резком холодном ветру. Парнишка кажется подожжённой спичкой, безопасной вдали от сухих веток, но способной выжечь до тла густой лес в жаркий безоблачный день. Акааши недовольно кивает, решая, что лучше придерживаться мирной стратегии, к тому же, кажется, Бокуто удалось подружиться с юношей за те минуты общения, что Кейджи упустил в своих размышлениях. Они идут вдоль крепко сбитых каменных домов с провалами тёмных окон неторопливым шагом. Хината и Бокуто — впереди, торопливо и возбуждённо переговаривающиеся о чём-то, Акааши, идущему позади, непонятном. Ветер, пахнущий жареным маслом, овечьей шерстью и солнцем, то и дело доносит до него обрывки диалога — в них подозрительно часто мелькают слова «божество», «брат» и «плата», что Кейджи совершенно не нравится. Он ускоряет шаг, почти наступая Котаро на пятки, — от него пахнет сырой травой и ветром — прислушивается к разговору. — Моя прабабка как-то спрашивала у него о том, что случилось бы с её жизнью, не заблудись она тогда в лесу в окружении лесных духов, — тараторит Хината, выпучивая карие глаза. — И что же? — не менее взволнованно отзывается Бокуто, почти спотыкаясь на ровном месте. — Так вот Ипос потребовал в оплату её смелость. — Глупость какая, — вклинивается Акааши резко, на что идущие впереди парни скашивают на него недовольные взгляды. — Вовсе нет, — Хината звучит обиженно, — здесь всё логично. Бабушка, когда потерялась в лесу, преодолела свой страх темноты и собственной силы, подружилась с местными духами, и те в итоге вывели её в деревню. Не пойди она тогда в лес, кто знает, что бы с ней стало. У неё не было бы той смелости, которую она получила в том лесу. Поэтому совершенно понятно, для чего Ипос потребовал у неё именно то, что потребовал, — парнишка чешет нос согнутым указательным пальцем и кивает, будто соглашаясь сам с собой. — А тот брат, что ты упоминал, — Бокуто заминается, стреляет подозрительным взглядом в Акааши и поджимает губы. Кейджи эта скрытность не нравится. Что такого он прослушал в чужом разговоре? Хината тоже поворачивается в сторону Кейджи, останавливаясь. Они замирают на углу деревни, недалеко от длинного дома с широкими окнами. Ветер здесь воет отчётливей, задувает под одежду, путает подол плаща между ног. Перевал виднеется вдали как на ладони, заросший по обе стороны невысокими ёлками, бока гор поднимаются в стороны шероховатыми бурыми стенами. Сероватая полоса каменистой дороги вьётся по спускающемуся вниз склону петляющей нитью, огибая песочно-жёлтые статуи чужого божества. Даже издали видно, как блестят на солнце холодные лазуритовые глаза. — Я сказал тебе всё, что знаю о Гаапе. Пусть он и брат Ипоса, но нам о нём известно крайне мало. Если хочешь разузнать больше, лучше искать на юге. Ближе к местам, в которых его видели в последний раз. — О чём ты? — Акааши пробирает неприятной дрожью от чужого серьёзного тона. Ветер забирается под ворот плаща и остужает вспотевшую шею. — Слышал, пару десятков лет назад он проявлялся в районе Хашварской пустыни, — продолжает Хината, бросая на Кейджи странный взгляд. Дёрганно пожимает плечами. — Но это всё, что я знаю. Бокуто кусает ноготь большого пальца и хмурит брови. Несколько мгновений, что вокруг слышится только шум ветра и отдалённые крики людей, перегоняющих овец с места на место, между ними тремя повисает напряжённая тишина. Хината задумчиво смотрит на Акааши, Акааши обеспокоенно смотрит на Котаро, Котаро смотрит в пустоту так, будто принимает какое-то решение. За эти несколько мгновений внутри у Акааши вспыхивает и гаснет около сотни тревожных мыслей, внутренности скручиваются в узел в районе желудка, а сердце, кажется, перестаёт биться. «А вдруг он хочет оставить меня здесь, раз вокруг полно колдунов», — пробегает на подкорке шальная мысль, выбивающая из лёгких весь воздух, когда Котаро поднимает на него задумчивый взгляд. Сахарный сироп глаз кажется ярче, растекается по позвоночнику тягучей смолой. — Хорошо, спасибо, — Бокуто кивает своим мыслям, обращаясь к Хинате и не отрывая от Акааши своего взгляда. — Без проблем, — отзывается паренёк весело. Краем глаза Кейджи замечает, как расплывается в доброй улыбке его лицо. — Перевал вон там внизу, думаю, дальше вы сами справитесь, — Хината запускает ладони в глубокие карманы бридж, нетерпеливо покачивается на пятках, озираясь в сторону деревни, — а я пойду, меня уже давно ждёт друг. Бывайте. Он убегает обратно широкими прыгучими шагами, исчезая среди домов так просто, будто огонь его волос совершенно не привлекает внимания среди зелени и серости окружающего пространства. — О чём Вы хотели узнать? — спрашивает Акааши, одновременно желая и не желая знать ответ. Если Бокуто что-то скрывает от него — это не очень приятно, но у него есть на это полное право — Кейджи скрывает от него едва ли меньше. — Это… — Котаро отводит взгляд, нервно поводит плечами, будто ему неуютно, дёргает уголками губ в стороны, — не важно, — выдыхает он отрывисто, закусывая щёку изнутри. — Всё равно он не рассказал мне почти ничего полезного. Бокуто встряхивается, как промокшая собака, сгоняя с себя эту странную скрытность, улыбается широко, встречает недоверчивый взгляд Акааши своим открытым. — Я обязательно поделюсь с тобой, когда выясню больше. Честно, — Котаро вцепляется в его плечи своей железной хваткой и смотрит прямо в глаза. В его взгляде плещется горючей смесью та самая решимость, которая последний раз была там в момент, когда инквизиция ломилась в его дверь в той чёртовой таверне. — Жду не дождусь, — роняет Кейджи холодно, сбрасывая чужие руки со своих, трясущихся от холодного ветра — конечно же, от ветра — плеч. Отворачивается в сторону спускающегося к перевалу серпантина дороги. — Идёмте дальше, пока не стемнело. — Я расскажу тебе, — шепчет Бокуто спустя несколько минут молчаливого спуска по крошащейся мелкими камушками дороге. Акааши думает, что всё же не хочет знать. Но молчит.