Равноценный обмен

— Кис-кис-кис, — щебечуще воркует Куроо, максимально по-дебильному раскорячившись на обочине дороги в нелепой позе и протягивая длинную ладонь в сторону бездомного кота. Спортивные штаны сползли выше нужного, оголяя пластыри на щиколотках — «отстань, Бо, я буду ходить в туфлях на работу, мне нужно выглядеть презентабельно!» — и подранные задники изношенных кроссовок. Растрёпанные чёрные волосы лежат в беспорядке, присутствующем там всегда, но значительно усугубившимся после тренировки. Кот тёмно-серого цвета дёргает короткими усами и привередливо обнюхивает чужие пальцы. Подставляется неохотно, слегка лениво, выгибаясь спиной и подныривая под ладонь Тецуро с видом оказываемой услуги. Жмурит жёлтые глаза. Со стороны Куроо доносится умильное «ооо», соскакивающее по тональности куда-то вверх, после чего он шуршит подошвами кроссовок по асфальту, подползая ближе и запуская пальцы в короткую шерсть. Бокуто выдыхает. Мысли вьются где-то не здесь, за пределами этой улицы, этого города и даже Японии. Он не в первый раз за последние несколько дней отгоняет их подальше, поправляет сползающий пояс штанов — внезапно замечает, что они стали ему велики — и смешливо фыркает. Любовь Тецуро ко всем кошачьим — это неизлечимо. Это как диабет или ещё что похуже. Мороки столько же, проблем… Ну, допустим, чуть меньше. И, быть может, это даже немного мило. — Бо, — благоговейно выдыхает Куроо, поднимая на друга лучащиеся счастьем распахнутые глаза, и дёргано кивает в сторону кота, что поставил передние лапы ему на бедро и трётся башкой о грудную клетку, прикрыв глаза. — Вижу-вижу, — смеётся Бокуто, улыбаясь в ответ. — Тебя выгонят из дома, если ты притащишь ещё одного лохматого. Разве не помнишь, чем это закончилось в прошлый раз? — Котаро вскидывает одну бровь и смотрит на приунывшего Тецуро сверху-вниз с сочувствующим ехидством. В любой другой момент он бы помог лучшему другу протащить кота тайком, но его квартира и он сам сейчас действительно, действительно, не готовы принимать расстроенных поруганных гостей. — Бублик погрыз те навороченные наушники Кенмы с партнёрки, и со мной не разговаривали ещё четверо суток, — Куроо смотрит на трущегося об его спортивную форму кота с выражением вселенского страдания, выдыхает тяжко. — Мне пришлось спать на футоне в гостиной. — В моей гостиной, — добавляет Бокуто весомо. — В твоей гостиной, — вторят ему ещё более уныло. Тецуро бросает прощальный взгляд на мяукающего в его сторону бездомного кота, проводит по довольно подставленной голове ладонью и кряхтяще поднимается на ноги. Бурчит расстроенное. — Пошли уже. До скромной квартиры Котаро они добираются всего через десять минут, завернув по дороге в магазин за пивом и почти столкнувшись с каким-то велосипедистом на повороте. На лестнице между вторым и третьим этажом растеклось липкое пятно от мороженого, в которое Бокуто благополучно вляпывается, снова потерявшись в своих мыслях, а по четвёртому расползается запах копчёной рыбы и спаржи. С пятого этажа хорошо видно заваленные хламом и летней атрибутикой крыши близлежащих домов, и, пока Бокуто открывает входную дверь, Тецуро жалуется на ухудшающуюся погоду, духоту мегаполиса и шум людных улиц по утрам, философски всматриваясь вдаль. Когда они заходят в квартиру, Куроо неуклюже спотыкается на пороге и присвистывает, вскидывая брови. В этом его коротком звуке — восторг вперемешку с глубочайшим шоком. — Чёрт, бро, ну у тебя и срач, — только и произносит он, скидывая кроссовки и проходя вглубь помещения, заинтересованно осматривая холмы всяческого хлама, громоздящегося на всех горизонтальных поверхностях. Бокуто хмурится, осматривая свою скромную холостяцкую обитель новым, незамутнённым взглядом. И правда срач — такой, что его уже даже не назвать творческим беспорядком. Обувь в прихожей свалена в кучу, на небольшой тумбочке — завал из смятых чеков, пакетов и упаковок из-под конфет, пыльный пылесос уныло прислонился к полупустой обувнице, а на полу комнаты виднеются сложенные одна в другую коробки из доставки, пакетики быстроприготовляемой лапши и пластиковые бутылки. На паркете отчётливо виден слой сероватой пыли. То тут, то там валяются грязные носки всех расцветок и узоров, утопая в этой самой пыли с обречённым трагизмом. Бокуто почти слышит их предсмертные вопли. Котаро, кажется, не убирался дома с тех пор, как нашёл в том мире свой новый якорь, а потом потерял один в этом — а это, надо сказать, почти три месяца. Несмотря на всю трагичность ситуации, от этого простого «свой», приписанного к личности Акааши, глупое сердце срывается с ритма, и Бокуто бы обязательно покраснел, если бы не думал всё это исключительно в своей голове. Мысли, тем не менее, опять возвращаются к замусоленной до дыр теме. К Акааши. Которого Бокуто не видел уже несколько дней, прыгая по южным городам, как заправский сайгак с упорством барана. — Бро, ну серьёзно? — Куроо выглядывает из дверного проёма комнаты, словно фокусник-неумеха, нажимая локтем выключатель и поднимая в вытянутой руке заплесневелый носок. Оранжевый с узором из баклажанов. Котаро даже не подозревал, что у него такой есть. И что носки, в принципе, могут плесневеть. — Ты чего там завис? Решил оставить меня наедине со своим мусором? Думаешь, принесёшь меня ему в жертву и всё рассосётся само по себе? Тецуро ехидно улыбается, приближаясь к Бокуто с носком в качестве оружия, и задиристо поигрывает бровями. Котаро фыркает, находя силы улыбнуться в ответ и лениво отпихнуть друга в сторону — на слове «жертва» сердце привычно ухает куда-то в желудок, стучит оттуда взволнованно и рвано. После того разговора с забавным парнишкой из деревни, что с радостью рассказал Бокуто об их божестве — Котаро лично назвал бы то существо скорее чем-то вроде духа или демона — прошло чуть больше двух недель, а мысли с каждым днём возвращаются к нему всё навязчивей. Настолько, что на поздней тренировке в пятницу он ловит мяч лицом, а пока взволнованные сокомандники вьются вокруг него вместе с охающим менеджером, что пытается приложить к его истекающему кровью носу платок, Бокуто вспоминает поблёскивающие синим каменные глаза высоченных статуй, расположенных по краям горной дороги. Настолько, что Котаро думает о братьях Ипосе и Гаапе перед сном в воскресенье, вертясь в кровати, будто уж на сковородке, собирая смявшуюся простынку под собой, и, сам того не замечая, оказывается посреди какого-то занесённого песком заброшенного города, вместо дешёвой комнаты таверны рядом с Кейджи. Полуразрушенные каменные стены цвета охры высятся вокруг оборванными кособокими стелами, зияют проёмами окон, в которых сквозь провалившиеся крыши виднеются клочки безоблачного голубого неба. Сперва Бокуто теряется, по-идиотски осматриваясь по сторонам и глотая раскалённый воздух пустыни. Солнце нещадно напекает макушку, а в глазах рябит из-за дрожания нагретого воздуха. Под порывистыми дуновениями ветра песчаная пыль на занесённых дорогах взвивается беспокойными вихрями, норовит залезть в нос и рот. Потом приходит осознание — он бросил Акааши одного в неприветливом северном городе, где каждый готов отправить его на костёр за жалкие несколько монет, не сказав ему ни слова. Одного на растерзание стражи, инквизиции и ещё чёрт пойми кого. «Дыши, — мысленно говорит себе Бокуто спокойным голосом Кейджи, пытаясь заставить себя не паниковать раньше времени, — он справится. Не первый же день оказывается один». От этого лучше не становится ни капли, только в груди сворачивается что-то густое и колючее, тычется под рёбрами осиным ульем. Бокуто стискивает губы до боли и хмурит брови, чтобы стыдливо не расплакаться как малолетка. Он накосячил, и теперь Акааши будет думать, что Котаро его бросил. Что он предал его, как последняя скотина и больше никогда не вернётся назад. Акааши возненавидит его. У Бокуто уходит около часа беспокойного мотания туда-сюда в тени рваных стен на то, чтобы окончательно прийти в себя. Чтобы разложить свои переживания, страдания и волнения по выделенным для них полочкам и на время оставить в покое. Хотя бы до тех пор, пока он на следующий день не вернётся к Акааши и всё ему не объяснит. Жаркий воздух рябит и звенит тишиной заброшенного города, забирается под одежду своими скользкими клешнями. Бокуто снимает стащенный в каком-то городе тёплый плащ и повязывает его на пояс, оставаясь в одной рубашке, которая немного помогает от солнца, но совершенно не спасает от жары. Дышится в пустыне тяжело и рвано, даже хуже, чем в горах, воздух втягивается вместе с вездесущей пылью и забивает ноздри. Бредя вдоль охристых стен, Котаро старается придерживаться неширокой полоски тени, что ещё тянется поперёк лучей неумолимо поднимающегося в зенит солнца, и внимательно оглядывается по сторонам. Должна быть причина, почему его закинуло именно сюда — в этот разрушенный город посреди адской жаровни на краю континента. Бокуто помнит карты — на них есть только одна пустыня, растянувшаяся широким веером в самой южной части до самого океана. В неё не заглядывают караваны и не суются паломники, хоть несколько дорог и тянутся змеями к старинным храмам. Хашвар славится песчаными бурями, палящим целый день испепеляющим солнцем и нестерпимой жарой. Два из трёх, Бокуто Котаро. Не хватает только наткнуться на бурю и сдохнуть в ней к чертям собачьим. На самом деле ему уже доводилось бывать так далеко на юге, когда Бокуто ещё не контролировал свои перемещения и каждый раз оказывался в совершенно незнакомых местах. Однако в тот раз Котаро повезло очнуться в оазисе с прохладной родниковой водой, возле которой можно было спокойно дышать в тени раскидистых пальм. В тот раз Бокуто был восхищён вздымающимися на горизонте дюнами, что с шорохом перетекали одна в другую, бескрайним рыжим полотном песка с одиноко торчащими кое-где ветками кустарников. Перед сном Котаро думал о тех братьях-богах, о которых ему рассказывал Хината — и вот он здесь. В пустыне Хашвар, вблизи которой по слухам последний раз видели Гаапа. Бокуто шныряет по полуразрушенным улочкам, прикрывая глаза ладонью от слепящего солнца, высматривая хоть что-то похожее на статуи, что были в горах — синий лазурит глаз или желтизну четырёхрукого туловища. Дома кажутся абсолютно одинаковыми, щербатыми и блёкло-оранжевыми, с провалившимися потолками и намётками мебели в широких комнатах внутри. Ни личных вещей, ни — мало ли что — скелетов, ни вырезанных на стенах рисунков. И, самое главное, никаких статуй. Солнце почти поднимается в зенит, стирая тени и паля с усиленным рвением, Бокуто накрывает мокрой от пота рубашкой голову, чтобы не заработать солнечный удар и дышит песчаной пылью. Он, кажется, совершенно потерялся среди этих одинаковых разрушенных улиц и безжизненных домов, и держится лишь мыслями о том, что эта мука не продлится дольше одного дня, и уже вечером его утянет обратно в его токийскую квартиру. Котаро заворачивает за очередной развалившийся угол, думая о том, как бы так поудобнее перевесить плащ, чтобы он не путался в уставших от ходьбы ногах, когда перед ним раскидывается площадь. Небольшая, выложенная ромбовидной жёлтой плиткой и окружённая рядами всё тех же одинаковых домов, с высохшим стволом крючковатого дерева где-то сбоку. Центром площади оказывается махина здания, величественно венчающего одну из её сторон. Высокие — однако, не выше окружающих домов — стены увиты чем-то вроде сплетения скандинавских рун и тянутся к пронзительно-голубому небу непривычной серостью, кажущейся до дикости чуждой среди обилия песочно-жёлтых домов. Широкий проём входа зияет чернотой упавших на низкие ступени и рассыпавшихся на мелкие камушки дверей, а наверху крыша сходится в центре пологими пирамидальными гранями. Бокуто однозначно понимает, захлопывая открывшийся в удивлении и неверии рот — перед ним храм. Снаружи не наблюдается никаких статуй и монументов божеству — или божествам, кто знает, как тут всё устроено, — зато, когда Котаро осторожно входит внутрь, переступив через остатки дверей и неровный порог, он оказывается на краю широкого зала, в центре которого на постаменте смиренно сидят две человекоподобные фигуры. Выточенные из камня, неподвижные и громоздкие, они кажутся почти живыми из-за динамичных поз и сверкающих в полумраке глаз. Ипос восседает на каменном стуле без спинки с наигранной ленью, его ноги раскинуты в стороны, одна рука сомкнута на подбородке, три другие — расслабленно свисают вдоль песочно-жёлтого тела, глаза с прищуром смотрят прямо на входящего в храм. Тёмный синий камень бликует солнечными лучами, проникающими через тонкую щель в крыше, создавая ощущение того, будто за тобой наблюдают. Котаро неловко сглатывает — фигура чужого божества внушает ему беспокойство, хотя умом он понимает, что это всего лишь безжизненный камень, человеческими руками приведённый в такую форму. Парень нервно одёргивает рубашку, стаскивая горловину с головы и переводит взгляд на вторую статую. Гаап выглядит совершенно иначе. Его поза — скрещённые на низком стуле ноги, ладони, упирающиеся в колени и наклонённый вперёд корпус — кажется внушительно угрожающей, хотя от этой статуи у Бокуто не бегут по коже противные липучие мурашки. Голова слегка повёрнута вбок, а тёмно-зелёные глаза смотрят в сторону брата. Каменные губы искривлены в улыбке. Гаап словно осуждает Ипоса за его пристальный пугающий взгляд, направленный на заходящих в храм посетителей. Стены внутри оказываются такими же серыми и увитыми непонятными символами, и, медленно обходя статуи по широкой дуге, Бокуто понимает, что в храме нет ничего, кроме них. Или просто больше ничего не осталось. На задней стене храма, погружённой в густой полумрак теней, виднеются вырезанные в камне рисунки. В них отчётливо прослеживается какая-то история, пусть части стены и ссыпались на пол, но разобрать происходящее Бокуто не удаётся — сюда бы фонарик или хотя бы масляную лампу. Или те мистические светящиеся шары из деревни Хинаты. Если бы он умел колдовать, как Акааши, то просто бы создал себе магический светящийся шар. Бокуто скользит пальцами вдоль узорных выемок с разочарованием и тоской. Он, считай, потратил целый день вдали от Кейджи, но так ничего полезного и не узнал. Солнце снаружи палит всё с тем же садистским рвением, так что Котаро остаётся в прохладном полумраке храма до самого заката, нарезая круги вдоль расписанных стен и пытаясь понять в рисунках хоть что-то. Чувство того, что за ним наблюдают, никуда не девается, но Бокуто к нему привыкает, и даже набирается смелости — «ты мужик или кто? Тецу тебя бы на смех поднял, если бы узнал, что ты боишься булыжника» — чтобы рассмотреть статуи в деталях. Удивительно хорошо сохранившиеся, если сравнивать с тем кошмаром, что случился с домами снаружи, они оказываются ещё и поразительно детальными, с выпуклыми линиями сгибов и гладкой каменной кожей. Лазуриты-глаза Ипоса вблизи уже не кажутся такими тревожно-следящими, и Котаро тратит несколько минут на то, чтобы в деталях изучить застывшие выражения божественных лиц. Ипос выглядит уставшим, будто на его плечах лежит какой-то неприподъемный груз, спокойным и внимательным. В изумрудном взгляде Гаапа же скользит лукавство и игривость. Бокуто внезапно понимает, что он выглядит младше своего брата. Его поза, взгляд, то, как он относится к людям — без недоверия и страха отворачивает от них голову — скульптору удивительно точно удалось показать различия между двумя богами, делящими один храм. Закат ложится на заброшенный город косыми алыми лучами, окрашивая стены домов в глубокий кирпичный цвет и Бокуто немного жалеет о том, что солнце заходит с другой стороны храма, а не напротив входа. Его утягивает назад, когда ветер ощутимо холодеет, забираясь под влажную рубашку и вызывая толпы мурашек вдоль позвоночника. — Бо. Котаро несколько раз моргает, насильно доставая себя из мыслей о том мире, и смотрит на хмурого Куроо с выражением глубочайшего раскаяния. Да, он всё прослушал, да, он дурак и ужасный друг, но… Это что, у фильма уже титры? — Бро? — Бокуто вопросительно вскидывает брови и невинно хлопает глазами. — Не брокай мне тут, — Куроо больно щёлкает его по лбу и тыкает в грудь так, что Котаро кренится назад и сваливается с расстрелянного в гостиной футона. — Ты пропустил весь фильм, пока витал в облаках. — Мы смотрели твои «Тачки» уже три триллиона раз, что я мог там пропустить? — Котаро пытается пнуть друга ступнёй, но промахивается, за что Тецуро мстительно хватает его за голень и применяет запрещённый в мужских кругах приём щекотки, заставляя Бокуто дёргаться и верещать как девчонка. — Хватит-хватит, я сдаюсь, — пыхтит он пару минут спустя, выдёргивая из чужой хватки свою ногу и пытаясь продышаться. — Ну правда, Бо, о чём ты всё время думаешь. Это длится уже несколько дней, серьёзно, — Куроо ставит мелькающий бесконечными титрами фильм на паузу и обвинительно складывает на груди руки. Тут же распутывает их, проходясь пальцами по растрёпанным волосам, и снова смыкает. Прищуренные тёмные глаза не сулят ничего хорошего. — Это…опять из-за?.. — Куроо не договаривает, давясь словами и воздухом. Брови взволнованно взлетают вверх, глаза скорбно распахиваются. — Нет. Не в этот раз, — Бокуто улыбается криво, стараясь придать себе ободряющий вид. Это выражение Куроо, под которое подходит разве что сравнение «как у бездомной собаки», всегда отзывается у него в груди чем-то тяжёлым, толкающимся солью в уголки глаз. Он немного от него устал. — Тогда что? — шумный дрожащий выдох. На лице Тецуро горесть сменяется секундным облегчением, затем снова превращаясь в обвинительно-требовательную гримасу. — Я терпел уже долго. Но моё терпение кончилось, что у тебя случилось? Успевший усесться обратно на футон Бокуто закусывает щёку и отводит взгляд. Он не хочет врать Тецуро — только не Тецуро — но чтобы рассказать о том, что у него случилось, ему придётся рассказывать обо всём, что с ним в принципе когда-либо происходило. Обо всём. О снах, путешествиях и перемещениях. О другом мире, магии и Сароне. Об Акааши Кейджи. О его якоре. Которого он бросил на несколько дней совершенно одного в магическом мире, не терпящем магию. Об Ипосе, Гаапе, пыльных южных библиотеках, в которых Бокуто нашёл способ спасти Акааши от неминуемой смерти в объятиях пламени. Бокуто смотрит в ожидающий ответа взгляд Куроо, который скрестил ноги между собой и склонился вперёд с выражением «я покусаю тебя, если ты мне не расскажешь», и вспоминает серую статую Ипоса из храма посреди пустыни. Его лукавые зелёные глаза. И, напротив, холодные синие глаза Гаапа, что смотрят с пониманием и смирением. Бокуто думал, что это недоверие и жестокость — после прочтения тех книг он понял, что ошибался. — Я… — говорит Котаро на выдохе и косит на подавшегося вперёд Тецуро виноватый взгляд, — не могу пока рассказать. Но я… ищу кое-что. — Так. И что же? — Тецуро кажется неубеждённым, в глазах отражаются блики уличных фонарей. Котаро ждёт от него какой-то нелепой шутки, чего-то вроде «свою совесть?» или «неужели способ заставить Кенму разрешить мне ещё одного кота?», или что-то похожее, но Куроо молчит. Медленно моргает в темноте комнаты. В воздухе витает запах пива, пиццы и моющего средства, которым они вдвоём намывали грязный пол, за окном слышатся звуки городской жизни и свистящего под крышей ветра. — Не могу рассказать, — как болванчик повторяет Котаро и смотрит на друга щенячьими глазами. Куроо больше любит кошек, но это не важно. Тецуро закрывает глаза и шумно выдыхает. Цепляет полупустую банку пива и делает большой глоток. Какое-то время усиленно над чем-то размышляет. — Ладно, — выносит вердикт Куроо, сминая пустую банку в ладонях и забрасывая её в ютящуюся в углу комнаты корзину для мусора, — так уж и быть. Мы смотрим «Тачки 2», и я подожду ещё немного. Но ты обязан мне рассказать, когда найдёшь это своё то, что ты там ищешь, усёк? Бокуто смеётся, напряжение отпускает его вместе с выходящим из грудти воздухом — он что, почти не дышал всё то время, что Тецуро думал? — и активно кивает на псевдо-серьёзный взгляд Куроо. — Договорились. Думаю, это не займёт много времени, так что не беспокойся, я всё тебе расскажу. — То-то же, — Тецуро деловито кивает и включает на ноутбуке вторую часть своей любимой серии фильмов. Открывает ещё одну банку пива — пятница, на работу завтра не нужно — и довольно улыбается. Блики экрана ложатся на его лицо разноцветными всполохами. В понедельник утром Бокуто не приходит в университет. В понедельник вечером Куроо узнаёт, что Бокуто не проснулся.