Равноценный обмен

Бокуто ненавидит сырость. Её холодные липкие щупальца опутывают всё окружающее пространство, заполняя его запахом прелых, подгнивающих листьев и ощущением безнадёги, напоминают собой горькую тоскливость осенних ливней. Бокуто не любит осенние ливни. Они всегда погружают город в какое-то растекающееся неоновыми вывесками уныние, сигналят очумевшими в пробках машинами, сползают с пригородных холмов зыбучими оползнями. В такие дни всегда хочется завернуться в одеяло, погрузившись в шелест капель по асфальту, слепо уставиться в нависшее сизое небо и тяжело вздыхать над бренностью существования. То ли дело дождь летний. Тёплый, весёлый, под которым хочется вымокнуть насквозь, скакать по блестящим на солнце лужам в хлюпающих кроссовках и ловить недовольные взгляды хмурых старушек. Котаро любит выбегать на улицу в майке и шортах, любит распахивать в стороны руки и подставлять лицо тёплым бодрящим каплям, улыбаясь довольно и счастливо, едва ощутимо ëжиться на ветру, а после забираться под согревающий душ и переодеваться в мягкую пижаму. Но сырость… сырость — это другое. Даже слово неприятное. Сразу представляется что-то плесневелое, затхлое и ледяное. И вот сейчас, пробираясь через лежащий оборванными струпьями валежник, то и дело грозящийся провалиться под ногами хлюпающей грязевой жижей, отфыркиваясь от постоянно капающего с веток чего-то, Бокуто как никогда ощущает всё естество, всю подноготную этой сырости. Акааши позади кряхтит недовольно, спотыкаясь о каждую вторую корягу и почти впечатываясь лицом в непримечательную тропинку под ногами. Пару дней назад, когда они остановились на первую стоянку в более-менее сухом закоулке, окружённые поваленными деревьями и тощим ельником, промокшие и сопливо дрожащие, Котаро спросил, почему Кейджи не может просто высушить их пропахшие перегнившими листьями походные плащи с помощью своей магии. Акааши посмотрел на него угрюмо и сердито — как на идиота — сказал лаконичное «нельзя», и на этом его аргументы закончились, а сам Акааши отвернулся в сторону тусклого костра. Расспрашивать дальше Бокуто не стал. Нельзя так нельзя. А тревожить и без того нервного и вымотанного последними событиями Кейджи как-то не хотелось. У того под глазами залегли тëмные круги — ещё темнее, чем были, скулы вытянулись, а под тусклым освещением болотистой местности и без того бледная кожа окрасилась в болезненно зеленоватые оттенки. После того, как Бокуто совершил свой опрометчивый манëвр и потащил его на юг, ничего толком не объяснив — он всё ещё не был уверен в том, что план сработает — Акааши смотрел на него как на бешеное животное, обманчиво спокойное, готовое чуть что сорваться в драку с пеной у пасти, и почти не разговаривал. Бросал непонятные долгие взгляды, пробирающие до костей не хуже сырости, хмурился и на вопросительно вскинутые брови Котаро только тяжело вздыхал. Вёл себя как последняя жопа, короче говоря. Зато так у Бокуто появилось больше времени на то, чтобы за Акааши наблюдать, пока тот настойчиво игнорирует его попытки наладить общение. Котаро узнал, что по ночам Кейджи спит очень тревожно, будто переживания не оставляют его даже во сне, и иногда просыпается с ошалелым взглядом, задыхающийся и сипящий, а после долго всматривается в темноту на месте чужого лица, будто ждёт, когда Котаро исчезнет. В такие моменты проснувшийся вместе с ним Бокуто притворяется спящим, дышит ровно и старается не выдать того, как болезненно-остро стучит его сердце и как сильно чешутся руки в желании Акааши обнять. Кейджи говорит, что какой бы у Бокуто ни был план, он не выгорит. Что это всё не имеет смысла. Он доверяет ему, но это… А в глазах — осколки не собранных в единое целое надежд и накапливающаяся усталость. И в этот раз — честно, только в этот — Бокуто старательно ему не верит. «Ему страшно, — думает Котаро вечером очередного дня, кутаясь во влажный плащ и сопливя носом. Он смотрит на Акааши, полусидящего у мшистого ствола дерева и прикрывшего глаза, с пониманием и тревогой. Тëплые блики костра танцуют на чужих опущенных веках, роняют тонкие тени ресниц, создают видимость того, что цвет кожи у Кейджи вовсе не пергаментно-серый. Что он вовсе не бесконечно устал. — Он не хочет давать себе лишнюю надежду», — проносится в голове угрюмая, тоскливая мысль. Бокуто засовывает нос под ворот плаща и зябко ëжится. Акааши приоткрывает один глаз и бросает в Котаро мимолетный тёмный взгляд. Хмурится. И это могло бы быть незаметно — тонкое движение бровей — но пламя костра выделяет тени со скурпулезностью живописца, делает каждую эмоцию Кейджи насыщенней и темнее. Бокуто поднимает лицо над влажным воротом и неловко улыбается в попытке показать, что всё не так плохо, как может показаться. Он привык быть оптимистом. Рыжие всполохи разделяют их жаркой, неровной стеной, брызгают мелкими искрами трещащих поленьев в разные стороны, поднимаются вверх беспокойными шёлковыми мазками. Кейджи смотрит на Котаро поверх костра и хмурится сильнее в ответ на улыбку. Будто ему больно. Отворачивается, зябко кутаясь в плащ. Бокуто думает, что если с ним что-то случится, Акааши будет винить во всём себя. Ведь это из-за него Котаро перестал просыпаться в разных местах, из-за него Котаро подвергает себя опасности быть схваченным инквизицией, из-за него Котаро не может вернуться. Огонь недовольно щёлкает, несколько брёвен проваливаются прогоревшими углями внутрь, выкидывая в воздух сноп искр. Котаро подкидывает в костёр несколько сухих веток и пытается распределить угли равномерно при помощи какой-то обугленной палки. Оранжевый свет выхватывает из темноты сжавшуюся фигуру Акааши тёмным скрюченным пятном с копной растрёпанных волос, и жалкая улыбка сама собой просачивается на лицо. «Идиот, Акааши, — думает Бокуто, снова откидываясь на пенёк и сонно моргая. — Ведь всё, что я делаю, я делаю ради тебя». Эта ночь проходит так же, как и все предыдущие. Котаро всё никак не может привыкнуть спать не в своей мягкой кровати, окружённый людским шумом и запахом городской жизни, из-за этого он снова просыпается посреди ночи, растревоженный шелестом чужой одежды. Костёр прогорел, оставив вместо себя только шипяще тлеющие угольки, подсвеченные в темноте болезненно-красным, обкусанная луна высится на небе неоново-белым пятном среди тощих верхушек ельника. Встревоженное лицо Акааши в темноте кажется страшной маской, что продают на фестивалях: широко распахнутые глаза, вскинутые брови, приоткрытый в прерывистом дыхании рот. Кейджи впивается пальцами в рубашку на груди и, кажется, не может отдышаться. Его тяжёлое дыхание вливается в пересвист ветра в кронах, шелест ветвей и треск костра. Котаро не успевает подумать о том, что же такое ему снится, когда Акааши безошибочно выцепляет в темноте его силуэт и впивается прищуренным взглядом. Бокуто закрывает глаза, притворяясь спящим. Сердце стучит так быстро, влюблённое и взволнованное, что кажется ещё чуть-чуть — и пробьёт гортань, чтобы выскочить через горло. Чужое дыхание доносится тяжёлым шёпотом ещё какое-то время, затем слышится шелест одежды — Акааши укладывается снова, заворачиваясь в свой плащ. Бокуто осторожно приоткрывает один глаз, убеждаясь в том, что Кейджи больше на него не смотрит. Чужая лохматая макушка отсвечивает в тусклом лунном свете серебром, выглядывая из-под натянутого на лицо воротника. Не в силах заснуть, Котаро думает о том, спал ли Акааши так всегда — до того, как Бокуто перестал возвращаться в свой мир, и до того, как вообще повстречался с ним. Эти мысли выводят его на невесёлую дорожку самокопания и самобичевания, закапывая его и без того пропитанное сыростью и унынием настроение в глубокую яму. Ссыпаются земельными горстями на крышку метафорического гроба. Котаро думает о том, что Тецуро там, в Японии, должен быть вне себя от волнения и страха. Что он, скорее всего, тоже плохо спит, переживая за друга так сильно, что пропускает тренировки. «Моё пустое, брошенное тело, должно быть, перевезли в больницу, — Котаро поудобнее устраивается на своей импровизированной лежанке и всё-таки открывает глаза, пытаясь разглядеть на тёмном небе проблески звёзд. Чернильные силуэты облезлых веток шатаются на ветру когтями-крючьями, цепляясь друг за друга, — а Куроо приносит мне в палату цветочки, как влюблённая барышня, и тихонько скорбит у постели». Губ касается грустная улыбка, отзывающаяся в груди тёплой нежностью, и Котаро впервые за этот месяц задумывается, правильно ли поступил, отдав этому миру всю свою жизнь. Взгляд невольно падает на Акааши, сжавшегося в неуютный клубочек на покрытой мхом и листьями земле, и в груди уже привычно что-то стопорится, колется изнутри отчётливо-остро. Котаро думает о том, что он готов пожертвовать своей жизнью там, лишь бы подарить нормальную жизнь Кейджи. Он не может потерять и его — а если Акааши останется здесь, инквизиция поймает его рано или поздно, с их-то усердием. Ему не удаётся уснуть до самого рассвета, поднимающегося над землёй густым туманом, что пахнет гнилыми листьями и сыростью, опутывает стволы деревьев молочной паутинной вязью. Свет пробивается через эту пелену слепыми, неспешными всполохами, окрашивая пространство в мутный желтовато-серый цвет и спугивая спящих птиц с насиженных веток. Весь заболоченный лес как по команде приходит в движение: шелестит спутанными кустами, трещит шагами по трухлявым брёвнам, перекрикивается проснувшимися птицами в вышине. Акааши просыпается тоже. Разлепляет красноватые от недосыпа глаза и садится, зябко ёжась. Едва заметно кивает Котаро, обозначая свою осведомлённость в том, что он не спит, и начинает разжигать потухший за ночь костёр, чтобы хоть немного согреться перед очередным трудным днём. Их путь пролегает по этому потонувшему в торфяниках и трясинах лесу вот уже больше недели, выбранный в попытках сбить ищеек инквизиции со следа, но конца у него не наблюдается. Люди церкви скорее всего потеряли их уже давно, и теперь Акааши и Бокуто остаётся только выбраться из этих нескончаемых зарослей на более сухую и приветливую местность. Они завтракают оставшимся со вчерашнего дня заячьим мясом, неуклюже пожаренным на костре, и снова отправляются в путь. Листва чавкает под ногами сыростью, с покрытых лианами веток капает что-то противное и холодное, Бокуто идёт впереди, отмахиваясь от жужжащей перед носом мошкары палашом и стараясь не зевать. Усталость начинает накапливаться с удвоенной силой, отзываясь болью в мышцах из-за продолжительной ходьбы, холодной сырости и недосыпа. Акааши позади дышит надрывно и хрипло, шурша листвой, и Котаро с ужасом понимает, что тот начинает заболевать. Сруб хижины замечает, как ни странно, Кейджи. Он дёргает Котаро за ворот прямо на ходу с такой силой, что почти опрокидывает его на спину, и тыкает пальцем в сторону. Деревянные стены, заросшие лишайниками, отлично сливаются с местностью, утопая в остатках утреннего тумана, как в снежной перине, и на наличие домишки указывает только неестественно чёткая тропинка, ведущая прямо ко входу. Учитывая то, что более-менее нормальная дорога оборвалась где-то на второй день их блужданий по лесу, а остальное время парням приходится перебираться через поваленные трухлявые деревья и путаться ногами в расползающихся по земле кустах, протоптанная тропа вызывает сильное недоверие. Они замирают на одном месте, настороженно переглядываясь и не решаясь идти в сторону хижины. Пройти мимо будет кощунством, им как никогда нужен нормальных отдых и крыша над головой, и если в том доме никого нет — это катастрофическая трата выпавшего шанса. А если там кто-то и живёт, то это скорее всего… — Ведьма, — произносит Акааши шелестящим шёпотом, и в его голосе отчётливо проскальзывают нотки зарождающегося кашля. Взгляд устремлён в сторону дома, словно с такого расстояния можно разглядеть что-то в узких проёмах окон. — Она может нас, ну… — Бокуто косится на Кейджи, нервно облизывая губы и не зная, как получше сформулировать предложение, чтобы не задеть самого Акааши. — Может, — резко обрывает его неуклюжую паузу Кейджи, поднимая серьёзный взгляд. — И проклясть может. И убить. Если он или она живёт здесь достаточно долго, то лесная магия будет не на нашей стороне. Бокуто видит, как по чужому лицу расползается неуверенность, замешанная на осторожности. И если Акааши сможет противопоставить другому колдуну хоть что-то, то у Котаро не будет ни единого шанса — железка в его руках вряд ли сможет сделать многое, особенно учитывая полнейшую неспособность Бокуто к реальным сражениям. Но Кейджи нужно согреться и нормально просушить одежду, ещё лучше — выспаться на чём-то, отличном от холодной влажной земли. Поэтому Котаро распрямляет спину, встряхивая руки, как делает перед всеми волейбольными матчами, ловит взгляд Акааши, в котором на мгновение проступает болезненный испуг. Вцепляется в палаш крепче, улыбаясь Кейджи своей самой яркой и ободряющей улыбкой, и решительно шагает в сторону хижины, уворачиваясь от чужой попытавшейся остановить его руки. Тропинка под ногами приветливо проминается сухой травой, а в расползающихся в стороны кустах виднеются торчащие на низких палках потушенные головы самодельных фонарей. Акааши шагает за ним, шипя агрессивно-встревоженное «Бокуто-сан», и тяжело дышит. Вблизи хижина кажется больше, тяжёлая на вид дверь из кривоватых вертикальных брёвен упирается в перекладину под нависающей крышей, стебли какого-то плющеобразного растения увивают толстые стержни подпирающих небольшой навес балок. Под ногами шелестит иголками то, что, по-видимому, должно было быть крыльцом, ныне потонувшем в илистой земле гниющими деревянными досками. Акааши обходит замершего у двери Бокуто и встаёт рядом, касаясь плечом. Котаро почти чувствует, как в месте прикосновения ему передаётся вся чужая нервозность. Они смотрят на ржавую ручку несколько минут, нагнетая повисшее между ними напряжённое ожидание, но когда Котаро дёргает свободной рукой в её сторону, дверь распахивается сама. — Долго стоять будете? — спрашивает вышедшая из хижина девушка мягким спокойным голосом. Она смотрит на них из-за стёкол тонких очков снизу вверх, вертя в воздухе вскинутым пальцем. Угольно-чёрные волосы неровными прядями выбиваются из пучка на голове, ниспадают по лбу и около ушей. Надетая на ней длинная тёмно-зелёная туника скрывает руки до локтей, а на кожаном поясе болтается длинный кинжал с затёртой гардой. Акааши внезапно вскидывает руку и протягивает её поперёк торса Котаро, буравя взглядом ведьму и выглядя как никогда грозно — Бокуто почти становится не по себе. Только почти. — Мы только хотели узнать, сможем ли здесь передохнуть. Нам не нужны конфликты, приносим извинения, если потревожили ваш покой. Мы немедленно уйдём, — голос Кейджи пусть и звучит ровно и строго, но в нём слышится усиливающаяся простуда. Девушка улыбается, снисходительно растягивая тонкие губы и переводя взгляд с одного юноши на другого, склоняет голову набок, поводя носом по ветру. — Ваш хвост давно отвалился от вас, так что никаких проблем вы мне не доставите. Я не против компании, к тому же, — девушка переводит взгляд чёрных глаз, в которых не видно зрачка, на Котаро и хмурит узкие брови, — юному колдуну требуется лечебный отвар. Бокуто открывает было рот, чтобы спросить, но ведьма вскидывает свободную руку — Акааши едва заметно дёргается на месте — и добавляет мягкое: — Я помогу вам. А вы за это расскажете мне немного о своём путешествии и о том, что творится в мире. Заходите, — девушка отступает вглубь дома, разворачиваясь спиной и продолжая вращать пальцем в воздухе, исчезает в неестественном полумраке, в котором невозможно разобрать внутреннее убранство. Котаро переводит взгляд от чужой утонувшей в полутьме фигуры на Кейджи, вопросительно вскидывая брови, понятия не имея, как поступить. На его лице, должно быть, отражается что-то вроде «нам надо бежать?», «нам можно заходить?» или «что мне делать?», так как Акааши выдавливает из себя слабую успокаивающую улыбку — от которой у Бокуто спирает дыхание — и смело шагает внутрь хижины. Котаро убирает палаш за пояс и следует за ним. Неестественная темнота отступает в тот же миг, когда он переступает порог. Помещение оказывается укутанным мягким желтоватым светом, льющимся из закреплённых на стенах светильников. Сквозь узкие окна без стёкол как ни странно не пробирается ветер, будто застревая в пространстве внутри деревянных рам. В небольшой комнате прямо напротив двери вдоль стены тянется прочный деревянный стол, заваленный всякими деревяшками, связками сущёных трав и непонятными разноцветными камнями, около которого прямо на полу исходит белёсым паром высокий котёл. «Прямо хижина ведьмы из фольклора, — думает Котаро, осматриваясь по сторонам, но спотыкается в мыслях на заляпанном краской светлом мольберте около окна справа. Тусклый утренний свет очерчивает грани треногого мольберта острыми тенями, контрастирующими с тёплым внутренним освещением. Весь тот угол оказывается завален свёрнутыми в трубочку холстами, а по правую сторону от входной двери и вовсе высится узкий стеллаж, уставленный баночками с краской. Самих картин нигде не наблюдается. — Ну почти», — добавляет Бокуто заметку в свои мысли. — Я бы тоже мог так жить, — говорит Акааши настолько тихо, что его голос едва не теряется в ворохе лежащих на столе сушëных трав, что он вертит между пальцев. Он, кажется, даже ни к кому не обращается, бормоча это куда-то внутрь себя, больше как мысли вслух. — Не мог бы, — бурчит Бокуто недовольно, хмурясь. Акааши поднимает на него стеклянный взгляд. Ему требуется несколько секунд на то, чтобы сфокусироваться, а затем Кейджи невесомо пожимает плечами и отворачивается. Будто это какая-то ерунда. Будто это ничегошеньки не значит. Движимый моментом Котаро рисует в голове картину: Акааши, отшельничащий на болотах и проживающий каждый день в страхе того, что его найдут; его дом зарастает мхом и лишайниками, сливаясь цветом и запахом с окружающей атмосферой; Кейджи и сам будто покрывается коркой плесени, налëтом из страха, тоски и одиночества. «Нет, — думает Бокуто, по-собачьи тряся головой, выбрасывая из неё так четко поступающие картинки. — Я пообещал себе, что вытащу его из этого кошмара. Значит вытащу». Котаро кивает сам себе, отгоняя мысли о том, насколько же это эгоистично — хотеть спасти кого-то сильнее, чем хочет того сам человек. «Ему, быть может, и не нужна твоя помощь, — шепчет изнутри мерзкий голосок. У него привкус прокисшего молока и плесневелого хлеба. Горькой полыни и мокрой земли. — И чувства твои идиотские не нужны», — продолжает давить голос. Бокуто смотрит за Акааши, что ходит по хижине медленными размеренными шагами и изучает лежащие то тут, то там сушёные травы. В его глазах впервые за путешествие виднеется что-то, похожее на искренний интерес: «И сам ты ему не нужен тоже», — голос смеётся. Хрипло, надрывно, болезненно. Скребëтся изнутри когтями по вымороженным в лëд лëгким, спускается рассыпчатой трухой в желудок. Девушка выходит из дальней комнаты, отделённой проёмом без двери, продолжая вращать пальцем, и подходит к напрягшемуся Акааши почти вплотную. У Бокуто внутри подскакивает что-то нехорошее, и он задерживает рвущееся наружу недовольство вместе с дыханием. Ведьма всматривается в глаза Кейджи несколько секунд, хмуря брови, кивает чему-то своему и снова уходит в другую комнату, шелестя подолом туники в воздухе. В дымящемся котле что-то с треском лопается. Бокуто делает шаг в сторону Акааши, прижимаясь к нему плечом и склоняет голову набок, чтобы прошептать заинтригованно-ревнивое: — Что это было? Акааши поворачивает к нему лицо, выглядя рассерженным, но выражение мгновенно меняется на что-то растерянное, как только он встречается взглядом с чужим. Бокуто ощущает чужой рваный выдох сухими губами и может думать только о том, как неосмотрительно близко он, идиот, наклонился. — Она, эм, — Кейджи стреляет взглядом в сторону дальнего прохода и облизывает губы, — кажется, просканировала меня. Не знаю, я не уверен, — Акааши отворачивается, делая крошечный шаг в сторону, отступая от чужого плеча на несколько сантиметров. Бокуто едва подавляет желание дёрнутся вслед за ним. — Меня ничему такому не учили, так что сложно сказать. Я больше по… — Это старая магия, — говорит ведьма тихо, бесшумно выходя из-за угла и протягивая Кейджи закупоренную деревянную баночку. — Раньше такому учились по книгам, сейчас, видимо, не учатся вообще. Псы Церкви совсем разошлись? — девушка вскидывает брови, наблюдая за Акааши, который нюхает содержимое баночки и только потом осторожно делает глоток, морщась. — Они, — Кейджи кашляет, кривя лицо и прикладывая ладонь к груди. Делает пару глубоких вздохов, восстанавливая дыхание. Прислушивается к чему-то, потом коротко кивает, прикрывая глаза. — Спасибо, так намного лучше. Девушка принимает благодарность и возвращённую пустую баночку и мягко улыбается. Ведёт подбородком, прося продолжать. — Они сожгли все магические книги, что хранились в библиотеках, — говорит парень удручённо, скользя невидящим взглядом по помещению, — уже давно. Сейчас, в основном, сжигают нас. Бокуто внезапно передёргивает от того, как спокойно Акааши говорит об этом, будто приравнивая ценность своей жизни к ценности книг — пусть за время их совместного путешествия он слышал обо всём этом уже не раз. — Совсем из ума выжили, старые маразматики, — шипит ведьма в ответ, кивая чему-то своему. Закрывает глаза, выдыхая тяжело и длинно, будто пытается успокоить что-то внутри себя. Воздух вокруг неё на мгновение вздрагивает, переливаясь насыщенным жёлтым. Акааши говорил ему о таком — когда эмоций слишком много, они цепляют магию и превращают её в гремучую ртуть, способную спалить дотла города. «Поэтому, — говорил Кейджи, — они от нас и избавляются. Боятся, что мы все внезапно, понятия не имею, решим использовать свою силу, чтобы сместить церковь, — он взмахивал ладонью в воздухе, сидя на кособоком стуле в одной из тех захудалых комнатушек, что они арендовывали в деревенских тавернах, и всматривался в перемещения людей за окном. — Будто нам оно надо», — усмехался Кейджи горько, проводя пальцами сквозь волосы. Это был один из первых их разговоров «по душам», как называет их Бокуто. Они тогда ещё плохо ладили, то и дело натыкаясь на валуны длинного некомфортного молчания, косых взглядов и полного неведения друг о друге. Тогда в их взаимодействиях всегда сквозило невысказанным «со мной тебе опасно», «без тебя в этом мире нет смысла», «из-за меня тебе приходится таскаться по этим клоповникам» и «у меня есть к кому возвращаться». Сейчас же, думает Бокуто, смотря на задумчиво уставившегося в стену Акааши, между ними висит всё то же самое, только сильнее, запущенней и острее, впивается иглами под рёбра и проворачивается шурупами изнутри грудной клетки. — Вы можете переночевать здесь, — говорит ведьма, разбивая хрупкое стекло их мыслей, заставляя обратить на себя внимание. — У меня есть небольшая кушетка, — она указывает пальцем в сторону соломенной лежанки слева от входной двери и кусает губы, хмурясь. — Но она слишком узкая для вас двоих. — Я… — Я посплю на полу, — перебивает колдуна Бокуто, выпучивая на него глаза. Акааши смотрит на Котаро с лёгким недоумением, но спорить не пытается. — Всё равно будет теплее, чем на земле. Ведьма усмехается тонко и дружелюбно, поправляет очки на носу. — У меня есть медвежья шкура, можешь спать на ней, — на выразительно удивлённые глаза Котаро она только тепло смеётся, прикрывая рот рукой. — Я принесу чуть позже. А сейчас давайте поедим. Уходя куда-то в дальнюю комнату опять, она на несколько секунд оборачивается, одаривая парней спокойным взглядом, и говорит: — Я Шимизу, кстати. Шимизу угощает их вяленой олениной, маринованными грибами и чем-то, похожим на варёную картошку. Пока они едят, расположившись прямо на полу, Акааши отвечает на вопросы девушки о мире за пределами этого леса, рассказывает о недавней чуме на севере и войне на западе. О противоколдовских законах церкви, о массовых сожжениях и о том, как страшно иногда просыпаться по утрам в мире, где тебя хотят убить просто за то, кем ты являешься. Ведьма кивает на его слова, грустно улыбается и говорит Кейджи, что в его жизни скоро наступит светлая полоса. Смотрит при этом почему-то на Бокуто глубоким, задумчивым взглядом, от которого хочется спрятаться. Котаро, в свою очередь, говорит о своих странствиях. Успокаивает девушку тем, что на юге с колдовством совсем чуть-чуть проще, не так строго и меньше гонений, и что даже здесь, на севере, они наткнулись на деревню, полную колдунов. — Я была там однажды, — говорит Шимизу, отпивая дымящийся чай из глиняной кружки и поднимая глаза к потолку. — Сильная природная магия, сплочённая община, странные верования. Акааши на это вопросительно вскидывает брови, а Бокуто смеётся, прекрасно понимая, что имеет в виду ведьма. Он сам почти сломал голову, пока выискивал в библиотеках информацию о чужих божествах, пытаясь понять смысл некоторых легенд. Зачем, например, строить вокруг себя статуи того божества, которому не поклоняешься? Зачем разделять один народ на две клана и селить друг от друга на чёрт пойми каком расстоянии? В этом же ведь нет никакого смысла. На это потребовалось время, но Котаро всё нашёл и понял. В этом был смысл. Шимизу смотрит на него с любопытством, Кейджи — с недовольством, которое, очевидно, вызвано тем, что Котаро так ему почти ничего и не рассказал из того, что выяснил за время своего отсутствия. Он доверяет Котаро, но ему всё-таки хочется знать чуть больше. — Они странные, но, если разобраться, всё становится на свои места, — говорит в итоге Бокуто весело, пропитываясь настойчивым вниманием Акааши вместе с травяным чаем. — Правда? — спрашивает ведьма заинтригованно и слегка подаётся корпусом вперёд. — Правда? — говорит Акааши без вопросительной интонации и хмурит брови. — Правда, — смеётся в ответ Котаро и отхлёбывает свой чай, заговорчески улыбаясь в кружку. Кейджи фыркает и отворачивается. Краем глаза Бокуто замечает тень улыбки на его дрогнувших губах. Независимо от места, история предыдущих ночей повторяется. Котаро просыпается от непонятного шума и поворачивается на мягкой тёплой шкуре в сторону низкой лежанки у окна. Мутноватая рябь внутри рамы свободно пропускает голубоватый лунный свет, что подсвечивает силуэт Акааши, делая его чернильно-чёрным. Кейджи ворочается на соломенной кушетке беспокойно, скидывает вязаный плед и резко садится, хватаясь за тяжело вздымающуюся грудную клетку. Его взгляд безошибочно находит в полутьме высвечнное лунным светом лицо Бокуто. Только в этот раз Котаро не закрывает глаза. Он смотрит на Акааши снизу вверх с тихим, ревущим спокойствием, что колышется внутри подобно океану, и дышит медленно и ровно. Чёрные провалы глаз смотрят на него в ужасе и неверии, Кейджи сжимает рубашку на груди сильнее и едва дышит. — Эй, — шепчет Бокуто рокочущим океаном, заставляя замершего Акааши вздрогнуть. Сердце стучит в груди отчётливо и ровно, — я никуда не денусь, — говорит он на выдохе, не зная, нужны ли его слова Кейджи вообще или нет. Акааши делает глубокий вздох. Ещё один. И ещё. Со свистом выпускает воздух из лёгких, не отрывая взгляда от чужого подсвеченного голубоватым лунным светом лица. Кивает, прикрывая глаза, ложится обратно, закутываясь в тёплый плед. Отворачивается. Бокуто лежит так ещё какое-то время, всматриваясь в чужую спину до тех пор, пока тело не затекает от неподвижности. Тишина внутри рокочет бессмертным океаном, врезается в берега рёбер равномерным биением сердца. — Я никогда тебя не брошу, — шепчет он едва слышно в темноту тихой лесной хижины. Не до конца понимая, хочется ли ему, чтобы Акааши его услышал, или нет. Не до конца правдивый с самим собой.