Равноценный обмен

В Белбау пахнет весной. Деревенька, раскинувшая свои короткие улицы неподалёку от широкого северного тракта, встречает их скромный дуэт запахами влажной, простывшей земли, талого снега и прелых листьев. Хозяйка единственной на весь населённый пункт таверны приветливо улыбается из-за крепкой барной стойки и предлагает за дополнительную плату принести в комнату горячую воду. Бокуто косит осторожный взгляд в сторону Акааши, который, в свою очередь, смотрит на него с уже привычным равнодушием, и, добродушно улыбаясь женщине в ответ, отказывается. Кажется, Котаро начинает различать в чужой безразличной маске тонкие грани скрываемых эмоций. Сейчас, например, это было настороженное переживание. Или, быть может, Бокуто просто хочется, чтобы во всём появился хоть какой-то смысл. Они поднимаются на второй этаж по широкой лестнице, сопровождаемые заинтересованными взглядами местных жителей, черпающих деревянными ложками жиденький суп, и заворачивают в первую дверь в коридоре. Комната оказывается светлой и просторной — с низким наклонённым потолком, который подпирает узкое окно, плотным ковром на полу и массивной кроватью. За всё недолгое время их странствия это, кажется, самое уютное из всех предоставленных им мест. Пока Акааши обходит помещение по кругу, всматриваясь в тонкую паутину в углах с таким лицом, будто боится посмотреть на Котаро лишний раз, Бокуто приоткрывает окно, высовывая голову наружу. Отсюда видно посеревшую от влажной пыли крышу соседнего дома, высокую печную трубу и, чуть дальше, чьи-то занавешенные окна. Воздух пахнет уходящей зимой, свежестью и сырой черепицей. Откуда-то доносится едва различимый аромат горячего ячменного хлеба. Солнечные лучи касаются верхушек голого леса рваными, бледными лучами, теряясь в переплетеньях стволов, скользят по деревушке косыми блёклыми полосами, медленно удаляются за кривую полосу горизонта. Акааши сбрасывает свою походную сумку около кровати, оставляет утеплённый плащ на прислонённом к стене стуле и, закатав по локти рукава застиранной рубашки, принимается накладывать на дверь охранные заклинания. Воздух электризуется вокруг его шевелящихся пальцев, искрит бирюзовым, растекаясь по поверхности дверной рамы мутноватой, едва заметной вуалью. Бокуто наблюдает за ним со своего места у окна, обдуваемый прохладным северным ветром, дырявя взглядом напряжённую спину и растрёпанный черноволосый затылок. В груди поднимается что-то тяжёлое, густое и тревожное, Котаро катастрофически хочется всё бросить, выпрыгнуть в распахнутое окно, не заботясь о том, что приземление со второго этажа будет неудачным, и бежать, бежать по деревенским улицам так долго, пока не сорвётся дыхание. Пока воздух в лёгких не выгорит едким бензином, отравляя кровь. Кейджи бросает за спину один короткий холодный взгляд, будто знает, поджимает губы и отворачивается снова. В этом его выражении Бокуто нехотя считывает нервозность — Акааши не знает, что с ним делать, не знает, как поддержать, как помочь, что в таких случаях вообще следует говорить. Бокуто, если честно, не ждёт от него поддержки. Не хочет. Она ему не нужна. Куроо задавил его своим вниманием так сильно, что в этом мире, в обществе тихого и холодного Кейджи, ему кажется, что он наконец-то может вдохнуть. Будто все неуклюжие комментарии Акааши помогли ему сильнее, чем забота лучшего друга. Что ненормально, абсурдно и дико. — Бокуто-сан, — голос Кейджи звучит ровно и спокойно, как, впрочем, и всегда. Он смотрит на Котаро из-под вскинутых бровей, повернувшись вполоборота, и только теребящие друг друга пальцы выдают его нервозность, — отсюда можно будет сбежать? Разумеется. Акааши легче сделать вид, что ничего не было, что они друг другу — всё ещё неловкие вынужденные спутники, не больше. Бокуто тоже так легче. В груди теплотой распускается облегчение вперемешку со спокойствием, и он улыбается, запуская ладонь в торчащие во все стороны волосы. — Да. Потолки на первом этаже такие же низкие, как и на втором, под окнами пустой переулок, дорога земляная. Выходящих на ту сторону окон первого этажа нет. Если кто-то придёт по наши души, мы успеем выпрыгнуть и, думаю, из-за адреналина, даже не сильно пострадаем. В таком случае лучше бежать сразу в лес. Кейджи задумчиво кивает, облизывая обветренные губы. Хмурится, смотря на Котаро снизу-вверх. Будто хочет что-то сказать, но слова никак не собираются в предложения. — Я схожу принесу нам еды, — Бокуто улыбается ему снова, чтобы дать Акааши время на то, чтобы подумать. Чтобы, если тот захочет, сбежать от него. Хозяйка таверны оказывается приятной и разговорчивой. Пока Котаро ждёт за стойкой свиное рагу с картошкой, он узнаёт о чужом пьющем муже, о дочке-красавице, что буквально пару месяцев назад вышла замуж, о заклинившем рычаге колодца на заднем дворе и о заболевшей корове. Он вместе с женщиной взволнованно обсуждает недавнюю эпидемию глубоко на севере, в городишке около океана, что унесла с собой всех, кто там жил, трагичным шёпотом делится, что боится, как бы болезнь не перекинулась на соседние города — Бокуто читал книги по истории и знает, насколько убийственной бывает чума, особенно в мире, где от лекарств одно лишь название. Женщина прикрывает глаза, качает головой и, наклонившись над стойкой, заговорчески делится с ним версией о том, что во всём виноваты ведьмы. На этой ноте Бокуто передёргивает, он бросает нервный взгляд в сторону ведущей на второй этаж лестницы и улыбается кривовато, забирая готовую еду. Если честно, поднимаясь в комнату, Котаро не может не думать о том, что Акааши таки сбежал. Они оба прекрасно знают, что Бокуто сможет переместиться к нему, где бы он ни был, но также они оба знают, что если Кейджи действительно сбежит от него, Котаро не будет его искать. Возможно, это лишит его единственного смысла пребывания в этом мире, но он не станет. Замерев перед дверью в комнату с гулко бьющимся сердцем, Бокуто мысленно готовит себя к боли, к тому, что внутри никого не окажется. Он оттягивает момент так долго, как только может, донышки деревянных тарелок навязчиво греют ему ладони, напоминая о себе, а в полумраке коридора доносятся с первого этажа разговоры местных жителей. Из-под двери тянется тонкая полоска рыжеватого маслянистого света, цепляясь за носки кожаных ботинок. Бокуто делает глубокий вдох, как его учили когда-то на тренировках, позволяя волнению скатиться из горла чуть глубже, в желудок, свернуться там готовой к атаке змеёй, и, осторожно удерживая обе тарелки одной рукой, открывает дверь, заходя в комнату. Глаза он поднимает не сразу. Скользит взглядом по широким доскам пола, по тёмным трещинам между ними, по фигурной чёрной тени, изображающей человека. Акааши сидит на кровати, скрестив перед собой ноги, и усердно шевелит пальцами. Присмотревшись повнимательней, Бокуто понимает, что он шьёт. Вернее, магией зашивает длинную дырку на чужом плаще, напрямую не прикасаясь к швейным инструментам. Котаро помнит, как пару дней назад, прячась от делегации инквизиции в поваленных брёвнах, он зацепился за особо острую ветку и разодрал себе рукав. Акааши тогда посмотрел на него как на дебила. И вот сейчас он сидит, зашивает эту самую дырку. Хотя Бокуто его даже не просил. Он и сам бы мог, если быть до конца честным. То самое чувство возникает в груди снова. Тяжёлое, вязкое, словно смола, цепляется за рёбра и, будто найдя в них опору, поднимается выше, застревает в горле сорванным вздохом. Бокуто кажется, что он сейчас задохнётся, что он — бочка с подожжённым фитилём, а огонь вот уже почти добрался до пороха. Мягкий жёлтый свет магического светильника, что парит в воздухе перед Акааши, окрашивает комнату в золото, ложится тонкой сусальной плёнкой, будто пыльца, высвечивает гудроновые волосы Кейджи в коричневый цвет древесины. Ветер из открытого окна доносит запахи вечернего холода, хвойного леса и выстуженной земли, расходится в стороны хлопком выстиранных до белизны занавесок. Кейджи наклоняется над коленями ниже, тянет пальцы в стороны, растягивая в воздухе между ними светящуюся чёрную паутину магии вокруг нитки, хмурит тонкие брови. Котаро делает таки этот несчастный, осторожный вдох, боясь, что он разорвёт его на части. Подожжённая и катализированная кислородом, бочка взрывается, но внутри у неё — какие-то дурацкие конфетти. Они выстреливают в пространство впереди, ссыпаются вокруг блестящей, искрящейся шелухой. Воздух будто становится тоньше, острее и иллюзорнее, как стекло в оконной раме. Картинка дрожит масляной плёнкой, отходит, будто застывший красочный витраж, выпуклая и рельефная, от этого кварцевого плоского пространства. Акааши тянет одну руку в сторону, затягивая на плаще узел, чёрная магическая нитка тянется за пальцами, расчерчивая желтизну разрезом темноты. Дверь за Бокуто закрывается бесшумно. Он прислоняется к ней с той стороны, прикрыв глаза и делая медленные размеренные вдохи, пытается утонуть в доносящемся с первого этажа шуме чужих голосов. Чёткий северный выговор сливается между собой в одно неразборчивое месиво, заботливо топит своей бессмысленностью. Котаро сползает по холодному дереву двери на пол, ставя тарелки с остывающей едой сбоку, запускает пальцы в отросшие волосы. Невидяще смотрит в такую резкую по сравнению с тёплым светом комнаты темноту. Сердце стучит в горле глухим, настойчивым набатом. Пару лет назад Куроо говорил ему о таком. Что это похоже на взрыв ядерной бомбы — небо освещается ярко-ярко, и от неминуемой кончины никуда не скрыться, не спрятаться, остаётся только наслаждаться зрелищем в первом ряду и отсчитывать секунды до смерти биением сердца. Глаза застилает муть, в голове рябят помехи, а сердце заходится в предсмертном припадке. И надо просто принять неизбежное и смириться. Бокуто думает, что это скорее похоже на то, будто кто-то обновил систему на компьютере без его разрешения: выкрутил настройки яркости до максимума, прибавил резкости цвета, налепил по краям какую-то странную рамку. Бокуто думает — ладно. Думает — это секундное помешательство, это пройдёт, и, вообще, это не то самое, нет, это что-то совершенно другое. Кейджи ведь даже не заметил, что он зашёл в комнату: охранные чары не среагировали на его вторжение абсолютно никак. И после этого он, несомненно, будет говорить Бокуто что-то о доверии. О том, что никакого доверия здесь нет. Внизу кто-то громко, раскатисто смеётся, стучит деревянной кружкой по столу. Котаро поднимается на ноги, отряхивает от не успевшей прицепиться пыли свои не особо чистые дорожные штаны, берёт в ладонь тарелки с остывшей едой. Берёт себя в руки — он и так уже ненарочно навесил на Кейджи слишком много. Бокуто снова заходит в комнату, выдыхая. Акааши сидит всё на том же месте, только уже без его плаща. Поднимает в сторону так удачно скрипнувшей двери свои тёмные, безразличные глаза. — Вы долго, Бокуто-сан, что-то случилось? — спрашивает он привычно спокойно, и его низкий голос прокатывается у Котаро вдоль позвоночника мурашками, оседая изморозью где-то на затылке. «Ты случился, Акааши», — думает Бокуто, улыбаясь и пожимая плечами. Протягивает одну из тарелок с рагу Кейджи и отходит к распахнутому окну. Ветер всё ещё пахнет землёй и холодом, щиплет за искусанные губы. Отчего-то тянет улыбаться. Чужой пристальный, взволнованный взгляд ощущается затылком, плечами, руками, Котаро ощущает его всем собой от макушки до кончиков пальцев, позволяя губам улыбнуться, а воздуху выйти из лёгких облачком белёсого пара. Это вязкое, тягучее чувство, расползшееся патокой по всем его внутренностям, горит так ярко и пёстро, что хочется кричать. После долгого периода тусклой, выцветшей боли Бокуто впервые чувствует этот мир так резко, так… живо. Котаро думает, что, наверно, не хочет, чтобы это проходило.