Равноценный обмен

Бокуто делает глоток горячего терпкого чая и довольно жмурится. Ароматный ягодный пар щекочет ноздри, оседает влагой на кончике носа. Грузный шахтёр за соседним столом шумно шлёпает рукой по столу и по-детски восторженно вскакивает со стула. — Ха, эта моя! Сегодня ты платишь! — вопит он так радостно, будто выиграл не кружку пива в карты, а миллион долларов в лотерею. Вся шахтёрская компания, измазанная чёрными разводами угля и уже знатно поднабравшаяся, дружно и голосисто смеётся. Кто-то хлопает победителя по спине ладонью, кто-то подзывает к столу пухленькую дочку хозяина таверны, чтобы принесла ещё выпить. Остальные посетители только дружелюбно посмеиваются, улыбаясь в свои кружки с пивом, возобновляют прерванные разговоры, а кузнец, у которого Бокуто на той неделе затачивал свой (краденый) палаш, в приветственном жесте машет ему рукой — Котаро кивает ему в ответ. Как бы сильно Бокуто не не нравился север, даже в холодных, промозглых городах можно найти что-то хорошее. Этот чай, например. Наблюдения за колоритными, пусть и слегка недоверчивыми с незнакомцами городскими и деревенскими жителями тоже входят в список. Ещё там есть голубые ледяные пещеры с гулким, безликим эхо, заснеженные горные вершины, пахнущие свежестью, и зимние фестивали. Ради одного такого он как раз остался в этом городе на добрых полторы недели. А ещё ему всё ещё трудно возвращаться на юг. Котаро скользит взглядом дальше от шумной празднующей компании, прямо к отдалённому столику под лестницей, что почти тонет в её мрачной тени, не в силах заставить себя не пялиться. Бокуто заметил его почти сразу: во все дни, что он провёл в этом городе, тот столик всегда оставался пустым — отделённый от остальных, мрачный и будто кричащий собой «здесь сидит преступник/убийца/колдун (нужное подчеркнуть)». Никто никогда туда не садился, желая быть в центре шума, в центре празднования, в водовороте весёлого всеобщего смеха. Парень, что сидит там сейчас, не вписывается в атмосферу праздника так же, как прямоугольник не вписывается в круг (Бокуто пытался учить геометрию — он знает, о чём говорит). Незнакомец, если честно, в таверне вписывается разве что в этот тёмный подозрительный угол, из которого, Котаро подозревает, хорошо просматривается всё помещение. Входная дверь шумно открывается, впуская внутрь сыплющийся с неба снег, холодный ветер и ещё двоих шахтёров, на ходу стягивающих с себя меховые шапки. Парень снова вздрагивает, вжимая голову в плечи, как делает каждый раз, когда кто-то новый заходит в таверну. Он выглядит уставшим. Даже с такого расстояния и при наличии мрачной подлестничной тени Бокуто видит серость кожи, тонкие бледные губы, растрёпанные чёрные волосы. Уже этот цвет намекает на то, что парень не местный — большая часть населения этого города и окрестностей блондины. Бокуто бросает короткий взгляд на узкое окно. Скоро начнёт темнеть, так что ему уже следует начать собираться, если он хочет успеть на дилижанс, что отправляется в соседний город. Котаро мог бы, конечно, остаться здесь и на следующий день просто проснуться в другом месте, но вот так просто исчезать из комнаты в городе, в который ему бы хотелось ещё когда-нибудь заглянуть, не очень разумно. Исчезать из дилижанса проще — можно спрыгнуть с него где-нибудь по пути, как только приспичит, и раствориться в дорожном полумраке. Он допивает одним глотком оставшийся тёплый чай, бросает рядом несколько монеток и встаёт из-за стола, прожёвывая терпкие сушёные ягоды, что были на дне. Кидает ещё один косой взгляд на тощего парня за мрачным столом и, мысленно пожав плечами, удаляется наверх. В своей комнате Бокуто принимает услужливо нагретую ванну, о которой просил ещё утром, оттирая запахи многолюдного фестиваля, дыма и пота, несколько минут лежит на кровати, пялясь на бликующие на потолке солнечные лучи и лениво почёсывая распаренную кожу. Из приоткрытого окна доносится какой-то шум, лошадиное ржание и чьи-то разговоры. Котаро вслушивается в них нехотя, не разбирая слов, только напряжённую, рокочущую интонацию и стук копыт по каменной кладке улицы. Приходится вяло подняться с постели, ибо Бокуто понимает, что если останется лежать, его тело окнчательно расслабится, и он заснёт, пропустив ездящий раз в три дня дилижанс. А переться по холоду пешком ему не очень то охота. Котаро запихивает в свою походную сумку купленные у кузнеца точильные инструменты, наполненную флягу с водой, запасную рубашку и брюки, а также кусок стыренного где-то мыла. Натягивает на начавшее мёрзнуть тело свободную рубашку, мягко обводя пальцами тонкий узор вышивки по краям. Эта рана всё ещё болит у него внутри, тянет никак не желающие срастаться края и напоминает о себе в лицах незнакомых старушек. Бокуто почти перестаёт бывать на юге, выбираясь туда раз в пару недель только для того, чтобы прибраться в ставшем родным доме и по-новому вскрыть незаживающую рану. Он стоит посреди комнаты несколько минут, глупо пялясь в половицы под ногами и перебирая меж пальцев вязь узора, вздрагивая от того, как внезапно громко распахивается входная дверь его комнаты. Бокуто вскидывается так резко, что в шее что-то щёлкает, почти хватается за оставленный на прикроватном столике палаш, но замирает в нелепой позе, увидев, кто вломился к нему. Тот парень. Преступник/убийца/колдун (нужное подчеркнуть). Глаза у него широко распахнуты, в них — искренний ужас, руки вскинуты перед собой в каком-то агрессивном жесте, а из пальцев в разные стороны разлетаются золотистые искры. Бокуто мысленно подчёркивает «колдун» и едва заметно кивает своей догадливости. Он никогда до этого не пересекался ни с кем, связанным с магией, так что понятия не имеет, чего следует ожидать. Его могут превратить в горстку пепла прямо на месте? Испепелить взглядом? Эти искры, вырывающиеся из чужих пальцев — это зарождающийся огонь? Если он сдвинется с места — это всё, конец? Дверь в комнату медленно и бесшумно захлопывается. Парень отскакивает к ней, путаясь в своих ногах, почти падает, успев, однако, прижаться к двери спиной, и, тяжело дыша, смотрит на Бокуто так, будто это он тут — угроза. Котаро выпрямляется, лишая себя шанса ухватиться за оружие, и, заметив, как от этого его движения искры на чужих пальцах вспыхивают ярче, вскидывает руки к плечам раскрытыми ладонями вперёд. Он не собирается драться с колдуном, он ведь не сумасшедший. Из коридора доносятся тяжёлые шаги и чьи-то громкие переговоры с резким северным акцентом. Слов не разобрать, но говорящие явно недовольны. Незваный гость кидает быстрый взгляд на приоткрытое окно у Бокуто за спиной и воинственно направляет на него ладони, весь будто сжавшись в пружину. В дверь стучат. Какая-то идиотская часть мозга Бокуто соображает быстрее, чем все остальные, так что он выдавливает шипящее: — Давай, залезай в кровать, — прежде, чем успевает понять, насколько всё это тупо. Глаза колдуна расширяются в вопросительном ужасе. Он почти срывается с места, чтобы выпрыгнуть в окно. — Они стоят внизу, — шипит Котаро, хмуря брови и неосторожно подходя к визитёру ближе. Смотрит в его тёмные распахнутые глаза сверху-вниз, стараясь не обращать внимания на чужие искрящиеся магией пальцы. Стук в дверь звучит настойчивей. Раздаётся приглушённое «выбиваем?», и Котаро недовольно цыкает, дёргая колдуна за предплечье и пихая себе за спину. Инстинкт самосохранения у него, стало быть, в этот момент отрубается совершенно. Парень смотрит на него, как на психа, кажется, забыв про всю свою магию от такой наглости. — Живее давай, завернись в одеяло, прикинься спящим, ну! — шепчет Бокуто нервно, облизывая губы и надеясь, что кто бы там ни стоял за дверью, насчёт её выбивания они были не серьёзны. — Ну? — Котаро пучит глаза, головой кивая на свою незаправленную кровать, и этим, кажется, выводит таки незнакомца из ступора. Парень отрывисто кивает, опуская переставшие искриться руки, мгновение смотрит с глухим, настороженным недоверием, а после всё-таки ныряет под одеяло, поворачиваясь спиной. Бокуто выдыхает, стараясь успокоить колотящееся в груди сердце, дёргает на себя дверь и, состроив на лице самое оскорблённое из своих выражений, вскидывает брови. — Какого хрена вам надо? — произносит он раздражённо, опираясь о косяк и разглядывая нежданных гостей. У мужчины напротив оказывается длинная седая борода и маленькие тёмные глаза, сверлящие Бокуто снизу-вверх с таким скептическим презрением, что наспех натянутая личина плохого парня почти ссыпается с Котаро оглушительным фиаско. Дедок убирает занесённый для очередного стука кулак за спину, оглядывает Бокуто от макушки до пальцев ног с тщательностью ищущего к чему придраться полицейского и наклоняет голову в сторону, пытаясь заглянуть Котаро за спину. Двое массивных стражников, что стоят по обе стороны от мужчины, щурят на Бокуто недоверчивые взгляды и предостерегающе кладут ладони на гарды своих палашей. — Вы не видели здесь случайно паренька, — елейно тянет дедок, и голос у него оказывается такой же противно-скрипучий, как Котаро себе и представлял, — ростом примерно с меня, чёрные волосы, чёрные глаза? — он щурит на Бокуто свои и без того маленькие глаза, выглядя недовольным тем, что ему не удалось рассмотреть комнату за загородившим проход Котаро. — Не видел, — говорит Бокуто резко, внутренне весь сжимаясь в ужасе. Сердце бьётся где-то в горле, бешено и оглушительно. — Вы меня разбудили, — добавляет он раздражённо и одаривает старика презрительным взглядом, сворованным из бесконечного арсенала Козуме Кенмы — спасибо господи за этого недовольного жизнью гремлина, хоть где-то его пассивная агрессия пригодилась. — Приносим свои извинения, — говорит дедок, приторно улыбаясь и умудряясь таки заглянуть Котаро за спину. — А ваша… — он на секунду заминается, видимо, не зная, какое слово использовать. Бокуто резко оглядывается, раздражённая маска почти слетает с его лица, уступая место испугу, но застывает оскалом, когда в своей кровати он замечает тонкие женские плечи, едва прикрытые одеялом, и рыссыпавшиеся по подушке длинные светлые волосы. Сердце замирает где-то в глотке, тут же ухая в желудок, и Котаро роняет на разочарованно смотрящего на него дедка холодный взгляд с вновь вернувшимся раздражением. — Моя спутница не проснулась, — Бокуто отворачивается обратно к двери и сердито хмурит брови, скрещивая руки на груди, — к вашей удаче. — Ещё раз просим прощения, — лыбится дедок жёлтыми сточенными зубами, отчего морщины на его лице уродливо собираются вокруг глаз. — Если увидите… — Чёрные волосы, чёрные глаза, да-да, я понял, сразу же побегу в городское управление или куда там надо, — Бокуто закатывает глаза на манер Куроо и почти вибрирует от желания закрыть таки эту чёртову дверь и выдохнуть. Дедок одаривает его ещё одним пристальным сканирующим взглядом, поджимает тонкие губы и, кивая двум стражникам, удаляется дальше по коридору, где Котаро замечает в других дверях ещё несколько массивных спин стражников и выглядывающих за ними недовольных лиц постояльцев. Бокуто закрывает дверь, стоит, сжав в ладони металлическую ручку, и пялится в деревянные прожилки перед собой, стараясь продышаться. Страх скатывается по позвоночнику холодным облегчением, мышцы трясутся от напряжения, а сердце в ушах стучит, словно барабан. — Ушли? — доносится из-за спины приглушённо-хриплое, и Котаро находит в себе силы повернуться. Парень сидит на его кровати, вцепившись пальцами в одеяло, и светлые волосы туманом рассыпаются вокруг его головы, исчезают, превращаясь обратно в чёрные растрёпанные лохмы. От обнажённых женских плеч остались не менее обнажённые мужские, смятая рубашка в куче со свитером топорщится тёмным пятном на белых простынях. — Да, — говорит Бокуто не выдохе, едва удерживая себя на ногах, и прислоняется спиной к двери, закрывая в потолок глаза. — Думал, умру от страха. Незнакомец фыркает, слышится шуршание одежды и одеяла, тихие шаги. Котаро опускает взгляд, встречаясь с подозрительно прищуренными глазами и остриём палаша у своей шеи. Расстроенно вскидывает брови — он тут, значит, помог, а в него сталью тыкают. Его же собственной (ну почти). Обидно. — Зачем вы помогли мне? — парень хмурится, шёпот его хриплого голоса скользит у Бокуто по позвоночнику. Втыкается в грудь обвинением, осуждением, непониманием. Котаро вспоминает Сарону и её жениха, которого он никогда не знал. Вспоминает узорную вышивку на своих рубашках. Пожимает плечами, стараясь не обращать внимания на приставленный к шее палаш. Кажется, на дилижанс сегодня он таки не успеет. — Не должен был? — Бокуто подозревает, что если бы колдун всё же выпрыгнул в окно, люди, сурово обсуждающие что-то на улице, тут же бы его скрутили. Ну, может быть, не тут же, а после активного сопротивления — Котаро не особо в курсе магической составляющей этого мира. Остриё палаша тычется в горло усерднее, и Бокуто вжимается в дверь плотнее, поднимая подбородок. От него, кажется, всё ещё ждут ответа. Котаро сам его не знает. Зачем он помог? Импульсивное решение? Нежелание быть соучастником в чьей-то смерти? Он правда не в курсе. Поэтому и отвечает так, как думает: — Я не знаю, — выдыхает Бокуто, косясь в сторону открытого окна, из которого доносятся чьи-то шумные разговоры и ругань, — правда, не знаю. Просто захотелось. — Просто захотелось, — повторяет за ним незнакомец так, будто выплёвывает оскорбление. — А ты зачем сделал, как я сказал? — Котаро снова опускает взгляд к чужому бледному лицу, что в свете тускнеющего солнца кажется серым. Всматривается в тёмно-синие, недоверчивые глаза, находя там сомнение. — Я спокойно мог просто задержать тебя, чтобы потом сдать страже. Острый конец палаша тычется в его горло ещё сильнее, Бокуто почти чувствует, как оно прокалывает кожу, а затем незнакомец опускает оружие, смотря на Котаро снизу вверх с какой-то тусклой, отчаянной злостью. Чужие брови перестают хмуриться, а грудь поднимается и опускается во вздохе. Колдун шагает назад, отходя к окну, встаёт от него сбоку и смотрит вниз, на улицу. Бокуто, воспользовавшись случаем, быстро осматривает незнакомца с ног до головы: потёртые походные ботинки на высокой подошве, плотные штаны, свободная тёмная рубаха, накинутая поверх шерстяного свитера, закрывающего горло, уставшее, но красивое лицо с острыми чертами и шапкой растрёпанных чёрных волос. Незнакомец цыкает, очевидно недовольный увиденным на улице, хмурит тонкие брови, стискивая в ладони потёртую гарду — Бокуто, если честно, никогда не пользовался украденным (случайно) оружием по назначению, ему просто нравится иногда держать его в руках. Переводит на Котаро слегка растерянный взгляд. — Стража стоит под окнами, — говорит он в пустоту, будто просто озвучивает свои мысли вслух, — в коридоре сейчас Пёс Церкви со своими прихвостнями, и даже если подождать, пока они уйдут, на улице они точно меня поймают. — А тот твой трюк, — подаёт голос Бокуто, отлипая от двери и делая шаг в сторону колдуна. На чужих пальцах вспыхивают золотые искры, и он останавливается, — разве ты не можешь провернуть его? Ну, с волосами и всем таким. Колдун смотрит на него так, будто Котаро ляпнул какую-то околесицу. Но он ведь видел, и тот дедок видел тоже. Бокуто вопросительно склоняет голову набок, сцепляет пальцы в замок перед собой и непонятливо моргает. После такого Куроо обычно закатывает глаза и разжевывает ему непонятное, как маленькому тупому птенчику. На этого парня работает тоже. Только вместо закатывания глаз он тяжело вздыхает, опуская напряжённые до этого плечи. — Это была иллюзия, она долго не продержится, а учитывая то, как я выгляжу, — он указывает свободной рукой на себя и хмыкает, — никто особо в неё не поверит. — А если ты будешь в платье? — брякает Бокуто и скукоживается под чужим сердитым взглядом. — И где я возьму платье? Или у вас в сумке завалялось? — произносит он саркастично, вскидывая палаш в воздух и почти задевая им оконную раму. Бросает его на кровать за ненадобностью. — Я… могу принести, — Котаро насупливается, недовольный самим собой. И правда, зачем он ему помогает? Из-за этого горе-колдуна у него ушёл дилижанс, и придётся либо исчезать из комнаты — бросив этого парня на растерзание инквизиции — либо оставаться с ним и придумывать, как выкрутиться из этой ситуации. Почему-то вариант просто свалить в туман, оставив парня самого разбираться со своими проблемами, Бокуто не нравится. Быть может, это такая карма? Бабушка Сарона помогла ему в своё время, теперь он тоже должен помочь незнакомцу для равновесия вселенной. — Даже если вы купите платье в лавке, а потом принесёте сюда, эта маскировка вряд ли сработает. Потому что, — он тыкает в сторону открывшего рот Бокуто пальцем, как недовольная учительница, — они меня ищут, а какая-то женщина, выходящая из таверны поздно вечером — слишком подозрительно. Зачем я вообще всё это вам объясняю, я даже не знаю, как вас зовут. — Бокуто Котаро, — быстро отвечает на это Котаро, даже не задумываясь. Вопросительно вскидывает брови, ожидая представления в ответ. Незнакомец сверлит его растерянным взглядом и молчит. — А тебя как? — говорит он, нетерпеливо склоняя голову вперёд и улыбаясь. Вся эта странная ситуация по-своему начинает ему нравиться. Похоже на назревающее приключение, а у Бокуто всегда была к ним страсть — или, как любит говорить Кенма, к проблемам. Парень всё ещё молчит. Смотрит на него с недоверием и лёгким осуждением, будто прикидывает в голове какие-то варианты. Бокуто думает, что тот спокойно может представиться ему придуманным именем, и он даже об этом не узнает. Ему, в общем-то, будет всё равно. Быть может, чуточку обидно. — Акааши Кейджи, — спустя минуту шумного молчания произносит уже-не-незнакомец и нервно подёргивает плечами. Котаро думает, что даже если это имя и выдуманное, ему всё равно. Потому что оно красивое и звучит на языке, будто мягкий выдох, когда он говорит: — Приятно познакомиться, Акааши. И, вообще, насчёт маскировки, я думал немного о другом, — да, Бокуто подумал, что он может метнуться в дом Сароны, одолжить у неё одно из тех красивых платьев, что она шила ни для кого, просто вешая в шкаф, и вернуться обратно. Сейчас, задумываясь над этим чуть лучше, он понимает, что в этом плане куча дыр. Это не план вовсе, а решето. — О чём же? — спрашивает Акааши, подаваясь вперёд, будто действительно ждёт ответа. Будто действительно принимает то, что Котаро хочет и может ему помочь. «Вау, — думает Бокуто, смотря в чужие внимательные глаза и обращая внимание на переставшие искриться магией пальцы, — он, кажется, мне верит. Вау», — эти мысли отзываются в груди мягким, пушистым теплом, как бывает, когда бездомный котик, что шипел на тебя и кусался, впервые даёт себя погладить. Теперь самое главное случайно не задеть какую-нибудь болячку и не спугнуть осмелившееся довериться существо. — Это… — Бокуто думает о том, что на всё-провсё у него уйдут как минимум сутки. Сутки, в течение которых Акааши придётся торчать в этой комнате в одиночестве, держась лишь за тонкую ниточку веры в то, что Котаро его не сдаст, и опасаться того, что стража таки выбьет входную дверь. Даже если они уже проверили, что Акааши в этой комнате нет, — плохой план, — заканчивает он предложение, усаживаясь на кровать неподалёку от напрягшегося колдуна и запуская пальцы в волосы на затылке. Это ужасный план. — Вы можете им поделиться, а там уже посмотрим. Вряд ли он будет хуже того, что придумал я. Бокуто поднимает на криво ухмыляющегося Акааши умоляюще-щенячий взгляд, не выпуская из пальцев волосы. Нервно облизывает сухие от холода губы. Если объяснять план, то надо объяснять вообще всё. Про другой мир, про перемещения. Вот это всё. Пока что он рассказывал об этом только бабушке Сароне, и она тогда сказала ему, чтобы он никому больше об этом не говорил. Потому что за такое могут и сдать инквизиции, приравняв к магии. Но Акааши, вроде как, колдун. Он-то уж точно этого не сделает, верно? Котаро ухмыляется своим мыслям как-то грустно, однобоко — воспоминания о Сароне каждый раз отзываются неприятной скребучей болью у него в груди. Кейджи снова смотрит в окно, на лежащую под ним улицу, хмурится, стискивая проступающие под бледной кожей челюсти. Заходящее солнце высвечивает его лицо косыми рыжими лучами, окрашивая топоршащиеся надо лбом волосы в бронзу, делая тёмные круги под глазами ещё чернее. Бокуто думает — ладно. Он не особо много потеряет, если расскажет. Это не у него здесь нет никакого другого выбора, кроме как довериться незнакомцу, а как раз у Акааши. Котаро, если захочет, может оставить его здесь и просто на следующий день оказаться где-то в другом месте. Будет ли его после этого грызть совесть? Да. Сможет ли он смотреть на себя в зеркало и ложиться спать, не думая о том, что он мог кому-то помочь и не помог? Нет. Именно поэтому Бокуто плотно закрывает глаза, шумно выдыхая. Именно поэтому Бокуто сцепляет руки в замок между расставленных в стороны коленей и смотрит на воинственно замершего у окна Акааши со спокойствием и доверием во взгляде — ну, он думает, что смотрит на него именно так. Именно поэтому Бокуто говорит: — Ладно. Что ж, здесь нужна небольшая предыстория, — и нервно улыбается, заметив чужую вопросительно вскинутую бровь. Ложась спать «сутки» спустя — один день в этом мире, проведённый в основном за уборкой в доме Сароны, два тяжёлых, полных боли дня в том — Бокуто нервничает. Что, если Акааши таки не смог ему довериться? Даже после долгого рассказа о перемещениях Котаро между мирами, даже после того, как он, должно быть, буквально испарился посреди разговора, утянутый обратно в свой мир. Что, если Акааши сбежал и попался в лапы страже и инквизиции и его уже — даже думать об этом Бокуто страшно — сожгли на костре, как ведьм в треклятом Салеме? Бокуто лежит под одеялом, сцепив руки в замок на животе и пялится в потолок, разглядывая белёсые полосы света от уличных фонарей. За окном распускается теплом наступающий на пятки июнь, пахнущий сочной травой, сырым после прошедшего дождя асфальтом и жареным луком из лавочки неподалёку. В комнате стоит запах кварца, чистоты и грусти — Котаро знает, что это от его висящей на стуле одежды. Ветер доносит шелест листвы, шорох шин, чьи-то полуночные разговоры. Бокуто думает о том, что будет делать, если, оказавшись в комнате таверны, не обнаружит там Акааши. Будет ли он считать себя виноватым в том, что не смог помочь, не смог убедить? Наверно, да. Живот скручивается от нервов, Котаро жмурит глаза, ворочая головой по подушке и пытаясь выкинуть из неё негативные мысли. Толку думать о плохом исходе, если пока ещё ничего не понятно? Он делает большой вдох и большой выдох, стараясь расслабить напряжённое тело и помочь себе побыстрее уснуть. За окном с рычанием проносится мимо стая мотоциклистов. Бокуто чувствует, как сон медленно, но верно утягивает его уставший разум. Открывает глаза он уже в другом мире. Солнце светит прямо в окно, поднимающееся над городом ленивым, ярким диском, бросает на стены комнаты длинные жёлтые лучи. Первым делом Котаро осматривается, задержав в ожидании дыхание, и нервно, отрывисто выдыхает, увидев только что проснувшегося и тычущего в его сторону палашом Акааши. Чужие волосы примялись с одной стороны, а круги под глазами, кажется, стали ещё темнее, словно он вообще не спал. — Это вы, — выдыхает колдун хрипло, опуская оружие, и Бокуто только сейчас замечает, что его лезвие слабо светилось. Акааши хмыкает, прикрывая глаза рукой и падая обратно на кровать. Он кажется измотанным, будто всё это время только и делал, что накручивал себя разными невеселыми мыслями. — Принёс платье для моей обожаемой спутницы, — говорит Бокуто весело, отвязывая от пояса мешок с одеждой и чувствуя, как внутри всё будто полыхает. Ему действительно доверились, Акааши не сбежал, не попался страже и не умер. Колдун снова хмыкает, на этот раз вроде бы даже с проскользнувшим весельем, не отрывая ладони от лица и продолжая лежать поперёк кровати. Котаро думает, что тому нужно время, чтобы свыкнуться с мыслью о том, что Бокуто его не обманул и правда вернулся. Город уже давно проснулся, так что с улицы доносится шум людской жизни, чьи-то разговоры, пахнет свежим хлебом, холодом и зимой — совсем не похоже на Токио. Бокуто подходит к окну, всматриваясь в мостовую около таверны и замечая несколько стражников, притулившихся у стен близлежащих домов. На секунду он думает о том, что эти люди смогут противопоставить магии, если она в самом деле настолько страшна, чтобы за неё убивали, и понимает, что не очень-то хочет знать ответ. За спиной раздаётся шорох, Котаро бросает взгляд на Акааши, что достал из мешка платье и теперь рассматривает его, держа за плечики на вытянутых руках. Бокуто выбирал такое, чтобы в нём было хоть сколько-нибудь тепло, а учитывая, что климат на юге, где находится Тишвейл, и здесь, далеко на севере, сильно отличается, сделать это было не просто. Сарона шила в основном лёгкие летние платья, которые, как она говорила, напоминали ей о её молодости, и только в отдельном, маленьком сундуке Бокуто смог найти зимние вещи. Среди которых, о чудо, было и это платье. — Красивое, — говорит Акааши, проводя пальцем по узору на высоком воротнике. — Тебе его надевать, ты помнишь? — в голосе Котаро — веселье, но внутри снова что-то неприятно цепляет. Хоть и чуть слабее, чем обычно. — Помню. Ваш нелепый план, — Акааши звучит недовольно, но он сам согласился, что план Бокуто звучит намного лучше, чем его собственный. Выйти на улицу под видом парочки — это вся его основная часть. И это должно сработать, особенно учитывая то, что большинство постояльцев так или иначе видели Бокуто, а Акааши в образе женщины — ну, или его часть — видели два стражника и инквизитор. Остаётся надеяться лишь на то, что особая подозрительность северян не проснётся в них в самое неудобное время. План Акааши, кстати, заключался в том, чтобы попытаться прокрасться мимо стражи, а если не выйдет — а не вышло бы, по словам всё того же Акааши — пробиваться силой. Что тоже, по его же словам, не вышло бы. То есть весь план с самого начала был заведомо обречён на провал. Акааши был прав, когда говорил, что план Бокуто, какой бы он ни был, будет лучше, чем его. О том, что они будут делать после того, как выберутся из таверны и отойдут от неё на некоторое расстояние, разговора не шло. Акааши, должно быть, слишком скептически относится к его успешности, а Бокуто… Бокуто просто кажется, что дальше они пойдут вместе. Куда-то. Ему, на самом деле, совершенно не важно куда, он и так путешествует по этому миру абсолютно без какой-то цели. Пока Акааши возится, пытаясь влезть в платье, не издавая почти ни звука, Бокуто ещё раз проверяет свою походную сумку, заправляет кровать, цепляет на пояс палаш. — Ну как? — спрашивает колдун, запихнув таки себя в непривычный элемент гардероба и нелепо застыв посреди комнаты. Подол оказывается слегка коротковат, и из-под него весьма по-идиотски виднеются потрёпанные походные ботинки. Несмотря на это, во всём остальном Акааши вполне может сойти за женщину, которая не может похвастаться формами в тех местах, где они должны, по идее, быть. Волосы тоже, надо сказать, весьма не похожи на женские. — Ну-у, — тянет Бокуто задумчиво, перекидывая сумку через плечо, — как. Акааши на это осуждающе вскидывает брови. — Лучше надень плащ, — Котаро ставит сумку обратно на пол, стягивает с себя свой походный плащ и накидывает на чужие плечи, почти не испугавшись опасно вспыхнувших пальцев. — Так лучше. Не видно, насколько ты не… не женщина, — рисует он в воздухе непонятную фигуру и замолкает под чужим пристальным взглядом. — И ещё волосы, — добавляет он, не в силах остановиться. Акааши устало выдыхает, будто за то время, что он провёл а компании Бокуто, он уже ему надоел, делает какие-то движение запястьями, будто надевает на голову фату, и его волосы постепенно начинают удлиняться, выпрямляясь и выцветая до бледно-русого. Ложатся прямыми волнами на чужие плечи. — А так? Бокуто сказал бы ему, что он стал похож на Кенму, если бы Акааши знал, кто такой Кенма, но он не знает, так что Котаро просто кивает, поднимая вверх большие пальцы, и спрашивает ободряющее «пошли?», кивком указывая на дверь. Акааши вскидывает голову, затем резко её опускает, так, что светлые волосы падают по обе стороны от его лица, кусает нижнюю губу и весь будто подбирается. Всё ещё не верит, что всё получится? Бокуто сам, если честно, не особо то уверен в своём плане, но он хотя бы надеется! К тому же у них, вроде как, не особо есть выбор. Они выходят из комнаты, воровато оглядываясь по сторонам. В коридоре пусто, пахнет куриной похлёбкой и горьким пивом, солнечные лучи, проникающие через квадратное окно в самом конце, укладывают на пол длинную золотую дорожку. По лестнице они спускаются быстро и небрежно, так, будто у них обоих сердце не колотится, как ненормальное — Бокуто чувствует, как нервно оно стучит в чужой груди, которой Акааши прижимается к его руке в подобии актёрской игры. На самом же деле он вцепился в его запястье до боли, сдавливая кости, но Котаро не станет ему об этом говорить. Бокуто улыбается добродушной дочери хозяина таверны, панически пытаясь вспомнить, за сколько ночей он заплатил, и лавируя между пустыми столами. Около барной стойки стоят два стражника в полном обмундировании, косятся в сторону Бокуто и Акааши с недоверчивым прищуром в глазах. Котаро с каким-то странным, взрывающимся облегчением узнаёт в их лицах тех самых людей, что стояли по ту сторону его двери в компании неприятного дедка, и, подключив все свои актёрские способности, хмуро кивает им в ответ, состроив недовольную гримасу. В том месте, где побелевшие пальцы Акааши впиваются в его руку, Бокуто уверен, останутся синяки. На улице пахнет морозом и снегом. Ледяная корка тянется по карнизам близлежащих домов обрубленными снежными шапками, а из имеющихся вокруг людей — только несколько виднеющихся стражников — они все, как по команде, слегка поворачивают головы в их сторону — и низенькая женщина, заходящая в бакалейную лавку. Бокуто тянет Акааши в сторону улицы, вдоль которой тянутся оружейные магазины и кузницы, потому что она быстрее всех выведет их к выходу из города, и немного наклоняет голову в сторону, чтобы прошептать ему нервное: «Расслабься, а то мы спалимся». По пути Бокуто обменивается ничего не значащими приветствиями с кузнецом, что затачивал его палаш, принимает чужое лукавое подмигивание со стоящим в горле неуютным комком, стараясь как можно быстрее пройти мимо. Ему всё кажется, что стража идёт по пятам, что их раскрыли, что вся маскировка провалилась, и вот сейчас их схватят и потащат на костёр: Акааши — за колдовство, Котаро — за соучастие и сокрытие. В итоге до распахнутых деревянных ворот, что высятся оскалом в невысокой каменной стене, они добираются без приключений и почти бегом. Один-единственный стражник у приземистой будки даже не обращает на них внимания, занятый полировкой своей алебарды, так что из города Бокуто с Акааши выходят тоже без проблем, тут же сворачивая на тропинку, ведущую в сторону ближайшего леса, как какие-то разбойники. Только отойдя от ворот города на сотню метров, Акааши отпускает чужую руку, выдыхая. Бокуто тут же ею встряхивает, стараясь вернуть чувствительность занемевшим пальцам. Около первого же ряда деревьев они как по команде опираются на стволы высоких тощих сосен и несколько минут молча пялятся на оставшийся позади город. — Сработал план, видишь? — улыбается Бокуто почти безумно, чувствуя, как губы тянет на морозе сухостью, а в груди сердце заходится в адреналиновом припадке. Он опускает взгляд в сторону колдуна и улыбается ещё шире, так, что начинают болеть щеки. — А ты мне не верил, Акааши. Акааши ему не отвечает, только упирается затылком в шершавую кору и закрывает глаза. Его грудь поднимается и опускается в такт отдалённому стуку шахтёрского подъемника, что разносится по воздуху на километры, а в воздух вырываются облачка пара. Котаро поднимает взгляд в небо, всматриваясь в его бледно-голубую, прозрачную даль с каким-то трепетным, горящим чувством. Воздух пахнет смолой, прелыми иголками, хвоей и снегом, он пахнет как успешно провёрнутая авантюра, как мимолётное ощущение свободы. Сосны шелестят над головой спокойно и ровно, равнодушные к происходящему, и это по-своему помогает Бокуто восстановить рваное дыхание. Он ощущает так много всего, что почти захлёбывается в этих чувствах. Впервые со смерти Сароны и начала всей этой тяжкой больничной истории Котаро чувствует себя по-настоящему живым. — Знаете, Бокуто-сан, — шепчет Акааши внезапно, и его голос отдаётся хвойным шелестом у Котаро в ушах — он бы, наверно, и не услышал его, если бы не видел, как размыкаются в слабой улыбке чужие губы, — бегать в платье ужасно неудобно. Остаточное напряжение трескается внутри него, вырываясь громким, искрящимся смехом, его почти трясёт от облегчения и веселья, а ответная улыбка Акааши, мягкая и расслабленная на усталом лице, кажется, определяет для Котаро всю его дальнейшую жизнь.