Равноценный обмен

Они замирают на развилке, как слепые котята, не знающие, куда податься. По краям высушенной южным солнцем дороги шелестят приземистые желтоватые кусты, уходя неровным ковром под тени деревьев, а поднятая лёгким ветром пыль забивается в нос. Акааши фыркает, жмурясь и поводя плечами — слишком тёплая рубашка неприятно липнет к спине под походным плащом. Бокуто всматривается в торчащий из буйных сорняков указатель так, словно названия городов и сёл действительно могут помочь ему найти верную дорогу. Будто он выстроил их маршрут вплоть до перечисления попадающихся им на пути населённых пунктов. Акааши знает, что это не так, и идут они, можно сказать, на ощупь. Он, на самом деле, всё ещё не знает, куда, собственно, они идут. — Тишвейл, — внезапно произносит Бокуто благоговейным шёпотом, будто имя божества, и поворачивается к Акааши с чем-то непонятным в блестящих глазах. Словно одно это слово должно было сказать Кейджи очень многое. Оно ему ничего не говорит. Поэтому Акааши только пожимает плечами и кивает, соглашаясь с выбранным Бокуто направлением. Не то чтобы ему было дело до того, мимо какого именно незнакомого города они пройдут. У Котаро в глазах плещется что-то странное — раскалённое золото переливается в солнечном свету волнением моря перед штормом, каким-то тягучим, вязким предвкушением. Под всем этим блеском, где-то на самом дне, в развороте напряжённых плеч и в дерганной походке, Акааши замечает боязливую, неуверенную грусть, что вспыхивает в груди ответной тревогой. Они идут по широкому тракту привычным строем — широкая спина Бокуто впереди, Акааши, нервно оглядывающийся по сторонам, — сзади. По пути им попадается лишь одна запряженная измученной лошадью повозка, гружёная овощами, и одинокая женщина с полной грибов корзинкой, завернутая в полупрозрачный шарф по самые глаза. Котаро проходит мимо с таким рвением, будто за ним кто-то гонится, его шаг постепенно становится всё быстрее и дёрганей, и пусть Акааши не очень хочется жаловаться, но он едва за ним поспевает. На ещё одной развилке с торчащим в центре запылённым указателем Бокуто сворачивает направо, в сторону от широкой, истоптанной лошадиными копытами и людскими следами дороги, ведущей к торчащим над деревьями каменным башням Тишвейла, и уверенно направляется к низкому хребту холмов с отчётливым разломом перешейка. Во время короткого отдыха на обочине дороги, в укрытии прохладной лесной тени Акааши тревожно всматривается в почти зехлёбывающегося водой Бокуто и всё никак не решается спросить. Ему кажется, что даже если он правда что-то у Котаро спросит, тот не сможет ему ответить — до того сосредоченным выглядит его обычно расслабленное лицо. И без того выступающие широкие скулы проступают напряжёнными желваками, брови сведены к переносице, а трепещущая на взмокшей от ходьбы шее вена выделяется особенно чётко. С таким лицом люди обычно идут на эшафот. Акааши знает. Он видел. Вырезанный в холме проход продувается порывистым ветром, что задирает плащ Кейджи почти до макушки и ерошит и без того непричёсанные волосы. Косые стены холмов расходятся в стороны пологими каменистыми насыпями, из которых кое-где торчат кривые стволы деревьев и пожухлая от солнца трава. Пустая пыльная дорога выводит их к раскинувшейся по ту сторону холмов крошечной деревне, уходящей вдаль зеленью полей. Бокуто замирает возле черты, где каменистая дорога плавно переходит в более мягкую песочную желтизну. Раскиданные вдали друг от друга крепкие дома неохотно отгораживаются от соседей частоколом невысоких заборов, а из нескольких труб поднимается в воздух блёклый сизый дым. Желтушные тропинки размазываются между участками песочной пылью, встречая безлюдным шелестом ветра в плодовых деревьях. Виднеющиеся то тут, то там жители занимаются своими привычными делами. — Бокуто-сан, — Акааши встаёт рядом, отрывая взгляд от бесцельного созерцания какого-то мужчины, полющего грядки около дома, переводит его на Котаро. И, кажется, давится вдохом. Последний раз он видел Бокуто таким очень давно, когда они ещё плохо знали друг друга, а Акааши и вовсе пытался найти в чужих действиях скрытый злой умысел. Тогда, сидя за липким от еды столом в какой-то безымянной таверне, Котаро горбил спину, дёргал нитки на рукавах рубашки и всматривался в вырезанные ножом на дереве бранные надписи невидящим взглядом. Он был расколотой керамической шкатулкой, из которой варварски вытащили все драгоценности, а после неумело склеили обратно, пытаясь привести всё в первоначальный нетронутый вид. Трещины выступали неровными буграми, торчали в стороны неподходящие друг к другу осколки, а из прорех вытекал на стол едко пахнущий липкий клей. Котаро тогда использовал его чтобы строить вокруг себя неприступные стены. Бокуто поворачивает к нему голову, будто голос Акааши добрался до него только сейчас, и в слезящихся глазах у него — отчаяние. «Нет, — думает Кейджи, — в тот раз всё было совершенно иначе». В тот раз Бокуто был уже разграбленный, уже склеенный — пусть и неровно — но он был целым, пусть и пока что пустым. Сейчас же Котаро выглядит так, словно его заново наполненную шкатулку решили разбить ещё раз. До столкновения с землёй осталось мгновение, но он завис во времени и пространстве, напряжённый и знающий, что его ожидает, всматривающийся в Акааши так, будто чужое нахмуренное в волнении лицо — это единственное, что удерживает его от нервного срыва. — Пойдём, — говорит Бокуто, отворачиваясь в сторону лежащей перед ними деревни, и голос его звучит как битое стекло. Неровные края мелких осколков врезаются Акааши в горло, застревая, когда он пытается сказать что-то Котаро в ответ, но замолкает, так и не произнеся ни слова. По широкой жёлтой дороге они идут тоже молча, без привычных комментариев Бокуто касательно архитектуры зданий или историй из жизни, обдуваемые тёплым порывистым ветром, что приносит с собой запах скошенной травы и сухости. Широкие одноэтажные дома встречают их открытыми окнами, через которые наружу высовываются разноцветные занавески, пёстрыми цветниками возле крылец, разбросанными на лестницах игрушками, заинтересованными взглядами местных жителей. В один момент Акааши даже кажется, что мужчина, затягивающий на разболтавшемся заборе верёвку, их узнаёт. У него, однако, не выдаётся лишней минуты на размышления об этом, потому что Котаро упрямо ведёт его вперёд, шагая до того быстро, что ещё чуть-чуть — и перейдёт на бег. Останавливается Бокуто только спустя несколько пройденных мимо домов, два поворота и парочку сорванных лёгких. Он дышит так, будто бежал от преследующих его разбойников или стражи, будто на самом деле задыхается, а не дышит вовсе. Грудь вместе с плечами вздымается тяжело и рвано, взмокшие волосы сбились ветром назад, а пыль оседает на лбу и шее грязно-жёлтой плёнкой. Акааши хочет о стольком его спросить: например, «что это за деревня», или «чей это дом», или «что случилось, что у вас такой безумный взгляд». Акааши хочет сказать ему: «Мне больно, когда вы такой. Пожалуйста, позвольте мне вам помочь», — но язык липнет к нёбу, а в лёгких от неожиданно быстрого шага горит огнём. Акааши не знает, как Бокуто можно помочь. Магия отзывается на его волнение лёгкими мурашками по всему телу, напоминая о себе, заставляя пресечь все вопросы на этапе мыслей. Дом перед ними не выглядит нежилым: закрытые дверь и окна, через которые можно разглядеть внутреннее убранство, узкая полоса садика между передней стеной и калиткой пестрит мелкими голубыми и жёлтыми цветами и не кажется заброшенной — но что-то в нём выдаёт, что здесь никого нет. Может быть, просто спрессованное ощущение пустоты. Бокуто внезапно поднимает руку и кладёт растопыренную ладонь на тяжело вздымающуюся грудь, закрывает глаза, слегка вскидывая голову к верху, и делает глубокий вздох, пытаясь выровнять дыхание. Ещё один. И ещё. Воздух на выдохе звучит как отчаяние, вырывается из него с едва слышным свистом, что тонет в шелесте ветра и шуме отдалённой деревенской жизни. Акааши всматривается в чужое расслабленное лицо так, будто может найти в нём ответы на вопросы, которые ещё не задал и не задаст никогда. На покусанных губах появляется тонкая улыбка, вкупе с нахмуренными бровями лепящая на лице Котаро болезненную гримасу. Бокуто выдыхает ртом — длинно и шумно — открывая глаза. Бросает на Акааши непонятный, неправильно спокойный взгляд, улыбаясь уголком губ, и тянет к его запястью тёплые пальцы. Кейджи заставляет себя не вздрогнуть, когда чужая ладонь оборачивается вокруг его руки, и смотрит на Котаро с беспокойством, пытаясь взглядом передать все те мысли и чувства, что испытывает в данный момент. Ему непонятно и немного страшно. Он волнуется за Бокуто так сильно, что сердце сворачивается в груди в маленький, болезненно трепыхающийся комок, едва-едва умудряющийся как-то поддерживать в его теле жизнь. Котаро смотрит пристально и долго, молчаливо кусая ранки на нижней губе, и его глаза кажутся в солнечной тени желтушной дорожной пылью. Глупый, маленький комок в груди у Акааши почти не справляется. Бокуто тянет его ко входной двери легко, почти ненавязчиво, открывая бурую калитку и проходя по слегка заросшей травой дорожке на уютное деревянное крыльцо. Он не стучится, просто дёргая ручку вниз, и толкает дверь вперёд, напрягшись всем телом. Внутри пахнет сухим деревом, теплом и пылью, что золотится в воздухе в проникающих сквозь окна и распахнутую дверь солнечных лучах. Неровные длинные тени ложатся в проходе силуэтами двух застывших парней, пересекая собой стыки половиц. Бокуто вцепляется в запястье Акааши почти до боли. Напряжённая глухая тишина виснет в плотном воздухе вместе с золотой пылью, окутывает их странно знакомым ощущением одиночества — будто во всём мире остались только они вдвоём, посреди наполненного отдалёнными звуками пространства пустого дома. Тишина трескается вместе с запущенным заново временем, вместе со звоном разбившейся таки об пол керамической шкатулки. — Акааши, — шепчет Бокуто сорванно, на выдохе, и Кейджи в ужасе распахивает глаза, едва успевая повернуться, чтобы увидеть чужое сморщенное лицо, прежде чем Котаро обнимает его, вцепляясь пальцами в плечи и утыкаясь лбом в шею. Бокуто выше и больше, и Акааши чувствует его тело всем собой, каждой чёртовой клеточкой своего наполненного испуганной магией тела. Его влажное рваное дыхание на своей шее, сильные пальцы на плечах, запах пота и пыли на его рубашке, в которую Кейджи невольно утыкается носом. Всего этого для его глупого перегруженного эмоциями сердца оказывается так много, что на секунду ему кажется, что оно совсем перестаёт биться. Просто застывает в груди неподвижным, беспомощным куском мышц. Но стук отдаётся в ушах, преследуемый искрящейся во всём теле магией, и это почти похоже на облегчение. Бокуто обнимает его, шумно и мокро плача ему в шею, и Кейджи совершенно не знает, что ему делать. Он просто стоит на месте, в кольце чужих рук, испуганный и удивлённый, с болезненно бьющимся сердцем в груди, которое изо всех своих маленьких сил просит как-то Котаро утешить, успокоить и поддержать. С Акааши никогда такого не случалось. Никто никогда не утешал его, когда ему было плохо. Он просто плакал, если было совсем невмоготу терпеть, забившись в самый тёмный угол чужого дома, будто пытаясь раствориться в той безликой темноте, глотая слёзы и упиваясь своей бесполезностью, слабостью и трусостью в одиночестве. Но с Бокуто так нельзя. Он не хочет оставлять его одного со всей этой болью, причина которой Акааши пока ещё не известна — Котаро ведь расскажет ему, не может не. Кейджи хочет ему помочь, просто потому что помнит, насколько разрушительно бывает рыдать в одиночестве. Только поэтому и ещё немного потому, что тепло чужого тела отзывается у него внутри ответным мягким теплом, он обнимает Бокуто в ответ, смыкая ладони на чужой пояснице, выдыхая в пыльный ворот рубашки и прикрывая глаза. Сердце в ушах колотится оглушительно. Котаро вздрагивает, тут же прижимая Акааши к себе плотнее, будто пытается не позволить ему даже дышать. Они стоят так какое-то время, потерянные в этом мгновении и в захлестнувших Котаро эмоциях, поделенных на двоих, дышащие друг другом и золотой пылью. Бокуто отстраняется первым, потому что Акааши никогда не отпустил бы его сам, расцепляя пальцы на чужих плечах и, слегка отвернувшись, вытирает рукавом рубашки покрасневшее лицо. Ладони Кейджи, бестолковые и согретые теплом, проскальзывают по чужим бокам, безвольно повисая по обе стороны от его тела. За те несколько секунд, что Кейджи стоит в одиночестве посреди незнакомого ему дома, смотрящий на размазывающего грязь по лицу Котаро, он отчётливо чувствует, как необъяснимо пусто стало ему без чужих объятий — как мало времени нужно его нелюдимой сущности для того, чтобы привыкнуть к теплу чужого тела рядом с собой. Это пугает до дрожи, но Акааши задвигает эти мысли вглубь сознания, не позволяя волнению проступить на лице, потому что Бокуто поднимет на него мутноватый взгляд и громко шмыгает носом. Он всё ещё больше и всё ещё, если честно, немного похож на разбойника в своей одежде и с палашом у бедра, но его беспомощное лицо с широко распахнутыми блестящими глазами вызывает у Акааши невольный трепет. Котаро хочется прижать к себе крепче, спрятать от всего мира и никогда не показывать ему всего того плохого, что в нём присутствует в большинстве. — Прости, я тут, — Бокуто пространно ведёт в воздухе рукой, очерчивая вокруг себя то ли круг, то ли квадрат, то ли ещё чёрт пойми что, и давит извиняющуюся улыбку. Кейджи хочет сказать ему, что здесь не нужны извинения, что его сердце бьётся так сильно и взволнованно, что если Бокуто приложит ладонь к его груди — оно, кровящее и восторженное, выпрыгнет к нему наружу. Он хочет сказать ему, что он готов утешать его столько, сколько потребуется, и, может быть, даже чуточку дольше, если Котаро каждый раз будет прятать свои слёзы в вороте его рубашки. Что ни за что из того, что составляет Бокуто Котаро, ему никогда не нужно извиняться, потому что Акааши примет его любым. Но. Но эти мысли — то, насколько сильно расползлось в нём это чувство по отношению к Котаро, пугает его так же сильно, как и поселившееся в ладонях ощущение пустоты. Поэтому Кейджи только пожимает плечами, кивая, и говорит своё нелепое: — Всё в порядке, Бокуто-сан, — а в голове стучит эгоистичное желание узнать, что случилось, что вызвало у неунывающего Котаро такой всплеск. И ещё, быть может, снова Бокуто обнять. Котаро смотрит на него с сомнением долю секунды, а после совсем отворачивается, мягко, почти нежно проводя пальцами по дверному косяку. Мимо дома проносится вереница детей, что-то друг другу орущая и пинающая самодельный мяч, и Акааши невольно вздрагивает от проникшего в их одну на двоих полутишину постороннего звука. Смотрит на улицу, на блестящий стёклами дом напротив, на спины убегающих вдаль по дороге детей. Гряда холмов высится дальше, лысая и каменистая, едва ли скрывающая собой высокие стены Тишвейла и самые макушки деревьев. — Знаешь, Акааши, я здесь жил, — произносит Бокуто тихо, будто боится напугать скопившуюся по углам тишину, и Кейджи тут же поворачивается за его голосом. Котаро идёт вдоль обеденного стола, скользя кончиками пальцев по тонкому слою пыли, огибает отодвинутый в сторону стул, застывает возле тёмного провала печки, всматриваясь в закрытую дверь на противоположной стороне от входа. Акааши видит на его повернутом боком лице тусклую тень улыбки. Бокуто проводит пыльными пальцам сквозь растрёпанные волосы, зачесывая их назад ещё сильнее, выдыхает, тревожа кружащиеся в воздухе пылинки, смотрит на Кейджи до того печально, что отчаянное желание обнять Бокуто снова свербит у него под рёбрами, растекается исками беспокойной магии по всему телу. — Я, когда впервые попал в этот мир, такой глупый был, на самом деле, — продолжает Котаро, смеясь, и Акааши от его смеха дёргается, — ещё не понимал, что к чему и почему мои сны такие странные. Потом я встретил женщину, — Бокуто шагает в сторону, почти подходя к окну, но обрывает себя посреди движения, замирая. Акааши переводит взгляд в ту же сторону и замечает на подоконнике небольшой глиняный горшок, из которого торчат какие-то высушенные листья. Потрёпанные зелёные занавески свисают вдоль стекла уныло и тускло. — Она меня всему научила: говорить на языке континента, ориентироваться по указателям, немного шить. Рассказала о том, какие лесные растения съедобны, а какие — нет, как можно подзаработать денег на жизнь и как эту самую жизнь потом жить, — Котаро поднимает на Кейджи свои блестящие золотые глаза, смотрит так, что у Акааши внутри всё вспухает и ершится, словно напуганный зверёк, так (что совершенно нелепо и Кейджи не собирается даже на мгновение позволять себе об этом подумать), будто вся его жизнь — в Акааши. Бокуто больше ничего ему не говорит, только смотрит по сторонам разбитым, порезанным взглядом, цепляясь за грани запылённой мебели, за стыки меж половиц, за брошенные куски своей памяти. Высокие — выше, чем во всех тавернах, где они останавливались — потолки визуально делают Котаро меньше, солнечные полосы высвечивают его лицо в мягкую охру, сглаживая следы синяков под глазами, прочерчивая тени в ранках на губах и зажигая глаза изнутри. Котаро кажется вдруг таким безбожно маленьким в этом некогда родном ему пустом пространстве, что Акааши давится воздухом, почти задыхаясь от затопивших голову мыслей. Для него внезапно становится откровением то, что у Бокуто в этом мире тоже была какая-то своя жизнь. Что его прошлое не ограничивается далёким — недостижимым — безликим Токио, матерью и Куроо. Что до встречи с Акааши Котаро устраивал свои будни и в этой реальности тоже. Это кажется настолько очевидным, что Кейджи не понимает, как не понял этого раньше. Почему все рассказы Бокуто о его приключениях по южным городам звучали для него чем-то вроде выдуманных историй, выученных наизусть рассказов из дряхлой книжки — это ведь было частью его жизни. Весьма большой частью, надо сказать — настолько же значимой, как и часть истории Бокуто там. «Этот мир для него — половина жизни», — думает Акааши обречённо, ненавидя себя за слепоту, невнимательность и недогадливость, за то, что когда-то, в самом начале, позволил себе думать, что их побег через весь континент для Бокуто — прихоть любопытного странника, не более. В своём путешествии по острым граням окружающего пространства Котаро несколько раз скользит по Акааши взглядом мимолётно, почти не касаясь, обтекая его сточенные углы, будто серебрящаяся ртуть, не спотыкаясь и не цепляясь за его торчащие в разные стороны ершистые волны магии — он их не чувствует. Кейджи под этим его слепым потерянным взглядом ощущает себя ещё хуже, скукоживаясь на месте от ненависти к самому себе. Мир течёт вокруг маслянистой, переливающейся в солнечном свете плёнкой, тягучий и медленный, обволакивая в себя, будто болотные топи. В этой вязкой, душащей пустоте чужой незнакомой жизни Котаро останавливает взгляд на Акааши, делая глубокие выдох и вдох, улыбаясь ему грустно и смиренно. Будто с вышедшим из его груди воздухом Бокуто отпускает своё прошлое. Будто наконец-то прощается. Кейджи не понимает, как у него это получается. Бокуто говорит: — Пойдём? — и смотрит на Кейджи с терпким, ласкающим теплом заходящего южного солнца в глазах. Будто Акааши может ему отказать, будто у него есть силы на то, чтобы хотя бы вдохнуть. Акааши кивает ему в ответ. Желтушная деревенская дорога перетекает в узкую чернозёмно-чёрную тропу меж посевных полей, уводя их всё дальше от деревни, раскинувшей свои крепкие дома влизи Тишвейла. Бокуто идёт впереди, неестественно расслабленный и задумчивый, пиная попадающиеся под ноги комки земли и крупные камушки. Он то и дело дёргает перекинутую через плечо лямку походной сумки, проводит длинную кривую дугу по своим волосам, шее и подбородку, с каждым разом всё больше покрывая их чернушной пылью. Позади, напряжённый до предела, Акааши грызёт себя нескончаемым потоком мыслей: о женщине, что, кажется, сыграла в жизни Бокуто очень важную роль; о вязкой, тусклой пустоте покинутого дома; о Бокуто, чьи руки обнимали его так болезненно-крепко, будто иначе он мог рухнуть на месте; о том, что оба мира отняли у Котаро так много, не дав ничего взамен. Быть может, разве что, Куроо. Наглые, немного эгоистичные мысли Кейджи неловко пытаются приписать его самого в этот скромный список, но заглушаются другими, более громкими, тяжёлыми и плотными, такими чертовски привычными: «ты проклятие, а не подарок», «из-за тебя он отправился в это утомительное путешествие». «Ты подвергаешь его опасности, просто находясь рядом». Возможно, именно из-за того, что они оба настолько сильно погружаются в свои мысли, никто из них не замечает движущейся в их сторону делегации, пока они буквально не сталкиваются с ней нос к носу на узком деревянном мосту через быструю голубоватую речушку. Лошадиные подковы стучат по толстым балкам, окружённые грохотом доспехов, и Акааши поднимает взгляд от пыли под своими ногами как раз в тот момент, когда делегация останавливается. Бокуто перед ним замирает тоже, вынуждая Кейджи почти врезаться в его спину. Скользя взглядом по напряжённым лицам вооружённой стражи, Акааши наконец наталкивается на ответный взгляд хмурого лысого мужчины в коричневом балахоне. Золотое южное солнце кидает на его лысину овальный белый отблик, пока ветер, гуляющий среди редких деревьев, треплет полы его рясы. Внутри у Кейджи всё, кажется, застывает, превращаясь в лёд. Магия, подстёгнутая холодной паникой, сворачивается в животе спутанным комом, готовая разлететься в стороны. Она щиплется изнутри, скручиваясь вспышками спазмов, растекается по телу ледяными мурашками. Момент висит в воздухе шелестом реки где-то под ногами, фырчанием недовольных остановкой лошадей и скрипом деревянных балок. Когда пристально всматривающийся в его лицо мужчина неверяще вскидывает косматые брови, Акааши уже знает, что тот его узнал. Он успевает крикнуть Бокуто только слегка истеричное «бежим», прежде чем слышит громкое и командное «схватить их» от лысого инквизитора. Время замедляется, растянутое, будто смола, блестит поднятой в воздух пылью, трещит заряжаемым в тяжёлый арбалет болтом, шелестит палашом, что воинственно сгруппировавшийся Котаро вытягивает из-за пазухи. Впервые для того, чтобы воспользоваться им по назначению. Акааши помнит, что Бокуто не умеет сражаться, что он стащил этот меч по ошибке и потом просто не смог вернуть. Он знает, что если Бокуто останется на месте, разделяющий Кейджи с жаждущими его смерти стражниками и инквизитором, он умрёт быстрее, чем поймёт, как им пользоваться. Заклинание, что Акааши запускает в медлительно спускающегося с лошади инквизитора, разлетается в стороны серебристыми искрами, разбитое о защитный купол — Кейджи до сих пор не знает, что использует Церковь, чтобы так блокировать магию. Лысый мужчина ухмыляется ему издевательски. Арбалетный болт свистит мимо, цепляя Котаро за рукав рубашки и исчезая в шебуршащейся позади воде. Когда два вооружённых широкими мечами стражника сдвигаются в их сторону, скрипя деревянными балками моста, Акааши немного спонтанно швыряет в заряжающего второй болт арбалетчика спрессованной воздушной волной, заставляя того с грохотом отлететь на несколько метров, и хватает двинувшегося было вперёд Бокуто за руку. Они прыгают в реку почти одновременно, перемахнув через низкие верёвочные перила, преследуемые громким криком инквизитора, грохотом дерева, металла и шорохом смыкающейся над головами воды. За мгновение до того, как холодная муть реки поглощает их, унося в сторону, Акааши успевает понадеяться на то, что Бокуто умеет плавать. Течение оказывается сильнее, чем выглядело с высоты моста, оно утягивает их за собой, криво поворачивая за стволы деревьев, что загораживают собой отдаляющийся мост. Река протаскивает парней собой по всем своим изгибам, цепляется за ноги плетьями водорослей, пока не бросает на мель на очередном повороте, расщепившись пополам упавшей в воду корягой. Акааши врезается в её широкую часть грудью, болезненно выпустив из лёгких воздух, пока Бокуто повисает уставшей мокрой тушкой на самом конце. У него закрыты глаза, волосы облепили голову наподобие металлического шлема, блестящие в солнечных лучах. Вода вокруг его торса едва заметно омывается красным. Ужас охватывает Акааши начиная с желудка, прокатывается ледяной волной вверх, оседает крупной дрожью в плечах. Кейджи цепляется за Бокуто свободной рукой, почти не дыша, спотыкаясь об облепившие лодыжки водоросли. Песок проседает под ступнями, илистый и вязкий, мешая подобраться к Котаро ближе, шершавое коряжное дерево проскальзывает по ладони влажной тиной. — Бокуто-сан, — шепчет Акааши, пытаясь перекричать шум крови в ушах, пытаясь заставить свои лёгкие дышать. Котаро поднимает опущенную было на корягу голову, улыбается слабо, тепло мёда в его глазах отливает в солнечном свете смолянистым спокойствием. Цепляющаяся за тонкую часть упавшего дерева рука напрягается, Бокуто двигается ближе к берегу — ближе к Акааши — болезненно морщась лицом. Вода вокруг него растекается новыми оттенками красного, клубится вокруг запахами тины и ржавчины. — Всё в порядке, Акааши, — говорит он устало, тяжело дыша, пока пробирается вслед за путанно пятящимся Кейджи к берегу, перецепляясь руками по неровной поверхности коряги. Падает на пропесоченный берег, заросший мелкой осокой, раскинувшись на животе. И отрубается. Мокрая ткань на его спине пропитывается кровью ещё сильнее, теперь, когда вода не уносит цвет за собой, и Акааши кидается к Бокуто почти неосознанно, почти отчаянно, задирая порванную рубашку до лопаток, и в ужасе смотрит на длинный порез, тянущийся от левого бока вверх до позвоночника. Переборов подступившую к горлу панику и взяв под контроль разбушевавшуюся внутри магию, что уже успела оставить рваные следы на окружающих их деревьях, Акааши понимает, что рана не настолько серьёзна, как казалась на первый взгляд: не настолько глубокая, чтобы зацепила внутренние органы или кости, скорее — действительно неудобный порез. Растревоженные магическим всплеском птицы шебуршатся где-то в кронах, ветер забирается под насквозь промокшую одежду, касается морозными мурашками кожи, хотя Кейджи не обращает на всё это внимания, закрывает глаза, сосредотачиваясь внутри себя, вспоминая, чему его когда-то учила наставница. Целительные заклинания всегда давались ему хуже всех — в них было слишком много абстрактного желания помочь, которое Акааши никогда не мог понять. В домике в Рейне он лечил разве что раненых диких животных, маленьких и слабых, таких, к которым легко было испытывать сострадание. Лечить людей он так и не смог. Даже когда ему самому требовалась помощь, магия текла неохотно, вяло, знающая, что это неискренне, без желания — лишь нужда. Сейчас же, подгоняемая остывшей паникой и волнением, она получается у Кейджи легко, теплится на кончиках пальцев согревающим солнечным касанием, мягкой терпкой нежностью, когда Акааши проводит ладонью над раной Бокуто, вытягивая из неё остатки тины и песка, останавливая льющуюся кровь. Магия заботится о Котаро так просто, будто только для этого и появилась, будто только ради этого момента Акааши вообще терпел долгие муторные уроки наставницы по целительным заклинаниям. Быть может, это действительно так.