Равноценный обмен

В Рейне пахнет дымом и палёным мясом — противно и сладко, пепел кружит в воздухе, будто крохотные снежинки, мешается с покрывающим всё вокруг снегом. Висящий над городом дым кажется похожим на плотные облака, клубящийся и будто живой. Обугленные срубы домов, от которых остались лишь чернушные каркасы, торчат над тем, что раньше было городом, словно оставленные знаменья посреди поля брани. Они сжигают трупы уже третий день. Дома тоже. Всё, что попадается под руку. Шатаются по улицам в своих коричневых балахонах, будто неприкаянные души, будто посланные кем-то жнецы. Нервно выглядывая из окна каждые несколько часов, Акааши всё опаснее откладывает время выхода. Дом его наставницы — его дом — стоит в отдалении, поэтому посланные инквизицией люди ещё не успели до него добраться, но Кейджи видит, как медленно, но верно линия выжженной полосы города приближается к нему. Быть может, у него осталось и вовсе меньше часа. Ему нужно уходить сейчас. Пока они не нашли его, пока они не поняли, что среди вымершей пустыни ещё остался кто-то живой. Акааши собирает в сумку самое необходимое: флягу, швейные принадлежности, маленький походный котелок, в котором они с наставницей раньше кипятили воду, запасную рубашку, все оставшиеся в доме деньги и покоцанный ножик. Он не решается брать с собой зелья или манускрипты: если кто-то решит обыскать его и найдёт их, его мгновенно сошлют на костёр. Плотный походный плащ колет шею в месте давнишнего шрама шерстяной подкладкой, шнурки на ботинках всё никак не хотят завязываться. Кейджи спотыкается о скамейку, пока идёт к выходу — и это уже не похоже на неудачное совпадение. Он натыкается на них, задумчиво стоящих в паре метров от дома с факелами в руках, как только открывает дверь. Глупый, глупый, даже не выглянул в окно перед выходом, так сильно пытался успеть. Двое инквизиторов замечают его тоже, удивление пепельным мороком проступает на их лицах. Тот, что постарше, низенький дедок с длинной седой бородой, реагирует первым, щуря свои крохотные глаза. Факел в его руках отбрасывает в полумрак вечера длинные рыжие полосы, расчерчивая воздух своим жаром, делает чужое лицо похожим на уродливую восковую маску, что застыла в выражении пугающего понимания. Сопоставить факты не трудно, Кейджи знает, особенно для такого опытного служителя Церкви, так что на руку ему сейчас играет только то, что он молод и полон сил, а также то, что он знает лежащие за спиной леса, как свои пять пальцев. Акааши срывается с места так быстро, что подошвы ботинок проскальзывают по наледи перед крыльцом, едва не роняя его лицом в землю, бежит в сторону деревьев, надеясь оторваться в их спасительной тени. Сзади раздаётся громкий скрипучий крик, больше всего похожий на стон умирающей вороны, кто-то, кажется, несётся за Акааши следом, треща поломанными ветками. Должно быть, тот второй инквизитор. Лес встречает его шумом ветра в голых верхушках, ластится ковром снега, раздвигает для него свои густые буреломы. Будто всё понимает. Акааши бежит так долго, что всё его тело горит от перенапряжения, ноги почти не держат, а воздух в лёгких тлеет торфяными ошмётками. Родной лес в подступающей темноте кажется ещё мрачнее из-за свербящего чувства преследования, хотя Акааши почти уверен, что тот мужчина от него отстал, запутавшись в поваленных деревьях и кустах. Кейджи врезается в ближайшее дерево, ища у него опоры, безрезультатно пытается отдышаться, не выхаркнув по пути свои лёгкие. Единственное, о чём он думает в этот момент — зелья надо было взять. Его уже увидели, и шансов на то, что Акааши удастся избежать участи затравленной добычи в период охоты, ничтожно мало. Они знают, как он выглядит, знают, куда он побежал. Они знают, что он ничего не может им сделать. Свой портрет он встречает впервые неделю спустя, когда прогуливается по битком забитому базару в Сторце, пытаясь выторговать у массивной сердитой женщины вяленое мясо. Городская площадь, на которой раскинулись торговые палатки, кишит детьми, стариками и бедняками, гремит десятками разномастных голосов и пахнет всем чем только можно. Желтоватый тростниковый пергамент попадается ему на глаза совершенно случайно, неприметный на фоне серого камня ближайшего здания. Акааши даже на несколько секунд выпадает из спора, катастрофически теряя позиции, но это уже не имеет значения. Со стороны криво наклеенной на стену бумажки на Кейджи смотрит его же собственное лицо: мрачное, графитовое, с чёрными вырезами глаз и растрёпанными чёрными волосами. Кто-то запомнил его настолько точно, что тощие скулы нарисованного человека кажутся ему его собственными, впиваются в кожу изнутри неровными гранями костей. Акааши уходит с базара так быстро, как только может, страх быть узнанным клокочет в нём трясущейся, вспыхивающей искрами магией, обрывает его дыхание в скулящий свист. Набитая вещами и едой сумка болтается за спиной мешающим грузом, стучит по лопаткам железом полной фляги. Магия сжимается в нём всё сильнее с каждым шагом, сдавливаемая со всех сторон паникой, готовая выпустить во все эти стороны шипы, готовая защищаться. Кейджи бежит по узким улицам Сторца, задевая плечами случайных прохожих, а в голове крутятся только последние слова его наставницы. Заклинание, которого он никогда не хотел знать. Заклинание, которое он не хочет помнить. Но его слова жгутся изнутри черепа, будто желают быть произнесёнными, будто хотят, чтобы весь мир сгорел вместе с ними дотла. Ветер вокруг пахнет снежной пылью, холодом и камнем, лошадиным навозом и сухими сосновыми иголками. Акааши выбегает из города с почти останавливающимся сердцем, со словами, что теплятся на языке разгорающимся пожаром. Его магия, почти послушная, почти затихшая, жмётся в животе холодным дыханием, разносит по телу неприятные морозные искры. Кейджи сворачивает с широкого тракта, ведущего в соседний город на тощую просёлочную дорожку, занесённую снегом, и думает о том, что больше никогда не будет заходить в город. Утопая по лодыжки в снегу, думает о том, что в скором времени инквизиторские объявления о розыске с его лицом окажутся в каждом северном городе. А после и в южных. Инквизиция подключит все свои связи, задействует наёмников и стражу, подкупит власти, но обязательно выследит колдуна, что, по их мнению, уничтожил целый город. Акааши успевает опередить послов инквизиции в Шаре, в который заходит, чтобы купить новую рубашку взамен той, что порвалась, пока он перебирался через острые скалы на юге Кардонского Леса. Кейджи скрывается в его протянутой на огромные расстояния глуши долгие несколько недель, прежде чем натыкается на узкий скалистый перевал. Он сдирает об него ладони и запястья, цепляется рубашкой за неровные выступы и несколько раз почти срывается вслед за мелкой каменной крошкой вниз. Густые хвойные заросли по ту сторону скал тянутся к тощему зеркалу прозрачного неба голыми палками охристых стволов, хрустят сухими иголками под ногами. Снег здесь лежит проплешинами, едва достигающий земли, путающийся в раскидистых лапах сосен где-то далеко вверху. Акааши бредёт по нему слепо и почти благоговейно, дышит чистым холодным воздухом, что пахнет хвоей и морозит тело, когда он переодевается в запасную рубашку. Магия теплится в груди свободно и тихо, мягкая, как мех, и шуршащая, словно океан. Кейджи бродит среди поваленных стволов, среди переплетений кустистых веток и неловко прикидывает в голове возможность остаться в этом лесу навсегда. Эти мысли, глупые и нелепые, отметаются почти сразу, остаются терпким невыдавшимся шансом где-то глубоко внутри, колятся оттуда почти незаметно. Стайка шумных лесных духов выводит Акааши к более-менее людной тропе, ведущей к ближайшей деревне, искрит в предрассветных сумерках голубоватым призрачным светом. Они просят у него об одолжении. Помощь в обмен на помощь. Вполне справедливо. Поэтому, вернувшись из города обратно под ставшие удивительно родными тихие тени соснового бора, Кейджи следует за духами глубже в лес, не боясь заблудиться — быть может, чужие потерянные души узнают в нём что-то похожее, кто знает. Они выводят его к широкому руслу реки, что виляет в сторону в отдаленье как-то неуклюже, неловко, почти некрасиво. Мигают в заливающем воду солнечном свете будто бы вопросительно. Акааши сносит завалившую первозданное русло плотину с какой-то глухой, трескучей злостью. Разрезает сцепляющие балки илистые верёвки, магией разламывает раздувшиеся от воды брёвна. А после стоит на берегу, смотрит на то, как поблёскивает отражённое небо в свободно текущей воде, и дышит. Сыростью, холодом и свободой. Так, будто пытается надышаться на всю оставшуюся жизнь. Он ввязывается в потасовку со стражей у перевала Беллвуда, когда пытается перейти через границу между конфликтующими княжествами. Горы расползаются от него в стороны, будто массивные плечи великана, слепо тычутся в снежные тучи обнажёнными пиками вершин. Стража стоит по обе стороны вылепленной из тёмного камня башни, вооружённая алебардами и закованная в жёсткие лакированные доспехи. «В них должно быть невозможно холодно стоять», — думает Акааши мимоходом, пока движется вслед за какой-то повозкой по узкой каменистой дороге и оглядывается по сторонам, стараясь не показывать своей нервозности. Он уже почти отвык от такого количества людей, передвигаясь по лесам и пустынным дорогам, изредка заглядывая в отдалённые крохотные деревни. Здесь же слишком шумно, холодно и тесно. Колючий ветер протягивается через узкую трещину перевала, засасывается в высокую арку чёрной башни, морозит взмокшую под шерстяным воротником шею. Угрюмые стражники смотрят на всех недоверчиво, подозрительно, будто каждый из проходящих через перевал мечтает захватить власть в соседнем княжестве, будто каждый из них несёт в себе смертельную угрозу. Как ни странно, эту самую угрозу в Акааши замечают не они. Какая-то крохотная, завёрнутая в аляпистую шаль женщина тычет в него пальцем прямо на выходе из-под арки, испуганно распахивает блёклые, водянистые глаза. В её дрожащем голосе столько непонятно откуда взявшейся громкости, что на женский крик оборачиваются почти все: мужчины, женщины, дети. Стражники. Она орёт что-то о магии, что-то об инквизиции. Что-то о чуме. Акааши не особо её слушает, убегая от спохватившейся стражи через испуганно расступающийся перед ним людской коридор. Горный склон уходит вниз витиеватым серпантином, вьётся тонкой змеиной лентой вплоть до самого подножья. Каменные перила следуют за дорогой, невысокие и покрытые скользкой ледяной коркой, и Акааши, пытающийся перемахнуть через первый их виток с разбега, падает лицом в землю, поскользнувшись. Кейджи тратит почти всю свою магию только на то, чтобы просто уйти от десятка вооружённых солдат, следующих за ним почти до подножья склона. Он ловит арбалетные болты плечом и бедром, пока перелезает через очередной каменный забор, запыхавшийся и обессиленный. Магия клокочет внутри безумно и дико, раскрученная страхом до предела, искрится в руках нескончаемым пожаром, вытягивает из него всё до капли. Шепчет на ухо запретные слова. Акааши удаётся уйти от погони лишь потому, что среди них не оказывается церковников, и он просто отталкивает тяжёлых стражников назад порывистыми потоками воздуха, путает землю у них под ногами. Люди всё также расступаются перед ним, их глаза горят отчаянным, животным страхом, с разных сторон до Акааши сквозь шум в ушах доносятся молитвы. Будто они могли бы им помочь, если бы Кейджи действительно хотел на кого-то напасть. Он бежит по голой, открытой местности горной долины очень долго, отлично заметный с высоты башни, сбивает в кровь ступни и обдирает колени и локти, когда спотыкается на ровном месте из-за усталости и одышки, а после лежит, распластавшись по холодной земле, не в силах подняться. Под ним плавится от магии снежный наст, пропитывается текущей из ран кровью, бледное высокое небо, похожее на дно глубокой тарелки, расщепляется перед глазами разноцветными бликами. За ним больше никто не гонится, но Кейджи всё никак не может заставить себя дышать. Тело не поддаётся, тяжёлое и холодное, будто мраморная статуя, будто созданная кем-то другим неживая скульптура. Ветер свистит в ушах, кружит голову, когда Кейджи таки удаётся подняться, дрожа конечностями от пронизывающего холода. Он не помнит, как добирается до ближайшей деревни, не помнит, как бездомной псиной стучится в чью-то дверь, абсолютно ни на что не рассчитывая — мысли текут в голове лениво, далёкие и непонятные, мерцают, будто звёзды на недосягаемом небосводе. Акааши помнит лишь чужое удивлённое лицо в обрамлении каштановых волос, мягкий золотистый свет очага и тепло натопленной комнаты, когда его не понятно почему впускают внутрь. Кейджи лежит в чужом доме почти неделю, едва способный воспринимать происходящее вокруг из-за болезненного жара и усталости, но после, уходя, обещает странной, не задающей никаких вопросов девушке себя беречь. Это знакомство отдаётся в нём чем-то осколочным, чем-то, похожим на необъяснимое совпадение, будто где-то в другой реальности он мог эту девушку знать. Акааши запоминает чужое имя — Широфуку — и надеется, что не растратил этой встречей всю свою жалкую удачу. Она, непостоянная и капризная, будто услышавшая его мысли, от него отворачивается, подбрасывая на порог таверны, в которой Акааши решил согреться, неприятную встречу с давним знакомым. Сначала он видит своё лицо, смотрящее на него с кривоватого объявления на стене. Нарисованный двойник надменно, высокомерно улыбается — Акааши так не умеет — чёрные пятна глаз кажутся под сдвинутыми бровями угольной тенью. Кейджи чувствует, как коптятся на нём чужие взгляды, собираются со всех уголков помещения, слышит, как затихают разговоры и замедляется в ожидании встревоженный воздух. Единственное, что думает Акааши в этот момент — это яркое, белоснежно-острое «бежать» в самом центре всего своего существа. Должно быть, так чувствуют себя полевые мыши под взором летящего в их стороны ястреба. Затем он замечает седую бороду и коричневый балахон через засаленное окно у входа. Удача смотрит на Акааши из-за плеча одним прищуренным глазом. Лукаво подмигивает, насылая на него старого ищейку-инквизитора и агрессивно настроенную стражу. Она шепчет его магии что-то о спокойствии, будто имеет на это право, и просит довериться ей ещё раз. Просит бежать наверх и прятаться, потому что выбраться наружу ему не удастся. Кейджи ведь знал, что не стоило заходить в город. Удача, эта странная, непонятная дрянь, тянет к нему свои позолоченные руки, смотрит глазами цвета мёда и на выдохе, мягко и почти ласково выдыхает его имя. Так, как никто никогда этого не делал прежде. Тянет его глупой улыбкой, тянет бездумным «просто захотелось», тянет его обещанием. И уставший, вымотанный скитаниями и погоней Акааши смотрит в кажущиеся солнцем глаза Бокуто Котаро и, прислушавшись к затихшему в голове шуму, им верит.