Равноценный обмен

— Бокуто-сан, — Акааши произносит это тихо, и за гоготом пьяных мужиков в углу крохотной деревенской таверны его голос не должен был бы услышать никто — даже его собственная кружка чая, если бы она умела слышать — но Бокуто каким-то образом его слышит, вопросительно выгибая брови, — вы сегодня тише, чем обычно, — пальцы мёрзнут, и Кейджи плотнее стискивает ими горячую кружку, горбясь на неудобном стуле. Он молчит о том, что Котаро сам не свой вот уже несколько дней. Они и в эту то деревню зашли лишь потому, что Бокуто не захотел оставаться на ночь на улице. Что не имеет совершенно никакого смысла, ведь его ночью, на самом деле, здесь не будет. — А, я, — Бокуто хмурится, опуская взгляд в стол, поддевает ногтем облупившийся край мутного лака, нервно кусает губу, — да, день сегодня тяжёлый, — чужие плечи невесомо поднимаются и опускаются. Котаро горбит спину, устремляя на Акааши уставший взгляд из-под бровей и натягивает на лицо успокаивающую улыбку. Акааши она, если честно, совсем не успокаивает. Улыбка Бокуто кажется настолько натянутой и хрупкой, что если коснуться её пальцами — пойдёт трещинами, как древняя ваза, зацепляя за собой чужое лицо целиком. И, если она и вправду треснет, изнутри высыпется что-то серое и тусклое, похожее на пепел его сгоревшей родины. Акааши смотрит на Бокуто достаточно долго, чтобы чужая фальшивая улыбка начала отклеиваться с углов, а пальцы нервно цепляться за рукава рубашки. Котаро склоняет голову на бок, тянет губы шире, так, что щурит глаза, и произносит недоумевающее «что?». — У вас что-то случилось… там? — Кейджи знает, что не вправе задавать такой вопрос — он для Бокуто Котаро почти что никто, так, опасный балласт в чужом путешествии, тёмное пятно на утыканной разноцветными точками карте. Он всё ещё не до конца ему доверяет, если быть полностью честным, ведь чужие поступки не укладываются в привычную картину мира — но от сквозящей от Бокуто тоски его собственная внутренняя скорбь отзывается покалыванием в лёгких и солёной горечью на языке. Кейджи знает, что Бокуто Котаро вовсе не должен ему отвечать. Кто такой для него Акааши? Они познакомились всего несколько недель назад, и то в невероятно странных обстоятельствах. Бокуто может просто притвориться, что не услышал — Акааши говорит слишком тихо для переполненной таверны — и спокойно допить свой чай. Но Бокуто вновь делает что-то не поддающееся пониманию и, разумеется, отвечает. — Сегодня я был… — Котаро делает глубокий вздох, и это простое действие словно ворует весь воздух из его лёгких, — на похоронах, — чужой взгляд отлетает в сторону стены, слепой и далёкий. Пальцы судорожно цепляются за торчащие нитки на рукавах рубашки. — Моей матери. Говорит Котаро и усмехается. У Кейджи, кажется, от этого звука отказывают все внутренние органы. От той кажущейся лёгкости, с которой сказанные слова повисают в воздухе. Он не знает, что нужно говорить в таких случаях. У него никогда не было матери, а недавно не осталось вообще никого, и, тем более, ни разу в жизни не случалось ничего похожего. Нужно ли Бокуто утешение? Сочувствие? Понимание? Что ему нужно? Нужно ли ему вообще хоть что-то от Акааши, который заставил его говорить о том, о чём он, очевидно, говорить не собирался. Кружка в руках внезапно кажется обжигающе горячей, и Кейджи стискивает её ещё крепче, чтобы колющая боль вернула ему способность говорить. — Мне… «Мне жаль», — хочется сказать Акааши, но слова застревают в горле, полуискренние, полуфальшивые. У него никогда не было матери, чтобы он мог понять, что чувствует Бокуто в данный момент. Он не знает, какие у Котаро с ней были отношения: тёплые, натянутые, никакие? Быть может, они не общались друг с другом несколько лет, потому что поругались из-за ерунды, или, наоборот, говорили каждый день, неизменно находя интересные темы, вместе смеялись и вместе плакали? Чужая кривая усмешка отзывается в груди какой-то незнакомой, острой болью, будто его лёгкие пронзили ледяными иглами, что разрослись изнутри в разные стороны аляповатыми разводами. За то недолгое время, что они путешествуют по холодным северным лесам и деревням, Кейджи как-то незаметно успел привыкнуть к тому, как просто считываются эмоции с чужого лица. «Что мне сделать для вас?» — хочется спросить Акааши, но он стискивает губы до боли и, кажется, не может дышать. В шуме многолюдной таверны, сплетённом из десятков голосов, смеха, шороха одежды и всевозможных стуков, Кейджи почти слышит, как рассыпаются и возводятся заново внутри Бокуто неприступные стены. Непривычная маска на его лице на мгновение вздрагивает, ссыпаясь точно отмеренной фальшью, Котаро встряхивается всем телом, будто мокрый пёс, переводит на замершего в своей ничтожности Акааши невидящий взгляд. Ещё секунда у Бокуто уходит на фокусировку внимания на человеке перед собой, на шуме окружающего пространства. Котаро запускает пальцы в волосы на затылке и, просяще хмурясь, выдаёт беспечное: — Давай не будем об этом, ладно? — и в его голосе столько потаённой мольбы, что Акааши хочется, чтобы вместо него в этой пахнущей пивом и жареной рыбой таверне сидел пастор ненавидимой им церкви или, на худой конец, какой-нибудь религиозный жрец. Но на этом неудобном, жёстком стуле из крепкого дерева есть только преследуемый инквизицией горе-колдун Кейджи, которому Бокуто говорит: — Не хочу, чтобы горести оттуда омрачали наши с тобой дни здесь, — самым мягким и болезненным тоном из всех, что Акааши у него слышал. Улыбается тонко и искренне, склоняя голову набок. И в этом человеке Кейджи до сих пор пытается найти злые умыслы? Как нелепо. Акааши старается улыбнуться ему в ответ так, как умеет — узко и мелко, будто эмоции даются ему с трудом. Но Бокуто, кажется, этого хватает, чтобы достроить свои стены. Он залпом выпивает остатки своего чая и подзывает хозяина таверны, чтобы заказать ещё. Кейджи просит принести им настойки шиповника, которой славятся эти места, и, краем глаза замечая благодарность в чужих глазах, думает, что сделал всё правильно. — Это случилось не сразу, знаешь, — говорит Котаро позже вечером, полусидя на узком деревянном подоконнике и смотря затуманенным настойкой взглядом в темноту окна. Его тёплое дыхание оставляет на холодном стекле белёсые мутные пятна. Акааши отрывается от зашивания прорехи на своей рубашке и поднимает на Бокуто недоумённый взгляд. Парящий в воздухе магический огонёк вздрагивает, уплывая вверх, освещая крохотную комнату бледным желтоватым светом. — Несколько месяцев, чуть меньше года. Мы даже не думали, что всё может закончиться так быстро, — его голос отскакивает от холода окна глуховатым эхо, приглушённым вкрадчивым шёпотом, и Акааши приходится подвинуться на кровати ближе, чтобы лучше его слышать. Бокуто не обращает на него внимания, словно говорит сам с собой. — Она жаловалась на головные боли и усталость, и я просил её работать чуть меньше. Я говорил, что у неё ещё столько времени для того, чтобы съездить в Китай, и нет необходимости так убиваться. Кейджи не очень понимает, о чём Котаро говорит — кажется, о своей матери — но не смеет произнести ни слова. Он чувствует себя в этой комнате лишним. Будто случайно застал человека за исповедью, а потом просто решил остаться, чтобы дослушать её до конца. Будто имеет на это какое-то право. — На самом деле, — выдыхает Бокуто тихо и роняет на Кейджи осторожный, потерянный взгляд. Смотрит в его сторону так долго, словно пытается прочесть на его лице молчаливый ответ, прочесть роящиеся у Акааши в голове неспокойные мысли, — никакого времени у неё не было, — он смотрит устало, смотрит спокойно. Смотрит глазами человека, который очень долго бежал и, упав, обессиленный, на землю, наконец-то смог нормально вздохнуть. Глаза в дрожащем магическом свете кажутся цвета холодного зимнего солнца, что не может согреть, как бы ни пыталось. — Люди умирают так по-разному, ты знаешь? Кому адресован этот вопрос? Должен ли Кейджи на него ответить? Хочет ли Бокуто действительно услышать от него хоть что-то или он просто пытается заполнить повисшую между ними тишину? Пытается заглушить свои мысли. Котаро обрисовывает взглядом его нахмуренное лицо, обводит зигзагом стиснутые на швейных принадлежностях пальцы, закрывает глаза, откидывая голову к запотевшему окну. Акааши знает, как ответить на его вопрос, но не хочет разрывать натянутую в воздухе искренность своей горькой шершавой правдой. Он даже не уверен, что сможет протолкнуть слова через застрявший в горле колючий комок. — Ты знаешь, — Бокуто кивает в ответ на его молчание, дёрганно растягивая губы в тонкой улыбке. Пальцы проскальзывают сквозь серебрящиеся под магическим светом волосы, скатываются на расслабленную шею. Он выглядит уставшим и замученным, но отчего-то таким спокойным, будто, высказав свои мысли вслух, он снял с себя какой-то тяжёлый груз. Будто ему от молчаливого взгляда Акааши стало легче. Это странно и нелепо и, определённо, не сработало бы в случае Кейджи, но он всё ещё не станет ничего говорить. Не станет тревожить чужой покой, тыкая вопросами в свежую рану. Он возвращается к прерванному занятию, потому что Бокуто больше ничего не говорит, и, когда поднимает голову какое-то время спустя, чтобы размять затёкшую шею, обнаруживает, что остался в комнате один. Акааши смотрит на пустоту, что оставил после себя вернувшийся в свой мир Котаро, но видит лишь темноту за запотевшим окном.