Равноценный обмен

Бокуто окликает его от прилавка с сушёными фруктами, поворачивая голову и смотря восторженными просящими глазами, будто решение о покупке чего-либо лежит на Акааши. Кейджи пожимает плечами, стараясь не улыбаться в ответ на чужую радостную улыбку, неловко чешет под воротом слишком тёплой для здешней погоды рубашки и чувствует глупую мягкую нежность где-то в груди. Шумно переговаривающиеся друг с другом люди проходят мимо, заглядывая в раскинувшиеся прямо на улице палатки с различными сладкими угощениями, бумажными и деревянными фигурками и какими-то сверкающими в свете солнца украшениями. Акааши пытается не смотреть на них так, словно видит в каждом угрозу, пока Бокуто неподалёку что-то восторженно рассказывает заинтересовавшейся историями продавщице сушёных фруктов, но по тому, как местные обходят его по дуге, понимает, что, скорее всего, выглядит крайне неприветливо. В очередной морской город под названием Лайел они пришли на рассвете, когда солнце только-только поднималось из-за невысокого холма на востоке, пузатое и раскрасневшееся, скользящее рыжими лучами по взволнованной глади моря. Город, в который Бокуто вынудил Акааши зайти по дороге, подбодренный тем, что никто в Ливанне не обратил на них внимания, устроился в самом углу морского залива, облепив его со всех возможных сторон, как наконечник стрелы. В разные стороны от окраин расходятся пологие склоны холмов, зеленеющие тёмными рядами виноградных кустов и фруктовых деревьев, перемежающихся яркими плоскими пастбищами, на которых то тут, то там виднеются белые пятна коров и овец. Дома, будто вылепленные из тростникового сахара на манер песочных замков, торчат над широкими мостовыми яркими красными крышами. Почти ненастоящие в своей болезненно-белой стати. Если идти с возвышенности, то их ряды кажутся древними костями, уложенными позвоночником багровых следов к длинной пристани, деревянными иголками-пирсами разрезающей зелёно-синие воды моря. Вдоль улиц, привязанные к карнизам и перекладинам балконов, тянутся длинные нити с трепыхающимися на ветру разноцветными флажками, лентами и крохотными колокольчиками, издающими тонкий звон. Со вторых этажей свисают лианами разнообразные цветы, насыщая улицы свежими ароматами. Атмосфера празника, жизни и веселья буквально парит в воздухе, заполняет его вместо кислорода, пронизывает запахами солёного морского ветра, жареной рыбы, сладкой сахарной ваты и вязкой песочной пыли. Почти так же пахло в Ливанне и в Ронде: тем же ощущением радости, тем же чувством кипящей жизни. Видимо, думается Акааши, по южным городам праздники прокатываются с тем же неотступным рвением, как по северным — чума. Бокуто зовёт его снова, радостный и бодрый до неприличия, улыбающийся так широко, что у Акааши где-то под рёбрами болезненно щемит сердце. Чужие бело-серые волосы торчат в разные стороны, непричёсанные и задёрганные, так хорошо подходящие к белизне высящихся по обе стороны улицы стен, и Кейджи хочется запустить в них пальцы, чтобы взъерошить ещё сильнее. Бокуто тянет его сквозь плотные ряды всевозможных уличных лавочек, сквозь шумный поток улыбчивых, смеющихся людей, умиротворенно бродящих по улицам, вцепившись пальцами в рукав рубашки на запястье. Его пальцы тёплой, уверенной хваткой обнимают его руку, смыкаясь над линиями вен, и Кейджи надеется, что за шумом и мельтешением окружающей жизни Бокуто не чувствует бьющегося в них ускоренного пульса. Последние несколько дней он вообще кажется настолько взбудораженным и шумным, что Акааши становится немного за него страшно: впервые с момента их встречи он совершенно не понимает, о чём тот думает. Бокуто выглядит искрящимся, как вспыхнувший в ночной темноте фейерверк, как высеченная трением металлов искра, такой же опасно яркий и такой же удручающе мимолётный. Кейджи с ужасом ожидает, когда этот свет потухнет, и тьма поглотит его, не размениваясь на предупреждения. Раскрашенная голосами и яркими тканями южных одежд улица выводит их на небольшую площадь с круглым фонтаном посередине. В центре затёртого прикосновениями сахарно-белого круга высится тонкий бирюзовый силуэт женщины с длинными распущенными волосами и взглядом, обращённым к небу. Полупрозрачный камень статуи переливается в солнечном свете голубым, зелёным и синим, будто морские волны. Здесь, на площади, оказывается на удивление намного меньше народа, лишь несколько городских жителей загорают в жарком солнечном свете, раскинувшись вдоль низкого парапета фонтана. — Эй, Акааши, давай зайдем вон туда, — Бокуто беззастенчиво тычет пальцем куда-то в сторону, оборачиваясь к нему со всё той же широкой улыбкой на лице, — в наших шмотках тут слишком жарко, было бы неплохо прикупить что-то полегче. — Расточительство, — бурчит Акааши недовольно, выдергивая свою руку из чужой хватки. Он всё ещё чувствует фантомное ощущение пальцев Котаро на своей коже, поэтому неуютно растирает запястье, стараясь заставить своё тупое сердце успокоиться. Улыбка на чужом лице вздрагивает, на секунду уменьшаясь, превращаясь в заботливо-нежную, в неоправданно тоскливую, но Бокуто мгновенно берёт себя в руки, усмехаясь на акаашино ворчание и цепляясь пальцами за лямку сумки. Котаро идёт в сторону, к одной из распахнутых настежь деревянных дверей очередной лавки, и Акааши тянется за ним следом, будто привязанный, оглядываясь по сторонам. В больших городах ему всё ещё некомфортно так свободно ходить по улицам, без ожидания напороться на оружие со стороны стражи и дежурных инквизиторов. Кейджи никогда не думал, что на юге с колдовством всё действительно проще. Разумеется, до тех пор, пока новости и инквизиторские указы с севера не докатились досюда снежным комом. Дверь оказывается привязанной верёвкой к крючку в стене, бордовая матовая краска — почти в цвет крыш — кое-где облупилась, но вывеска «Одежда Сати на любой вкус», выведенная на ней жёлтой краской, всё ещё отлично видна. Бокуто проходит в светлое помещение с таким рвением, словно нашёл сокровище, по-совиному вертит головой в разные стороны, осматривая лежащие на высоких полках разноцветные платья, штаны и рубашки и восхищённо приоткрыв рот. Шум улицы проглатывается высокими стенами вместе с палящей жарой, когда Акааши заходит следом, вдыхая запахи ткани, пыли и подвешенных под потолком мелких розовых цветов. Лёгкие рыжие занавески колышатся на ближайшем ко входу окне, открывая вид на соседнее здание. — Добро пожаловать, — звучит откуда-то из-за заставленного цветами прилавка бодрый женский голос с ярким южным акцентом, и следом показывается встрёпанная тёмная макушка с торчащей надо лбом одной блондинистой прядью. — Хей! — не менее бодро отзывается в ответ Бокуто и подбегает к прилавку почти вприпрыжку. — Нам нужны рубашки и, было бы неплохо, штанцы. — Какие? — девчонка, перегнувшаяся через деревянную столешницу и буквально улёгшаяся на неё посреди цветового буйства, бросает короткий оценивающий взгляд на Акааши и снова улыбается Котаро. — Какого цвета? Кроя? Формы? Материала? Рукава длинные, средние или короткие? Штаны широкие или узкие? Может быть бриджи? Вам на праздник? — Нам нужны обычные, — встревает Акааши в непрерывный поток вопросов, с ужасом наблюдая нарастающий азарт в чужих глазах, — не яркие, лёгкие. Лучше со средними рукавами. Не очень дорогие, — говорит он и добавляет, задумчиво ковырнув дырку на бедре, — лучше всё же простые штаны. Девчонка смотрит на Кейджи несколько долгих секунд, не моргая и выглядя как приготовившийся к нападению ястреб, затем издаёт короткое, словно даже разочарованное «хм», бросает на рьяно кивающего Бокуто быстрый взгляд и сползает с прилавка, гремя невидимыми украшениями и тут же исчезая среди кучи одежды цветастым росчерком своих широких штанов. Пока Бокуто продолжает оглядываться по сторонам, гуляя между нагромождениями пёстрой одежды, трогая руками всё подряд и пару раз почти снеся своей сумкой несколько одёжных гор, Акааши неловко замирает на том же месте у прилавка, нервно пытаясь выдернуть из рукава торчащую нитку — привычка, которая, кажется, передалась ему от Бокуто. — Смотри, мне идёт? — Котаро выскакивает в проход, держа перед собой какое-то странное подобие рубашки и широко улыбаясь. Кислотно-зелёный цвет ткани выглядит до того неестественно, что Акааши даже задаётся вопросом, каким образом его получилось добиться, а махрящиеся непонятными струпьями рукава напоминают огромные шишки. — Нет, — говорит Кейджи равнодушно и ни капли не кривя душой. Котаро не унывает, лишь пожимая плечами и убирая тряпку куда-то на её место. — Есть вот такие. Вам должны быть как раз, — девчонка выруливает из-за угла с двумя рубашками на плече и свисающими с согнутой руки тёмными хлопковыми штанами, бренча браслетами на запястьях и придирчиво осматривая притихшего Бокуто снизу-вверх. Её короткие вьющиеся волосы на макушке едва достают ему до груди. — Держи, — она отдаёт одну песочно-жёлтую рубашку и одну пару штанов Котаро, а вторые, землисто-серые, на вытянутой руке протягивает в сторону Кейджи вместе с такой же по цвету просторной рубашкой, — а это тебе. Быстро прикинув к себе размер, Бокуто и Акааши сходятся на том, что их всё устраивает. Девчонка мудро хмыкает, указывая на невысокую ширму в углу, разворачивается к парням спиной и уходит обратно за прилавок, виляя широкими рыжими штанинами в разные стороны. Узоры на ткани при ходьбе переливаются золотым и красным, создавая видимость горящего пламени. Разноцветные каменные и металлические браслеты на тонких загорелых руках стучат друг о друга со звоном. Когда они выходят обратно на жаркую шумную улицу, уже расплатившиеся и переодевшиеся в новую более подходящую к жаре одежду, Бокуто лезет в свой несуразный кошель и хмурится. — Деньги почти закончились, — говорит он, равнодушно перекатывая между пальцами оставшиеся монеты. Просто констатируя факт. Акааши так же просто кивает в ответ, поправляя непривычно лёгкую рубашку на плечах и затягивая верёвки штанов туже. Ещё только когда они собирались посетить этот фестиваль, Котаро уже упоминал то, что их финансы подходят к концу. Выглядел он при этом так спокойно, будто с его плеч внезапно упал какой-то тяжеленный груз. Будто все те необязательные расходы на комнаты в тавернах и сытные ужины были ради этого. Кейджи в тот момент, глядя в чужое расслабленное лицо, испещрённое бликами костра, с небесной ясностью понял для себя кое-что ещё — кажется, их большое путешествие скоро закончится тоже. Продолжая бродить по окутанному праздничной суетой Лайелу, они любуются длинными белыми улицами, пестрящими яркими волнами разноцветных флажков и пока ещё не горящими бумажными фонариками, пробуют сушёные фрукты, залитые сладкой карамелью, которые болтливый и лучащийся искристым весельем Котаро выменивает у продавца на починенную ножку прилавка, с интересом наблюдают за какими-то непонятными им обоим соревнованиями на одной из небольших площадей. В её центре тоже виднеется над людскими головами бирюзовая статуя женщины, запрокинувшей голову к небу. — Это богиня ветров и морей, — кричит Котаро Акааши на ухо, склонившись прямо к его плечу, так, чтобы перекричать чужие подбадривающие участников соревнований крики. Его дыхание щекочет Кейджи шею, скатываясь мурашками под новую рубашку к самой пояснице. — Не помню, как её зовут, но она сопровождает моряков в их странствиях, даря удачу и попутные течения. Фестиваль в её честь, кстати. — Откуда вы это знаете? Уже бывали здесь? — Кейджи поворачивает голову как раз в тот момент, когда Бокуто отстраняется, едва не сталкиваясь с ним носами. Сердце на секунду останавливается, подскакивая куда-то в горло, а затем с грохотом скатываясь в желудок, собрав по пути все позвонки. Янтарно-жёлтые глаза Котаро смотрят на него с расстояния ладони пристально и виновато. — Прочитал в книжке, когда… — он заминается, отводит свой взгляд провинившегося пса, выпрямляясь окончательно и наигранно-заинтересованно всматриваясь в происходящее за чужими головами. Неуютно пожимает плечами, договаривая конец фразы так, что Акааши его не слышит. Ему, если честно, и не нужно слышать — он и так всё понимает по чужому взгляду. Котаро до сих пор не рассказал Кейджи ничего из того, что он узнал, пока отсутствовал целую неделю, на следующей день после которой он перестал возвращаться в свой мир по ночам. Это немного обидно, но, в какой-то степени, справедливо. Сам Акааши тоже не говорил Бокуто о той неделе ничего: о том, как он испугался, когда Бокуто не вернулся — как испугался своих мыслей, когда понял, что испугался того, что Котаро не вернулся к нему; о том, что именно в тот период его сердце болело особенно сильно, будто из него украли что-то сокровенное, что-то, ценность чего Акааши не понимал до того момента, пока оно не пропало; о том, с каким тяжёлым и мучительным ожиданием он каждое серое утро открывал глаза, боясь не наткнуться взглядом на чужую подвижную фигуру; о том, как остро кололо в груди каждый раз, когда этой фигуры не оказывалось рядом. Он тогда сам сказал, что доверяет ему. И даже сейчас, глядя на в действительности заинтересовавшегося происходящим в центре площади Котаро, орущего что-то подбадривающее вместе со всеми, Акааши понимает, что он ничего ему не говорил о своих чувствах и никогда не скажет. Потому что если Бокуто не нужны слова, чтобы выразить свои, чтобы сделать их такими очевидными, что они проступают в воздухе предрассветным туманом, то Акааши не может даже позволить себе лишнего прикосновения. Ему страшно, что если он это сделает, то всё сломается, обрушится, похоронит под этими чувствами их обоих без шанса повернуть назад, если чужой, несомненно идиотский план не выгорит. И с каждым днём, с каждой чужой улыбкой, взглядом, прикосновением и океано-раскатистым «Акааши», становится только страшнее. Потому что, если ничего не получится — у Акааши должен быть шанс Бокуто отпустить. Потому что, когда этот фейерверк потухнет, Кейджи должен быть готов остаться в темноте. К вечеру и без того шумный город окончательно оживает от дневной духоты и палящего солнца, погружаясь в приятные сумерки, подсвеченные жёлто-рыжим сиянием развешанных повсюду фонариков, начинает шуметь по-другому. Этот шум перестаёт напоминать людской гомон на базаре, и скорее превращается во что-то, похожее на ровный гул песен древних северных племён, от которого в теле будто всё замирает, трепеща. Они договорились, что на ночь в городе не остануться, после фестиваля отправившись ночевать в ближайшее поле или лучше лес, чтобы не тратить оставшиеся деньги, поэтому у Акааши внутри вспухает какое-то неприятное, натянутое ожидание. Бокуто ведёт его за собой, беспроблемно прорезая путь через толпу и постоянно оглядываясь, чтобы Кейджи в этой толпе не потерять. Акааши тонко улыбается сам себе, пряча улыбку за ладонью — он бы не смог потерять из вида широкую спину Котаро и его топорщащиеся волосы, даже если бы захотел, потому что взгляд сам собой всегда возвращается в его сторону. Будто у подсолнуха, что всегда поворачивается в сторону солнца. На одной из, как Акааши успел понять, многочисленных площадей, прямоугольно-вытянутой вдоль двухэтажных домов, начинаются танцы, и Бокуто, кажется, даже не позволяя себе задуматься над нелепостью идеи, утягивает Акааши танцевать тоже. Кейджи, в свою очередь, не ожидает этого настолько, что с рывком влетает Котаро в плечо, цепляясь за его руки, чтобы не упасть. Бокуто смеётся. Громко, мягко и раскатисто — так хоронит под собой сошедшая с гор снежная лавина. Цепляется за плечи Акааши в ответ, выравнивая его вдоль себя и одновременно пытаясь влиться в ритм танца. Люди веселятся вокруг них, смеющиеся и живые, танцуют парами или в группах, подпевая играющей над площадью песне. Развешенные по периметру флажки, фонарики и колокольчики колышутся на прохладном ветру, будто подстраиваясь под эту мелодию. Белые каменные стены, высвеченные жёлтым светом, кажутся отлитыми из сахарного сиропа. — Бокуто-сан, что вы?.. — шепчет Акааши испуганно, ощущая теплоту чужого тела всем собой и чувствуя, как взволнованно реагирует на его панику магия внутри. Это чувство, когда Бокуто его обнимает — не для того, чтобы кого-то из них утешить, а просто так, расползается по всему телу приятным теплом. Котаро обхватывает его ладонь своей, большой и сухой, пытаясь развернуть Акааши вслед за собой куда-то в сторону, ведомый ритмом песни, но Кейджи спотыкается о свои или чужие ноги, почти падая. — Я не умею танцевать, — шепчет он уже громче и с ещё большим ужасом, поднимая таки глаза к чужому лицу. — Я тоже, — Котаро улыбается ему так ярко, что на мгновенье кажется, будто все фонари вокруг одновременно потухли, довольно щурит янтарные глаза, дёргая Акааши вправо, чтобы избежать столкновения с другой танцующей парой. Нормально танцующей. Кейджи пытается высвободить свою ладонь из чужой, выпутать себя из чужой хватки, чтобы отойти подальше, отодвинуться от Бокуто так далеко, как это возможно, пока у него не остановилось от страха и восторга сердце, пока всколыхнувшаяся эмоциями магия не вышла из-под контроля посреди толпы людей. — Я могу, — он давится словами, спотыкаясь снова и врезаясь смеющемуся Бокуто в шею, делает один неосторожный вдох, вдыхая вместе с воздухом запах чужой кожи, морской соли и ткани новой рубашки. Почти задыхается. — Магия. Это опасно. — Что с ней? С магией, — спрашивает Бокуто спокойно, неловко вкручивая их в вереницу танцующих по краю площади. Сердце Котаро бьётся быстро и рвано, Акааши чувствует его удары своим телом, пытаясь шагнуть в сторону и почти натыкаясь на чей-то локоть. — Она встревожена, я боюсь, как бы не вышла из-под контроля. А здесь очень много людей, — чужая ладонь вздрагивает в его, пальцы смыкаются на ней плотнее. — Ладно, — Бокуто принимает слова Кейджи так просто, будто это ничего не стоит, будто Акааши не может по неосторожности убить всех людей вокруг одним магическим всплеском. Он выводит их из вереницы танцующих, неловко маневрируя между чужими движениями и не отпуская акаашиной руки. Ведёт его по пустой улице дальше от оставшегося позади шума людских голосов, пьяного веселья и радостной музыки. Дома по обе стороны тянутся вереницей белых стен, тёмных окон и закрытых дверей, колокольчики звенят на ветру осуждающе, будто шепча Акааши на ухо правдиво-болезненное «ты всё испортил». Улица заканчивается пустынной полутёмной набережной, выложенной всё тем же белым камнем, уходящей вбок начинающейся пристанью и выступающими рёбрами деревянных пирсов. Бокуто отпускает его руку, не оборачиваясь, шагает в сторону невысокого каменного парапета, укладывая на него предплечья и шумно вдыхая свежий морской воздух. Его широкая в плечах песочно-жёлтая фигура с шапкой бело-серых волос кажется на фоне шелестящего волнами чернильного моря хрупким песочным замком. Тронь лишний раз — рассыпется. Пока Акааши стоит позади, поедающий сам себя осуждением, Котаро перекидывает ноги через парапет, усаживаясь на него сверху и поднимая лицо к тёмному небу. — Хорошо здесь, — выдыхает он вместе с шорохом волн, наклоняя голову назад и влево и смотря на застывшего изваянием Акааши с мягкой улыбкой на губах. — Тут твоей магии спокойней? Он произносит это так тепло и так трепетно, вопросительно вскидывая брови, что у Кейджи от накативших чувств замирает в груди сердце. И магия, его идиотская, убийственная магия, застывает оплывшим воском вместе с ним. Затихает безветренной водной гладью, отражающей высокое чёрное небо. — Да, намного, — спокойно произносит он в ответ, и голос хрипит, выдавая его с потрохами. Бокуто улыбается шире, щуря глаза и отворачиваясь обратно, беспокойно дёргает в воздухе ногами. Кейджи становится с ним рядом, укладывая предплечья на ещё не остывший белый камень и дышит. Морской солью, ветром и мокрым деревом. Пытается успокоить своё глупое сердце, набатом стучащее в ушах. Вода внизу бьётся о тёмный от водорослей камень набережной с бумажным шуршанием, чернильной бездной всматривается в наклонившегося над парапетом Акааши в ответ. Шум веселящего города доносится досюда будто сквозь пелену густого тумана, больше похожий на горное эхо, чем на музыку и разговоры. Акааши смотрит на Бокуто искоса, краем глаза, почти незаконно, любуясь игрой света на чужом скульптурном лице, росчерком торчащих волос на фоне беззвёздного мёртвого неба. Ему больно от всех этих чувств, что кипят в груди неспокойной жаркой лавой, и так хочется зажмуриться и отвернуться, не смотреть и не чувствовать, но он не может. Просто не может. Бокуто что-то говорит, его губы шевелятся, пока закрытые глаза остаются расслабленно нацелены ввысь, он рассказывает о Японии, о море и о водорослях, о Куроо, но Акааши не может разобрать слов. Они сливаются у него в голове в ровный шелестящий фон стучащих о парапет волн, в неслышный звон невидимых звёзд. В какое-то до странности обычное мгновение, посреди предложения, посреди слов и мыслей, Акааши с кристальной ясностью понимает, что Бокуто скучает по родному миру, скучает по Японии, по Куроо и даже по «вредному Кенме». Он видит это по его лицу, по заломленным бровям и грустной улыбке, едва тронувшей иссушенные солёным воздухом губы. И Акааши от этого становится ещё больнее, еще невыносимей, он снова думает о том, что ему надо просто Котаро отпустить, просто уйти от него, чтобы тот смог вернуться назад, перестал рисковать всем ради него. Перестал заботиться о нём и разливать свои очевидные ответные чувства повсюду вокруг себя. Акааши думает, почему же он не сделал этого раньше. Почему всё время находил для себя причину ещё хотя бы день провести рядом с Бокуто, ещё одну ночь проснуться рядом с ним, до рези перед глазами всматриваясь в темноте в его сонное лицо. Чтобы убедить себя, что Бокуто рядом, что он не бросил его, что он здесь ради него. «Это ли не эгоизм?» — думает Акааши так спокойно, будто ничего проще в мире не существует, всматриваясь в скользящие по чужому лицу неровные тени. В этот момент Котаро наклоняет голову, распахивая свои жёлтые глаза, светлячками загорающиеся посреди окружающей темноты, и смотрит на Кейджи с вопросом. С оборвавшимся в горле дыханием. — Ты слушаешь, Акааши? — спрашивает он дрожащим шёпотом, с наигранно-обвинительной улыбкой на губах, разрывая натянувшуюся между ними тишину. Она, оборванная, будто струна, отлетает в Кейджи плетью, остаётся красным болезненным росчерком на сердце. Это, видимо, как-то отражается и на его лице, потому что улыбка на лице Котаро замирает неаккуратным мазком, недотянутой дугой, недовыпрямленной линией, в глазах искрой вспыхивает и тут же гаснет понимание. Он весь снова читается так открыто, будто не было последних нескольких дней, полных зашкаливающей радостной эйфории и восторга, не было этого давящего ощущения нависшего конца, непоставленной точки. Бокуто вытягивает улыбку во что-то мягкое, тонкое и нежное, такое, из-за чего у Кейджи в груди морозным жаром загорается тепло, похожее на бирюзовое сияние, по слухам вспыхивающее на далёком севере. Он ненавидит всё это, ненавидит то, что не может просто отвернуться. — Ака-аши, — тянет Котаро мёдом, что добавляют в молоко, чтобы не болело горло, шёпотом около уха, многоточием в конце незаконченного предложения. Он тянет его имя ласковым касанием, вздохом перед погружением в воду, тянет его признанием в любви. Тянет нелепым «Я тебе тоже», произнесённым когда-то под тенью высоких сосен. Кейджи хочется сбежать прямо сейчас, пока не поздно, пока есть шанс оставить всё это в кавычках, в скобках, в отдалении, но он, словно упрямая муха, вязнет в этом меду, в этом жидком золоте чужих глаз и не может пошевелиться. Магия поднимается в груди раскалённой лавой, вспухает шершавым жаром, растекаясь искрами к ладоням. Бокуто поворачивается к нему корпусом, поворачивается всем собой, будто не может иначе, дырявит его заходящееся в припадке сердце звёздами своих глаз. У Акааши внутри всё ломается, скукоживается в точку, как спрессованная энергия перед взрывом, когда Котаро только тянется, за секунду до, а потом взрывается, оглушая. Бокуто целует его, мягко и нежно, сухими губами со вкусом засахаренных фруктов, наклонившись вбок так, что должно быть неудобно, и положив горячую от нагретого солнцем парапета ладонь на его шею. Она обжигает Акааши не хуже огня, когда Котаро проводит пальцем по старому шраму, вызывая толпу горячих мурашек. Перед глазами всё расплывается, сливаясь в одну неразборчивую муть. И это похоже на фейерверк, что они видели в Ливанне. Оглушительно яркий и болезненно мимолётный. Только на самом деле это Акааши сам взлетает в ночную синеву и где-то там, далеко над землёй, рассыпается в разные стороны шипящими искрами. Он думает, что ему нельзя, что надо отстраниться и убежать сейчас, пока ещё не слишком поздно, пока Бокуто не понял, что Акааши чувствует всё то же самое… но почему-то целует его в ответ, когда Бокуто отстраняется, неловко улыбаясь и не получив реакции. Совершенно не понимая себя, почти отчаянно, впиваясь обеими ладонями в чужую шею и зарываясь пальцами в волосы на затылке, Акааши пробует эту сладкую от сахара улыбку губами и зубами. Почти крича от того, что всё пропало, что это конец, что больше нет никакого шанса им сбежать друг от друга, бросить всё с многоточием в конце строки. Его запасной мост рухнул, оставив их одних посреди бушующего океана. Бокуто скользит пальцами вдоль шрама, останавливаясь на задней стороне шеи, рисует там крохотную спираль, прежде чем наклониться ещё ближе, щекоча волосами чужой лоб и целуя мягче, глубже и ласковей. Не позволяя Акааши взорваться на месте от всех тех чувств и всей той магии, что клокочет под рёбрами грозящим снести всё под основание штормом. Он целует его обещанием, целует аккуратно поставленной точкой, отстраняясь на ширину вдоха и прислоняет свой лоб к чужому. — Ты дурак такой, Акааши, ты знаешь? — спрашивает Котаро весело, с восторгом, искрами вспыхивающим между рваными вздохами. Упирается большим пальцем Кейджи под линию челюсти, заставляя встретить свой взгляд. У Акааши внутри всё горит, звенит и грохочет, будто его зажало между молотом и наковальней и несколько раз хорошенько приложило с обеих сторон. Чужие глаза на таком близком расстоянии кажутся двумя масляными пятнами с тонкими бликами по краям. Магия отзывается изломанным шумом, свербит в ладонях, проскакивая между кончиков пальцев искрами на чужих волосах. — Не убегай от меня, мы ведь почти дошли, — шепчет Котаро серьёзно в губы Кейджи солёным рёвом морских волн, заполошным биением сердца в груди. И Акааши не хочется знать, не хочется думать, как он понял, как смог его так хорошо прочитать. «Всего на одно мгновение, всего лишь один раз, — думает Кейджи отчаянно, делая шаг ближе, горячо вжимаясь в Бокуто всем собой, — дай мне поверить в то, что всё получится». И шепчет искренне-нежное «не буду», накрывая чужие улыбающиеся губы снова, зная, что просто не сможет иначе.