Равноценный обмен

Перед сном, ворочаясь в кровати, Бокуто думает об Акааши. О его топоршащихся угольных волосах, о тёмно-синих, почти чёрных глазах, о его спокойном, рассудительном взгляде, в котором никогда ничего не получается прочитать. Бокуто думает об Акааши сквозь пробивающиеся мысли о чужих богах, сквозь шум ветра за окном, сквозь мерный шум холодильника, доносящийся через открытую дверь в спальню. Котаро знает, что переместился, ещё до того, как открывает глаза. Воздух в другом мире ощущается иначе: более свежим, более холодным, с вплетёнными в него запахами снежной пыли и хвойной смолы. Белые полотна лежащих повсюду сугробов слепят глаза, где-то в высоких ветвях сосен шуршат иголками неспокойные белки. Голые серо-охристые стволы тянутся вверх, будто столбы уличных фонарей, сцепляются друг с другом шапками тёмно-зелёных узорчатых крон. Акааши смотрит на него холодным, ничего не выражающим взглядом над тёмными пятнами залёгших под глазами теней. Воздух вокруг его тела дрожит и плавится, будто испорченное стекло, будто разлитый в кристально-чистой луже бензин. Бокуто чувствует его взгляд кожей, мышцами, чем-то тяжёлым и дрожащим внутри. На месте Акааши, Бокуто бы себя ненавидел. Он улыбается Кейджи широко и лучисто, ластится к нему этой улыбкой, будто провинившаяся псина, тянется текучим осторожным шагом. Акааши не двигается, даже не вздрагивает, его взгляд смещается с чужого лица на лес позади, проходится лезвиями по пальцам, которыми Котаро цепляется за рубашку на животе, возвращается к глазам. — Вы вернулись, — говорит он сухо, на выдохе, будто сам не верит вырвавшимся изо рта словам, и Бокуто видит, как вздрагивает в судорожном вздохе его грудная клетка, как болезненно трескается лёд спокойствия на лице. Акааши не ненавидит Котаро за то, что он его бросил — все эти дни он думал, что Котаро больше к нему не вернётся. Это Бокуто понимает внезапно так ярко и так ясно, вглядываясь в рассыпающуюся на крупицы чужую позу: в то, как Акааши опирается спиной на сосновый ствол позади себя, как вцепляется пальцами в рёбра, будто где-то там внутри у него срастаются поломанные кости, как влажно и тепло смотрят на него чужие глаза. Бокуто тянет обнять его так сильно, что хочется плакать, но он просто улыбается ярче, неловко чешет затылок, осматриваясь по сторонам, и роняет нелепое «разумеется». Будто он и вправду мог к Акааши не вернуться. К кому ему ещё возвращаться? Куда ему ещё возвращаться? У него больше никого нет. Да даже Акааши у него нет. Это он есть у Акааши, но не наоборот… — Я подумал, что вы решили больше не подвергать себя опасности, — скалится Кейджи кособокой улыбкой, плотнее стискивая пальцы на своих рёбрах, продолжает, не давая Котаро протестующе вскинуться в ответ, — вам и вправду было бы гораздо безопаснее без меня, — он отталкивается от дерева, делает в сторону Бокуто один широкий шаг. Ковёр высушенных иголок хрустит под его ногой треском сломанных костей, звенит в воздухе раскатистым громом. Кейджи смотрит на Бокуто снизу-вверх, слегка наклонив голову, освещённые распадающимся на пирамидальные лучи солнечным светом глаза кажутся почти синими, будто штормящий океан. — Почему вы вернулись? — его голос звучит так похоже на то, что делает Кенма, когда провоцирует Куроо вопросами без правильного ответа, что Котаро сперва теряется, не зная, что ему делать. Но чужие глаза смотрят тёмной пучиной надежды, что залежалась на их дне и не успела сбежать, смотрят чем-то, что у Бокуто не получается распознать. — Я не мог не вернуться, — говорит Котаро, пожимая плечами, потому что это правда. — Я ведь обещал, что не брошу тебя, — он не помнит, говорил ли такое вслух, но это тоже правда. Он обещал, по крайней мере, самому себе — а это уже очень много. Акааши улыбается ему — тонко и узко, так, как умеет. Дрожащая вокруг него магия ощущается электричеством на коже, теплом где-то под наспех склеенными рёбрами. Акааши улыбается ему, и Бокуто не может не улыбнуться в ответ. — Вы расскажете мне, что узнали? — спрашивает Кейджи чуть позже, когда они бредут через заснеженный лес, вспугивая щебечущих в ветках птиц. — Это… сложно, — Бокуто кусает губы и оглядывается через плечо на идущего позади Акааши. Почти спотыкается об торчащие из промороженной земли корни, засмотревшись в вопросительно распахнутые глаза. Хмурится на чужую ехидную усмешку. — Нам нужно на юг. Бокуто отворачивается обратно, смотря себе под ноги внимательнее и разбрасывая в стороны комья снега. Вырисовавшийся у него в голове план кажется Котаро настолько нечётким и зыбким, словно наспех переброшенный через пропасть мост: выдержит или нет — узнать можно, только пройдя по нему. Он молчит, не говоря ничего больше, потому что не хочет обнадёживать Акааши чем-то, не имеющим реального основания, и только крутит между пальцами сорванную с куста кривую веточку. — Мы и так движемся на юг, — роняет Акааши весомо, хрустя за спиной снегом и недоумённо хмурясь — Бокуто не видит, но знает, какое выражение приобрело чужое лицо под эту интонацию. — Совсем на юг, — как будто это что-то объясняет. Постарайся лучше, Котаро. — К пустыне. Там деревня. Мы идём туда. На этом полномочия Бокуто в передаче информации заканчиваются. Он не хочет рассказывать Акааши план — потому что он невероятно тупой и выстроенный на теориях — а ещё не хочет делиться информацией о братьях-божествах, которую почерпнул из книг. Не потому что не уверен в её правдивости (хотя и это тоже), а, скорее, потому что тогда Кейджи мгновенно весь его глупый план забракует. Лишит себя шанса на спасение, а Бокуто — возможности его спасти. Акааши молчит, и Котаро чувствует, как вкручивается в затылок чужой пристальный взгляд. Он поступает чудовищно неправильно, немножко ненавидя себя, но всё равно спрашивает: — Ты мне доверяешь? — и так сильно боится услышать ответ, что жалеет о заданном вопросе в ту же секунду, что слова срываются с языка. — Да, — Котаро, однако, не удаётся накрутить себя даже на каплю сильнее, потому Кейджи отвечает, не задумываясь. Будто ждал этого вопроса. Будто ответить на него так же просто, как дышать. Даже проще, учитывая, какой холодный воздух вокруг. Бокуто оборачивается к нему резко, почти сталкиваясь с едва успевшим остановиться Акааши грудной клеткой, смотрит испуганными глазами. Он, должно быть, выглядит удивлённым или, быть может, спятившим, потому что Кейджи улыбается ему мягко, так, как не улыбался ни разу до этого, медленно выдыхает. Тянет этим выдохом спокойное, ровное: — Да, — и добивает оставшимся. — Я вам доверяю. — Я тебе тоже, — спешит сказать Бокуто в ответ, потому что он идиот и потому что не знает, что следует говорить в таких случаях. Акааши хрипло смеётся, посылая этим звуком по телу Бокуто мурашки. Это звучит в его голове почти как признание в любви, почти как «я люблю вас — и я тебя тоже», почти как остановка сердца. Котаро для надёжности хватается за рубашку в районе грудной клетки, проверяя, не остановилось ли оно. Но нет, его глупое сердце бьётся быстро и неровно, отмеряет своим стуком секунды. У Бокуто внутри всё чешется, горит от желания Акааши обнять, зарыться носом в его растрёпанные волосы, которые, он уверен, пахнут костром и хвоей, скользнуть пальцами между мягких — ну конечно же мягких — прядей, спуститься ими по тёплой шее, по напряжённым плечам. Котаро хочется поцеловать смотрящего прямо в его глаза Кейджи так сильно, что тело болит и колет от этого желания. — Тогда мы идём на юг, — говорит Бокуто, и его голос звучит шелестом сосновых иголок под ногами, треском лежалого застывшего снега, хрустом стеклянного льда на осенних лужах. Акааши ему кивает, соглашаясь. Доверяя. И этого для глупого, влюблённого сердца Бокуто Котаро внезапно оказывается слишком много. Они останавливаются на ночь у высокого обрыва, что спускается вниз неровным склоном желтоватого оползня и торчащими где-то внизу острыми верхушками елей, скрытые со стороны леса густыми зарослями кустарника. Костёр мерно потрескивает магическим пламенем, шуршит чернеющими углями дров, освещая спину дремлющего Акааши рыжими всполохами. Кейджи лёг спать час назад, пока Бокуто ещё здесь и может постоять на страже, растопив снег и закутавшись в свой плащ, как в кокон. «У бабочки-Акааши были бы очень красивые чёрные крылья», — бессмысленно думает Котаро, выводя тонкой палочкой какие-то непонятные рисунки на промёрзшей земле у своих ног. Над далёким горизонтом где-то внизу поднимается в чернильно-синем небе обкусанная луна, растекается в разные стороны неоново-белым светом, будто огромный фонарь. Сосны шумят над головой гуляющим в ветвях ветром, шепчутся о чём-то своём. На одном из соседних деревьев настырно ухает проголодавшаяся сова. Бокуто выводит на разрыхлённой неумелыми попытками земле что-то вроде кривого знака бесконечности, будто похищенный Снежной Королевой Кай, до которого информация дошла через сломанный телефон, смотрит в чернеющее ночное небо. Пестрящее только-только загорающимися звёздами, оно блестит перед глазами неразборчивой плывущей мутью — тот мир зовёт Котаро к себе, напоминает о том, что сегодня должен быть понедельник. Напоминает о Куроо, об университете, о волейболе. Бокуто смотрит на танцующие на чужой напряжённой спине блики костра — Акааши не расслабляется даже во сне — на кажущиеся чёрной неровной кляксой чужие волосы, и думает о том, что опять оставит Кейджи одного на всю ночь. Спит ли он хоть час, когда Котаро не сторожит его сон? Может ли он позволить себе неосторожное забытье и беспомощность сна хотя бы в лесу, где точно нет никакой стражи? Бокуто гладит взглядом плывущие перед глазами рыжие всполохи на чужой спине и пытается потерпеть ещё минутку. Ещё одну минутку сна для Акааши — ещё одну минутку любования для себя. Токио утягивает его в себя всё настойчивей, шумит в ушах гулом сигналящих машин и верещащего будильника, чешется в носу запахом постиранного постельного белья и задымлённого воздуха. Бокуто думает о Куроо, который между ним и Кенмой всегда выберет Кенму. Если бы ему, разумеется, пришлось выбирать. Потому что Кенма — его друг с самого раннего детства, Кенма — любовь всей его жизни. Кенма для Куроо — лаконичное и драматично-романтичное всё. Котаро в этом не-соревновании закономерно достаётся второе место. И это ни капли не обидно, правда. Котаро всё понимает. Не понимал раньше, но понимает сейчас. Поэтому, смотря в высокое-высокое звёздное небо, слушая, как заполошно и испуганно бьётся его собственное сердце, улыбаясь почти безумно — так, что болят щёки, Бокуто между Тецуро и Кейджи выбирает Кейджи. И Токио его отпускает. Ворчание будильника и автомобильный шум схлопываются в ушах звенящей лесной тишиной, звёзды над головой сияют так ярко, что начинает кружиться голова. Бокуто падает спиной на холодную землю, не в силах сидеть, дышит надрывно и восторженно. Адреналин стучится в его теле раскалённой волной, разгоняет сердце до скорости провинциальных электричек. Тёмные силуэты шершавых сосновых крон немного плывут перед глазами, качаясь на холодном завывающем ветру, испуганно шепчутся о чужой глупости. Котаро всё ещё не может поверить в то, что он остался здесь. Остался в этом мире на ночь. Испуг прокатывается по замерзающему телу иголками холодной земли, искрится на щеках касаниями острого ветра. Что будет с его телом там, если его сознание осталось здесь? Сможет ли он вернуться завтра или пути назад больше нет? Бокуто не знает. И его это, если честно, не особо волнует. Внутри расползается что-то вроде спокойствия, что-то, похожее на умиротворение замерзающего во льдах альпиниста, который снимает с себя одежду, потому что ему жарко. Куроо справится. У Куроо всегда был и есть Кенма. Его вечное первое место в соревновании, которого никто не объявлял. У Бокуто никого нет — даже Акааши. Зато теперь у Акааши есть его Бокуто Котаро, который доведёт его до Хашварской пустыни, чего бы ему это не стоило. Который спасёт его, даже если Кейджи будет сопротивляться. И если его глупый план всё-таки обрушится недостроенным мостом, он останется с Акааши до тех пор, пока его брошенное тело не перестанет функционировать. Бокуто смотрит в освещённый мириадами незнакомых звёзд чернильный небесный купол и улыбается. Утром он впервые за всю свою сознательную жизнь встречает рассвет. Ночь сереет, выцветая по тонам, съедает собой ещё не скатившийся за край неровный кусок луны, освещается на горизонте в блёклый жёлтый. Небо наполняется красками постепенно, растекается золотым пожаром, полыхает насыщенным рыжим, достаёт из-за покусанной линии леса ровный солнечный диск. Сердце у Бокуто замирает, ему хочется поделиться этим мгновением всепоглощающего пухлого счастья с Акааши, но он даёт ему поспать ещё, любуется чужим сонным лицом в свете рыжих солнечных лучей и думает, что никогда не видел ничего прекрасней. Возможно, думает Котаро, Кейджи его наругает. Скажет о том, что с магией нельзя поступать так, как он с ней поступил. Бокуто знает. Но между чем угодно и Акааши он без сомнений выберет Акааши. Потому что Акааши ему доверяет. А Бокуто его тоже.