Отклонение от нормы

На чашах честных души весов Без оговорок и без обмана Мне обнажить нужно чувств остов, Чтобы накинуть петлю аркана…

Серое небо, мутноватый туман, больше напоминающий осадок от какой-то химической реакции, грязный и мокрый асфальт, опавшие листья уже даже не ярко-желтого и оранжевого цветов, а мерзко-коричневого, от которого становилась тревожно на душе и немедленно хотелось отвернуть голову, лишь бы не видеть, не нагнетать атмосферу… Это утро казалось мне настолько безысходным и неприятным, как какой-то осадок, оставшийся на дне чаши жизни. Чертовски не хотелось идти куда-либо просто потому, что погода была отвратительная. Ноябрь уже брал свое, заморозки потихоньку, медленно, но верно стали наступать. Ни малейшего следа бабьего лета больше не оставалось, лишь суровое настроение глубокой осени, за которой последует не менее суровая зима, не предвещающая ничего хорошего. Я совершенно не люблю зиму. Наверное, отчасти, потому что за своим белым снегом она скрывает грязную душу. Как, впрочем, люди. Гнилые внутри и очень презентабельные снаружи. Такая мерзость… Но большая мерзость, наверное, осознавать, что такие есть и среди твоего окружения. Хотя, наверное, такие люди (а люди ли?) будут всегда и везде. Это что-то вроде кармического баланса: на белое есть черное, на доброе есть злое… На каждое действие есть противодействие. Сплошная физика, даже не карма. Я отошла от окна, понимая, что мне уже пора собираться в школу. Опять. Не выразить словами то, как я устала за эти несколько дней. Прошло всего три дня, а будто бы недели две, честное слово. У меня создавалось такое впечатление, что из меня просто выжали все соки. Да, впрочем, и чего удивляться? Ксения не хотела успокаиваться, постоянно пытаясь сотворить какую-нибудь гадость. Такие люди вообще могут вести себя нейтрально по отношению к окружающим? Что-то я в этом сильно сомневаюсь. Меня изматывала Шевченко своей постоянной злобой и желчью, которые то и дело выходили наружу. Нет, все-таки таких людей надо охапками увозить в какое-нибудь отдаленное от остальных место, чтобы они не пакостили окружающим. На ходу одеваясь, я припоминала, что еще такого «интересного» случилось за эти несколько дней. Ах да, как я могла забыть. В отчем доме был объявлен режим террора из-за непослушания моего брата и моего соответственно. Вернее, даже не так. У Дениса в университете проходил какой-то там праздник, по-моему, как раз юбилей со дня основания этого самого университета. Понятное дело, что был праздник, после которого все студенты отправились в клуб, где продолжили отмечать все это дело. И собственно, из-за этого-то и превратился наш дом в местную камеру пыток, где тебя готовы раздавить одним лишь взглядом. Провинность моего брата заключалась в том, что он пришел в три ночи слегка нетрезвый. Всего лишь слегка, а мать с отцом такую истерику закатили, что казалось, началась гражданская война. Ну я, как человек, который всегда за справедливость, решила заступиться за своего брата, вследствие чего была посажена под домашний арест за излишнюю дерзость и для профилактики одновременно. Я очень люблю своих предков, свято верю в то, что они почти всегда правы, но, если честно, эта ситуация меня ужасно напрягла. И дело-то даже не в том, что я сижу теперь целыми днями дома. Все равно особо ничего и не изменилось. Просто Денису двадцать лет, он уже взрослый человек, а с ним аки с грудным ребенком обращаются. Это как минимум странно. Вечный контроль. Вечная цикличность. Я с ужасом осознала, что если не потороплюсь, то непременно опоздаю, и режим тихого затишья в доме может перейти в режим уже холодной войны. Я практически вынеслась из своей комнаты, на ходу застегивая блузку и надевая пальто. Боковым зрением я видела, как папа осуждающе покачал головой, эх. На улице меня уже ждал водитель. Видя мое волнение и негодование, он быстро открыл передо мной дверь, чтобы я немедленно запрыгнула в машину, и мы резко сорвались с места. Я бессмысленно пялилась в окно, отчасти даже не осознавая, что я вижу перед собой. Мне казалось, что я окончательно погрязла в серости и обыденности. Да оно, собственно, так и было. Каждый день я ехала в школу, потом возвращалась домой, делала все домашнее задание, а потом могла пойти гулять, что в последнее время, в принципе, случалось редко, а потом спать. И все. Я была лишена чего-то такого яркого и интересного, потому что «нельзя жертвовать учебой». И пусть я была с этим согласна, но мне хотелось настоящей жизни. Яркой, безбашенной, интересной, веселой… Но у меня этого не было, и, честное слово, было безумно тоскливо от этого. Не знаю, сколько мы ехали, но мои размышления прервал голос водителя, который как всегда желал мне удачного дня. Я вымученно улыбнулась и направилась в сторону школы, стараясь не обращать внимания на окружающих. Собственно говоря, оставалось всего несколько минут до звонка, так что народу, что на улице, что и в холле школы было немного. Я как-то совсем уж бессознательно разделась, повесила пальто в раздевалку и направилась в свой кабинет. Почему мне все время кажется, что у меня не жизнь, а какой-то вечный день сурка? Наверное, отчасти потому, что именно так и есть. Уже прозвенел звонок, когда я неторопливым шагом приближалась к кабинету русского языка и литературы. Никого в коридоре не было, что меня очень успокаивало. - Опаздываешь, Евгения? – окликнул меня сзади кто-то. Я резко развернулась и увидела стоящего перед собой Михаила Максимовича, который как-то загадочно улыбался. Стоит отметить, что Вишневский, наверное, впервые назвал меня по имени, а не по фамилии. И чего уж таить, мое имя, произнесенное из его уст, звучало как-то странно, совершенно необычно, не так, как всегда. Но стараясь не думать о таких глупостях, я быстренько отогнала эти мысли. - Да, опаздываю, - только и ответила я, устало пожимая плечами, и слегка улыбаясь. Отчего-то мне вдруг захотелось поговорить с Михаилом Максимовичем по душам, рассказать ему о проделках его девушки по отношению ко мне, возможно, попросить совета, потому что он наверняка знает, что делать, когда жизнь твоя до невозможности пресная. Ведь Вишневский живет на полную катушку… Но я не решалась этого сделать. Что-то мне этого просто не позволяло. Была ли это моя чрезмерная гордость или бывшая неприязнь к моему учителю (неприязнь именно бывшая, потому что сейчас я отмечала в себе перемены – я абсолютно ровно относилась к Вишневскому, чего нельзя было сказать по отношению к Ксении)… Не знаю. Просто что-то мне не давало просто подойти и поговорить с Вишневским как с обыкновенным человеком, просто по-дружески… - Ты выглядишь очень уставшей… - на этих словах учитель наклонил голову на бок, отчего его взгляд казался каким-то слишком уж веселым, - Иди на урок, а то учителя не любят, когда опаздывают, - продолжил он, все так же смотря на меня исподлобья. Я хотела было что-то сказать в ответ, но не решилась, боясь, что с моей стороны это может показаться грубым. Немного помедлив, я направилась в сторону кабинета, вяло шагая, - Если тебе будет нужен совет человека со стороны, то ты всегда можешь ко мне обратиться, - вдогонку крикнул Вишневский, а от его голоса у меня побежали мурашки по спине. Хотя даже скорее не от голоса, а от этой его такой странной и неожиданной для меня фразы. Физик будто прочитал мои мысли, которые роились у меня в голове всего полторы минуты назад. Либо он экстрасенс, либо все слишком явственно читается у меня на лице. В любом случае, было бы глупо отрицать то, что мне было приятно слышать такую короткую, но очень емкую фразу в свой адрес. Она ведь выражала хоть какое-то участие и желание помочь мне со стороны Михаила Максимовича, а он, надо отметить, почти посторонний мне человек. Даже чего уж мелочиться? Он посторонний для меня. Я в нерешительности застыла перед дверью в злосчастный кабинет. Почему-то категорически не хотелось идти на урок, хотя я понимала, что это необходимо. Помедлив еще секунд сорок, я все-таки вошла в класс, тихонько извиняясь за свое опоздание. День понесся по накатанной. Опять. *** Уже сидя на лавочке в парке и перебирая в руках желтые листья, которые были редкостью в эту пору, я вновь задумывалась о своей жизни. Не знаю почему, но мне доставляло какое-то особенное удовольствие это состояние, когда ты размышляешь. Такое странное, будто бы ты находишься в какой-то неге, а до реального мира и дела нет. Я бы, наверное, могла бы просидеть так всю жизнь, размышляя обо всем… Даже о своих снах, которые также резко прекратились, как и начались. Народу, кстати говоря, в парке практически не было – погода была не совсем летная, но вот именно сейчас меня все устраивало. А еще… Почти весь день я думала о тех словах, что произнес Вишневский. Почему-то они прочно засели в моей голове и совершенно не хотели оттуда уходить. Возможно, мне даже хотелось бы узнать своего учителя поближе, но я просто боялась себе в этом признаться. Да и неправильно это было с моей стороны. Не надо мне забывать о положении вещей и отношениях «учитель – ученик», когда никто не вмешивается в личную жизнь друг друга. Наконец я поняла, что ничего хорошего копание в себе не принесет. Я стала бесцельно осматривать людей, которые шли на другой стороне улицы. Их, к слову, было немного. Неожиданно мой взгляд остановился на парочке молодых людей, целующихся прямо посреди тротуара. Немного присмотревшись, я узнала эту парочку. Почему-то было совершенно неприятно видеть их вместе, да и вообще смотреть на все это идиотское представление. Я резко сорвалась с места и направилась в сторону дома. Первое впечатление не всегда обманчивое, теперь-то мне ясно. Мне было до безобразия противно видеть их вместе, хотя я и не знаю почему. В принципе, все это можно списать на обычную неприязнь к Шевченко, что я, в общем-то, и сделала. Что ж, пусть будет так. Уже оказавшись дома, я молча прошла в свою комнату. Хотелось побыть одной. Просто подумать. Опять. Уже лежа на кровати, я понимала, что этот день прошел также серо, как и вереница тех других дней недели, отличавшихся друг от друга только моим школьным расписанием. Меня это раздражало, напрягало, да и просто выводило из себя. Я должна что-то изменить, разрушить этот чертов день сурка, потому что так больше невозможно жить. И я изменю. Непременно изменю.