Отклонение от нормы

Вонзи в моё сердце осколок поглубже. Терзай, наслаждайся, палач! - Мой демон, - скажу я себе, усмехнувшись: - Надеждой меня озадачь!

Жизнь шла своим чередом, поражая обилием разных эмоций и событий, не похожих друг на друга. С момента приезда Вишневского из его мини-командировки прошло целых две недели, но мне казалось, что всего-то один день. Время, что я проводила вместе с этим умным и интересным человеком, пролетало совсем незаметно. Мы могли всю ночь напролет разговаривать - Михаил так много рассказывал мне о своей жизни. А иногда мы могли не сказать друг другу не слова, а просто лежать молча. Наши отношения были такими разными, непростыми и, наверное, даже в какой-то степени неправильными, но мне было плевать. Я понимала, что это действительно то, о чем я мечтала всю свою не такую уж и продолжительную жизнь. Я могла на всю ночь остаться у Вишневского и прийти домой только под утро, чтобы принять душ, переодеться, взять учебники и пойти в школу. Я могла вместе с Михаилом, когда у него был методический день, не пойти в школу, даже несмотря на то, что у меня были уроки… Теперь я могла так многое сделать. За это время я совершила больше безрассудств, чем за всю свою жизнь, но разве не молодость создана для ошибок? Когда еще нужно и можно попробовать все, кроме как не в юности? Мой брат лишь как-то грустно смотрел на мою идиотскую улыбку, которая красовалась на моем лице всякий раз, когда я возвращалась от Вишневского. Смотрел и качал головой, но ничего не смел сказать, потому что знал, что это моя жизнь, и я уже достаточно взрослая, чтобы сама принимать решения. Достаточно взрослая, поэтому-то сама и решила, что хочу, чтобы именно Вишневский стал моим первым мужчиной. Возможно, конечно я слишком поторопилась, но имеет ли это значение, ведь я люблю, действительно люблю этого мужчину? Думаю, нет. Один единственный вопрос не давал мне покоя – Вишневский все еще официально встречался с Ксенией. Пока Шевченко вообще не было в городе, она должна была вернуться прямо перед каникулами. В один из вечеров, лежа на диване в обнимку с Михаилом, я вновь начала этот непростой для нас обоих разговор, чтобы, наконец, все прояснить. - Я поговорю с ней, обещаю, - смотря мне прямо в глаза, заверил Вишневский. И я просто не могла ему не поверить. Ксения приехала буквально через три дня перед праздником окончания первой четверти – ежегодно в нашей школе устраивали тематические дискотеки перед каникулами, чтобы порадовать учеников. Надо сказать, что наша школа была достаточно престижным учебным заведением, так что частенько на этих тематических дискотеках собирались не только ученики нашей школы, но и просто молодые люди, которые предварительно договорились о своем приходе с администрацией. Ксения приехала загорелая все с тем же надменным выражением лица, походкой от бедра и высоченными каблуками. Она смотрела на меня, как и всегда, искоса и даже злобно, но я не придавала значение ее взглядам. Но, надо сказать, что при всей этой вечной злобе ко всем и вся, надменности и чрезмерном самомнении, я явно видела, что Ксения была не такой, как раньше. Шевченко все чаще предпочитала оставаться в одиночестве, посылая своих верных шавок куда подальше, много курила и вообще казалась чем-то расстроенной. Не будь Ксения тем, кем она на самом деле является, я бы, может быть, и попыталась бы ей чем-нибудь помочь, хоть как-то утешить, но она была Шевченко – той самой язвительной, считающей себя выше других Шевченко, поэтому-то я и не смела даже к ней подойти. Собственно, приезд Ксении и стал для нас с Вишневским отправной точкой. Физик решил обо всем рассказать Ксении на ежегодной дискотеке, а я и не думала что-то возразить. Меня все вполне устраивало. - Ты ведь придешь на этот праздник? – поинтересовался у меня физик, проведя своими длинными пальцами по моей щеке, отчего я прикрыла глаза и готова была замурлыкать. - Вообще-то я не собиралась, - все еще не открывая глаз, ответила я, на что Михаил лишь недовольно цокнул, а мне все-таки пришлось открыть свои ясные очи. - А если она вздумает отомстить мне за свое ущемленное эго? Ты хоть понимаешь, что тогда моя жизнь будет висеть всего на волоске от смерти? – брюнет говорил это с явным смехом в голосе, но его прекрасные серые глаза были нечитаемыми. Я закатила глаза, втайне удивляясь тому, что вообще-то Вишневскому двадцать четыре года, но ведет он себя как самый настоящий ребенок. Но я все равно пришла на этот чертов праздник, хоть и не горела желанием там находиться. Пришла и ровно в девять стояла возле окна в простеньком сиреневом платье в стиле шестидесятых и смотрела на толпу танцующих. Музыка меня оглушала, так что я сдерживала себя, чтобы не зажмуриться. Ксения тоже не смогла пропустить такое событие, поэтому явилась еще раньше меня. Сейчас она танцевала среди этой толпы, находясь в самом ее центре. Ее короткое черное платье задралось непозволительно высоко, но Шевченко, казалось, этого не видела или просто не хотела видеть. Я фыркнула. Вишневский показался откуда-то из-за угла и, выжидательно посмотрев на меня, направился прямиком к блондинке. Он схватил Ксению за руку, что-то сказал ей прямо на ухо, и они вместе ушли в сторону того крыла школы, что сейчас пустовало. Я перевела дыхание. Отчего-то мне было волнительно, даже страшно. Я крепче сжала в руках стакан с соком и невидящим взглядом посмотрела на толпу веселящихся молодых людей. *** Когда прошло почти сорок минут с того момента, как Вишневский с Ксенией ушли, мое волнение уже давно перешло за все разумные границы, поэтому-то, поставив стакан с соком, я решила найти Михаила и Шевченко. Я шла по неосвещенному коридору, а в голове у меня настойчиво выстраивалось сравнение данного момента с одним из фильмов ужасов. Мое внимание привлек свет, который был зажжен в самом крайнем кабинете. Я старалась идти как можно тише, пытаясь прислушаться голосам, но я ничего не слышала. Даже громкая танцевальная музыка не достигала этого школьного крыла. Я остановилась прямо возле кабинета, где горел свет, но боялась в него заглянуть. Какой-то животный страх, непонятно откуда взявшийся, разливался по моему телу ледяной волной. Мне пришлось сильно сжать руки в кулаки, чтобы пересилить себя. То, что я увидела в этом чертовом кабинете, повергло меня в шок… Вишневский стоял, облокотившись о первую парту среднего ряда. Его глаза были прикрыты, Михаил то и дело запускал руку во взъерошенные черные волосы, а с губ физика слетали стоны. С моего ракурса едва ли можно было разглядеть Ксению, но все-таки мне удалось увидеть, что ее лицо находилось прямо напротив паха Вишневского. Приспущенные штаны и светлая макушка Шевченко, что была так отчетлива видна, еще раз доказали мне, что это не обман зрения, что я не ошибаюсь в увиденном. Я отвернулась, облокачиваясь спиной о стену, съезжая по этой стене, пытаясь забыть то, что только что увидела, но не получалось. Эта картина слишком отчетливо стояла перед моими глазами. Не выдержав, я сорвалась с места, убегая прочь от этого кабинета, от Шевченко, от мужчины, которого я пустила в свою душу, а он устроил там погром. Я убегала от своих проблем. Все последующие события стали для меня одним смазанным пятном. Я помню все лишь обрывочно. Вот я хватаю свое пальто и уже на бегу надеваю его. Вот я выбегаю из школы. Картинки сменяются с чрезвычайной быстротой, я не отдаю отчета собственным действиям. Улицы Москвы однообразны и отличаются друг от друга лишь наличием освещения. Вот я останавливаюсь напротив какого-то магазина. Я не помню, когда успела оказаться возле него, но это не имеет никакого значения. Я не понимаю, что со мной происходит. Внутри творится какой-то ураган, полнейший хаос, разгром. Что я чувствую? Обиду, боль, разочарование и еще много чего. Я беру в руку камень и просто швыряю его что есть силы в витрину магазина. Я не успеваю отойти, а потому осколки попадают мне прямо в руку, которой я пыталась прикрыться. Громкая оглушающая сирена. Кровь из правой руки. Много крови. Я стаю посреди улицы, непонимающим взглядом осматривая все вокруг. Погром. Именно так выглядит мой личный погром. А взрослая жизнь без родительского контроля и советов оказалась не такой уж и радужно-счастливой. Я поняла это только тогда, когда все уже разрушено. Горькая усмешка трогает мои губы. Все кончено. *** Денис ждет меня около полицейского участка. Нас разделяет всего лишь небольшая каменная и разрушенная временем лестница. Взгляд брата опускается на мою руку, перемотанную бинтом. Мне наложили несколько швов, предварительно вынув осколки. Что удивительно, но левая рука оказалась совершенно целой. Что ж, так бывает. Я спускаюсь по ступенькам и оказываюсь стоящей прямо напротив брата. Он ничего не говорит, будто все и так знает. Видит меня насквозь. Я утыкаюсь головой в грудь Дениса. Не рыдаю, а просто стою. Внутри пусто, будто все, что там было, вынули и не удосужились засунуть обратно. Ночь в полиции принесла мне холодное безразличие и физическую боль – рука ноет просто ужасно, но я терплю. - Позвонить родителям? – спрашивает брат, обнимая меня со спины. Я отрицательно мотаю головой. Если они узнают, что я связалась с собственным учителем, то будет скандал. Еще хуже последнего. Дерьма в моей жизни уже произошло достаточно, так что родители здесь явно будут лишними. *** Выходные и понедельник проходят в молчании. Не считая того вопроса, что Денис задал мне, стоя возле полицейского участка, мы не сказали друг другу ни слова. Я просто не хочу говорить. Не могу. Я три дня лежу на кровати в своей комнате, уткнувшись в стену. Я не знаю, что мне делать и как дальше жить. Завтра последний учебный день, но я не смогу посмотреть в глаза Вишневскому, а потому, какой смысл вообще появляться в школе? Я не плачу. Просто лежу на кровати, всякий раз вставая только лишь принять душ. Я ничего не ем – кусок в горло не лезет. Говорят, люди ломаются с хрустом. Ничего подобного. Люди вот так вот ломаются в тишине, захлебываясь собственной болью и чувством того, что тебя предал близкий человек. Люди ломаются в одиночестве, потому что не желают, чтобы хоть кто-то, но видел их такими. Люди просто ломаются. Перед глазами у меня все по-прежнему стоит Вишневский и Ксения, вернее, то, что я видела в кабинете. Эта картина будто выжжена у меня на сетчатке, я не могу избавиться от нее. Временами я забываюсь беспокойным сном. Мне снятся глаза… бездонные серые и грустные. Будто обладатель этих глаз пытается передо мной извиниться, но я слепа к его попыткам. Сейчас ко мне приходит осознание того, что тогда, те странные сны… Мне ведь снился именно Вишневский, но теперь это уже неважно. Под конец третьего дня на меня нападает апатия. Хочется притвориться нигилистом. Я уже не чувствую боли, а, может быть, я просто к ней привыкла, так что мне кажется, что ее нет. Не знаю. *** А на следующий день я просыпаюсь с твердым желанием доказать Вишневскому, что он ошибся в своем выборе. Дениса уже нет дома – он уехал в университет. Я наливаю себе кофе и вдруг осознаю, что полна какой-то энергии. На душе по-прежнему хаос, но мне просто не хочется о нем думать. Я надеваю свою самую короткую юбку и сапоги на самых высоких каблуках. Покрываю губы красной помадой и распускаю волосы. Что движет мной? Желание показать, что я не сломлена. Что это я, Каменская, и я справлюсь со всем, потому что я сильная. *** Под удивленные взгляды школьников я подхожу к кабинету физики, где сейчас у нашего класса должен быть урок. Ксения смотрит на меня все также надменно и чуточку удивленно, а мне все равно. Облокотившись о стену, я перевожу дыхание, пытаясь осознать, что же я делаю, но у моего разума нет ответа на данный вопрос. «Кажется, я схожу с ума», - думается мне, и я криво усмехаюсь. Вишневский останавливается метрах в двух от меня, удивленно и слишком пристально изучая меня, на что я снова усмехаюсь. Похабно. Дерзко. Надменно. Он подходит ко мне и окидывает нерешительным взглядом. Физик делает мне жест, чтобы мы отошли, и я послушно следую за ним, хотя и не хочу этого делать. - Что происходит? Почему ты так выглядишь? – с ходу начинает вопрошать Вишневский, а я складываю руки на груди и стараюсь на него не смотреть. - Ну тебе ведь нравятся такие… - задумчиво произношу я, а потом добавляю: - Впрочем, я не горю желанием тебе нравиться, - Вишневский сморит на меня непонимающе, то и дело хлопая ресницами. А мне все равно, я будто со стороны наблюдаю за всем происходящим. - Почему ты не брала трубку? Я звонил тебе все эти три дня, - его голос срывается под конец. Я снова усмехаюсь, и мне начинает казаться, что если я продолжу в том же духе, то эта ухмылка так и останется на моем лице. Ну и к черту. - Ксения не будет этому рада, - после продолжительного молчания говорю я и иду прочь от Вишневского в сторону лестницы, ведущей на первый этаж. Физик что-то кричит мне вслед, но я не слышу. Просто не хочу слышать. Оказавшись на первом этаже, я смотрю на себя в зеркало. Оттуда на меня смотрит пафосная блядь. Я грустно усмехаюсь, понимая, что устроила этот цирк только лишь для того, чтобы заглушить свою боль, но это была глупая попытка, провалившаяся с треском. Я запуталась во всем, даже в собственных чувствах. С одной стороны, мне больно, а с другой – какая-то часть меня все также любит Вишневского, несмотря ни на что. Мне надо во всем разобраться, распутать этот чертов клубок своей жизни. Я покидаю стены школы, ничего и никому не сказав. Не оборачиваюсь, иду быстрым шагом по улице, сжимая край своего пальто в левой руке. Когда я оказываюсь дома, то молниеносно достаю чемодан из шкафа и хаотично начинаю кидать в него свои вещи. Скачущим почерком я пишу записку на каком-то клочке бумаги. Оставляю ее на самом видно месте, чтобы уж наверняка Денис ее заметил. Когда вещи собраны, я, стоя возле двери, в последний раз осматриваю квартиру, которая за такой небольшой срок успела стать мне родной. Я не могу сказать «прощай», но и произнести «до свидания» сил мне не хватит. Так почему бы не уйти по-английски, просто не попрощавшись?..