Неупокоенный

— Ты окончательно свихнулся! — рычит Сережа и открывает дверь. Гром резко жмет на тормоз, чтобы его излишне впечатлительный напарник не вывалился из машины на полном ходу, а тот быстро отстегивает ремень безопасности, выскакивает на улицу, громко хлопнув дверью, и поворачивается спиной к машине, сложив руки на груди. Игорь и Олег многозначительно переглядываются, но ничего не говорят. Было бы неплохо выйти и поговорить с ним, но попасться под горячую руку Сергею Разумовскому, когда тот злится — это верная смерть. А умирать, не убедившись, что его смогут откачать, Игорь очень не хочет. Кажется, Сережа что-то говорит, принимаясь расхаживать из стороны в сторону, Гром даже из машины видит, как сжимаются его кулаки, как парень трясет головой, пусть в темноте и сложно рассмотреть его лицо. Олег, все еще сидящий на заднем сидении, покашливает, словно пытаясь привлечь Игорево внимание. — Тебе бы поговорить с ним, — тихо говорит Волков, глядя через зеркало заднего вида Грому в глаза. — Почему я? — возмущается Игорь, даже оборачиваясь. — Ты же его парень, ты и говори. — Я его мертвый парень, — замечает Олег. — А ты его пока что живой напарник, который какого-то черта решил умереть. — Это временно, — в который раз за последние пятнадцать минут повторяет Игорь, в ответ на что Волков только хмыкает и многозначительно поднимает бровь. Конечно, они оба понимают потенциальную опасность таких вот мероприятий. Со смертью вообще лучше лишний раз не шутить — себе дороже. Но Игорь искренне уверен, что это сейчас — единственный вариант. И он готов даже свою жизнь отдать, чтобы больше никто не пострадал от рук этого ублюдка. В конце концов, даже если его заберут, Олег будет рядом и сможет передать информацию Сереже. А тот точно найдет выход. Гром сдается уже через три минуты Сережиных хождений из стороны в сторону. Тяжело вздохнув, он выходит из машины, оставляя Олега одного, огибает ее и подходит к Разумовскому. Тот, заметив движение, резко разворачивается к Игорю спиной и даже сжимается, как будто тот его бить собрался, не иначе. Лишь подойдя ближе, Гром замечает, в чем дело: даже в темноте на лице Сережи видны слезы. Тот носом шмыгает, рукавом их стирает, но, кажется, нисколько не успокаивается: его плечи дрожат, а руки хватаются за ткань одежды. — Сереж? — растерянно спрашивает Игорь, осторожно касаясь руки парня. Того аж подбрасывает от этого простого движения, и Гром старается говорить успокаивающе: — Сереж, ну ты чего? Чего плачешь, ну? — Я больше не буду виной ничьей смерти, — обреченно отзывается Разумовский, лихорадочно пытаясь вдохнуть. — Хватило мне Олега. Хочешь самоубиться — пожалуйста, но меня в это не втягивай. Слова ему даются с трудом, он дышит тяжело, ртом хватает воздух, но доводит мысль до конца. А Игорю не по себе становится от того, как Сережа на него смотрит: как будто Гром уже его предал. И сразу его план не кажется таким уж гениальным: Игорь ведь даже подумать не мог, что он так отзовется в душе напарника. В конце концов, они ведь постоянно жизнью рискуют, и Грому казалось, что это будет просто очередным разом, ничем не отличающимся от других. — Я не думаю, что у нас есть другой вариант, — тихо говорит Игорь. — Так просто нам его не победить. Нам нужен кто-то сильнее. — И ты решил, что умереть и оставить меня со всем этим дерьмом — отличная идея? Ты чертов гений, Гром! Игорь качает головой. Да, они рискуют, да, у них могут быть серьезные проблемы, но ведь на кону жизни огромного множества людей. Разве сам Сережа не хотел бы их спасти? — Сереж, — тихо говорит Гром и позволяет себе неслыханную ранее наглость: он осторожно касается пальцами щеки Разумовского, мягко поглаживает ее, стирает слезы, заставляя того поднять глаза и наконец посмотреть на него. — Я обещаю тебе, что все будет хорошо. Слышишь? — Может быть, это сможет сделать Олежа? — с надеждой спрашивает Сережа, прикрывая глаза и подаваясь навстречу этой неожиданной ласке. У Игоря сердце готово выпрыгнуть от того, насколько сейчас они близко, хочется податься вперед и поцеловать этот наморщенный покрасневший нос, прижаться, обнять, и удержаться удается одним лишь усилием воли. — Я думал об этом, — старается говорить он как можно тверже. — Но мы не можем знать наверняка, вернется ли он. Потому что у него нет никакой поддержки здесь, он — призрак. А у меня будет тело, у которого просто на время остановится сердце. — А если там что-то случится? — Тогда Олег все равно тебе передаст нужную информацию. Хотя я почти уверен, что как-нибудь отобьюсь. Игорь думает, что эти слова Сережу успокоят, но у того снова начинает дрожать подбородок, он смотрит на него как-то испуганно, напряженно, принимается кусать губы, и Гром не понимает, почему это происходит. Что заставило Разумовского так напрячься? Когда Сережа подается вперед и крепко обнимает Игоря, утыкаясь носом в его грудь, тот, шокированный, выдыхает, но не пытается сопротивляться. Разумовский что-то бормочет, совсем тихо, так, чтобы не услышали, а Гром поглаживает его по рыжим волосам, ловя на себе задумчивый взгляд Олега, так и оставшегося в машине. Тот разглядывает их, хмурится, а затем, поймав на себе взгляд Игоря, криво усмехается и растворяется в воздухе. А Грому почему-то становится неловко, как будто он совершил что-то плохое. — Сереж, пойдем в машину, — ласково просит Игорь, и Разумовский кивает, напоследок чуть сжимая его в объятиях. Они садятся в полном молчании, трогаются с места, а Гром почему-то надеется, что вот-вот появится Олег и разрядит обстановку. Но он не появляется ни тогда, когда машина сворачивает на другую улицу, ни тогда, когда Игорь подъезжает к неприметному подъезду жилого дома, адрес которого ему сбросил Федор Иванович, старый друг отца и человек с невероятным количеством полезных знакомых, ни даже тогда, когда дверь одной из квартирок открывается и перед охотниками появляется иссушенный старичок в больничном халате. Тот оглядывает их выцветшими глазами, хмурит густые брови, никак не подходящие его мелким чертам лица и, не говоря ни слова, машет рукой, мол, «проходите». Сережа хватает Игоря за руку, когда тот переступает порог квартирки, пропахшей какими-то лекарствами. Здесь темно, только из-под двери самой дальней комнаты пробивается едва заметная полоса теплого света. Старичок терпеливо ждет, пока они разуваются, кивает в ответ на Сережино «здравствуйте» и, заметно прихрамывая на правую ногу, идет к той самой дальней комнате. На вид он чуть ли не в два раза раза старше Федора Ивановича, и Игорь невольно ловит себя на мысли: а не откинется ли этот старичок, пока Гром будет расхаживать в виде призрака? Что ж, это стало бы забавной строчкой в некрологе. В той самой единственной освещенной комнате оказывается больничная койка и еще несколько штук, в названиях которых Игорь не стал бы разбираться. Выглядят они ужасно старыми, едва работающими, но Федор Иванович по телефону уверял, что этот человек — настоящий гений, которому можно довериться. И пусть гением он, конечно, был лет так сорок назад, пока его не выгнали из больницы прямиком на пенсию, но Федору Ивановичу хочется доверится. — Ложись, — скрипит старик, указывая на койку. Сережа беспомощно смотрит на Игоря, а тот поспешно кивает, пытаясь освободить руку из крепкой хватки тонких пальцев. Разумовский только сильнее цепляется, и Гром бросает на него хмурый взгляд и наконец получает возможность улечься на неудобную кушетку. Сережа подходит ближе, заметно ежась под хмурым взглядом старика и все же снова хватая руку Игоря. — У тебя будет три минуты, — скрипит старик, с пыхтением подтаскивая ближе капельницу, а затем исчезая из поля зрения. Старик проводит все манипуляции неожиданно быстро и ловко, Игорь не успевает следить за ним. Вот он подходит ближе с ватой в руках, а вот уже вставляет иглу в нужное место, и его руки нисколько не дрожат. — Три минуты, — повторяет старик, когда сознание Грома начинает уплывать. Тот кивает и находит глазами напряженного Сережу. — Все будет хорошо, — обещает Игорь, и Разумовский натянуто улыбается в ответ. А потом все темнеет. Проходит, кажется, лишь мгновение, когда Гром снова открывает глаза, чувствуя слишком сильный озноб. Зубы стучат, Игоря трясет, он обхватывает себя руками, пытаясь согреться, но ничего не помогает. А потом, повернув голову, он замечает собственное тело под собой. — Я и правда умер, — с усмешкой говорит он, соскакивая с койки и безуспешно потирая руки в новой попытке согреться. Если этот ужасный холод — это то, что чувствуют призраки, то Игорь не хотел бы оставаться таким. — Ага, — слышит он знакомый насмешливый голос. — Так что теперь можем серьезно поговорить. Гром разворачивается и выдыхает. В дверном проеме, сложив руки на груди, стоит Олег. И выражение его лица не предвещает ничего хорошего.