Дорога в сны

Чёрный камень лёг на доску, и несколько белых, попавших в окружение, растворились, как будто их не было. Не считая нужным скрывать досаду, Нефритовый Император с треском сложил веер и приказал в пространство: - Чаю! Возникла фея с подносом. Император подхватил бледными пальчиками перламутровую чашу и поморщился, как будто ему поднесли прогорклое масло. Яма тоже взял пиалу и откинулся в кресле, постукивая сложенным веером по подлокотнику. - Хватит стучать, - раздражённо сказал тот, кто выглядел как прекрасный юноша со светлыми волосами. – И вообще. Ты опять за своё. - Не ты один любопытен. Мне тоже интересно. Насколько далеко ты зайдёшь. - Насколько потребуется… Что ты хочешь за этот ход? Подчистить пару строк в Книге судеб, чтобы то, что ты сделал с теми разбойниками, стало легальным? Или «оставить в покое твою невесту»? - Второе, - Яма устало опустил веки. – Но я знаю, что ты ещё не развлёкся достаточно, поэтому хотя бы первое. - Хорошо, - протянул Нефритовый Император. – Но, брат… Ты сам создаёшь себе проблемы. Ты видел её? Она скачет по полям в мужском платье. Избегает широких трактов, где может наткнуться на знакомых. Жаль девушку. Ты дурно и грубо защищаешь её. Она очень испугана. Она в отчаянии. Причина этому – ты и твоя нерешительность. Почему бы тебе просто не взять то, что хочешь? Почему бы тебе не вознести её? Прямо сейчас. Клянусь, я не стану препятствовать. Князь мёртвых, сощурившись, посмотрел в жёлтые глаза Императора. Тот затрепетал ресницами, делая вид, что не понимает. - Что я такого сказал? - Не хочу уподобляться тебе, - медленно и отчётливо проговорил Владыка. Эти истории страшно любили на земле и очень не любили на Небесах. Рассказы о людях, отличившихся тем или иным талантом, одарённых силой, умом, страстью. О людях, которые заслужили неземную славу. Привлекли внимание богов и сами стали небожителями. Богами войны, поэзии, танца или вина. Бесконечной чередой мелких божков разной степени значимости и могущества. Нефритовый Император время от времени избирал себе новых фаворитов сам, и даровал такое право некоторым из своих любимчиков. Такие смертные, ставшие богами, обретя новые возможности, вели себя по-разному. Часть из них оказывалась деловитыми и оборотистыми, и с энтузиазмом принималась за новые обязанности. Эти пополняли небесную канцелярию. Они проводили вечность за картами и стратегиями, на советах, отчётах и церемониях. Часть находила себя в добросовестном служении людям. Таким можно было доверить управление погодой, заботу об урожае и благополучном разрешении рожениц, не более того. Кто-то большую часть времени проводил на земле, не в силах расстаться со старыми привычками, и в какой-то момент обнаруживал себя лишившимся дарованных способностей и умирающим в своей постели обычным человеком. Кто-то начинал гордиться и злоупотреблять своей силой, и пополнял ряды демонов. Но самая жалкая участь ждала тех, кто был особенно приближен к Нефритовому Императору, и потом забыт им. Растерянные, изнурённые тени, высохшие от безответной страсти и безнадёжной тоски, они бессчётные тысячи лет слонялись по райским кущам, вспоминая мгновения восторга и счастья, а потом сливались со струями водопада или лепестками цветущего персика, возвращаясь к Изначальному. Получая очередную весть о том, что в Небесном саду какой-то несчастный повесился на ветке вишни, Император лишь вздыхал и брал из корзинки ещё один белый камешек. - Вот как, - юноша прикрыл лицо веером, но Яма знал, как неприятно искривились его губы, когда он выплюнул это «вот как». – Нет доблести в лёгком пути, я понимаю. Ты… боишься. Боишься потерять то, что ещё не обрёл. И не хочешь брать даром то, что тебе не принадлежит. И знаешь, правильно. Хотя… - Тут Император иронично взмахнул веером и беспечно улыбнулся, - ты уже неоднократно нарушил закон. Разбойники – это мелочь. Но небесный клинок, данный живому существу… И я думаю, это не последний твой проступок. Когда это я успел так дурно повлиять на тебя? Неужели ты наконец поддался моему примеру и стал играть не по правилам, а как хочется? - Я не делал этого и не собираюсь, - мрачно ответил князь, и на миг в его облике проступила тёмная, беспросветная вечность, стало видно, как он стар. - Ты играешь руками смертных! - Ты – играешь смертными. А я даю им выбор.

***

 Близилось время рассвета. Конь легко преодолевал снежные заносы, но ослики ступали неспешно, путаясь копытами в сугробах. Здесь снегопады были не редкостью, но в этом году Небеса были особенно щедры. - Госпожа! - несмело окликнула Ёнми Метла. Ослик хромал. До ближайшего места, где они могли остановиться, было не менее двух часов ходу. Ёнми внимательно осмотрела ногу животного, пока Пень Колода держал его. Ничего страшного. Конечно, кроме мороза и лесной чащи на много верст окрест. - Привал, - со вздохом подытожила Ёнми. - И сколько раз просила: не госпожа, а господин. Вам очень хочется, чтобы у нас были неприятности? Лучше вообще никак не обращайтесь. И то, что я вас переодела, тоже никак не поможет. Они ушли вглубь леса, подальше от тракта. В этих местах он был настолько диким, что приходилось продираться через бурелом с трудом. Удачная небольшая полянка была найдена. Пока Пень Колода занимался костром и стоянкой, Ёнми сосредоточенно ломала ветви деревьев. Им нужно немного поспать. Для ночевки в лесу они подготовились заранее, но никто из них не привык к такому. Но если им не отдохнуть хотя бы два часа, они сильно рискуют не доехать до следующего города. От него до столицы будет уже рукой подать. Неумело, но старательно уложенная лежанка манила к себе, мороз почти перестал ощущаться. "Главное - чтобы лёд на одежде не растаял" - мрачно подумала Ёнми, отряхивая снег. Крупицы горького опыта она уже успела приобрести. Она окинула взглядом своих спутников - укутанных, продрогших, сгрудившихся у костра, и ей внезапно стало остро жаль их. Ёнми бежала за отцом, за последним, что могла для него сделать. Куда шли они? За госпожой, которая привыкла распоряжаться ими? Метла и Пень Колода рисковали своими жизнями не меньше, чем она, и им было что терять. Имела ли она право выбирать за них? И часто ли задумывались об этом господа своих ноби? Преисполненная каким-то новым, доселе не знакомым чувством, Ёнми шагнула к костру, с наслаждением ощущая жар на подставленной огню щеке. - Метла... Пень Колода... - тихо позвала она. Словно по команде, те немедленно подскочили. Смешные, красноносые, но не ропчущие. Не служение ли учит душу принимать данное ей и смирять свою гордыню? Хорошо бы было спросить об этом... - Я хочу сделать кое-что... - неожиданно робко начала Ёнми. - Мне давно казалось, что время перемен пришло. Моя жизнь изменилась навсегда, жизнь отца - тоже. Мы связаны. И я хотела бы, чтобы у вас было что-то на память обо мне. Вещи - это не то, что можно повсюду носить с собой. Я хочу дать вам имена. В глазах её спутников отразилась такая гамма чувств, которую Ёнми не видела прежде. Страх, недоверие, удивление, восторг и восхищение. - Госпожа... ой, то есть господин... - пискнула Метла поражённо. - Разве... - Ты не хочешь принять мой дар? - с грустной усмешкой перебила её Ёнми. - Это не последнее, что я хочу сделать. Имей терпение дослушать. Служанка виновато склонила голову. - Пень Колода... Тебя будут звать отныне Дунгом. Ты храбро защищал нас изо всех сил, - при этих словах слуга бросился на землю, но Ёнми жестом приказала ему подняться. - А тебя, Метла, будут звать Нгует, что означает прекрасную Луну в небе. Ты красива, добра и скромна, и я всей душой надеюсь, что ваши жизни будут отныне более счастливыми. Нареченная Нгует зажала ладошкой рот, из глаз её брызнули слезы. Она склонилась в глубоком поклоне. Костёр затрещал, выбрасывая сноп мерцающих искр. Ёнми глубоко вдохнула. Ей было страшно, но счастье, переполнявшее её, было таким новым и настоящим. - А ещё мы скоро доберёмся до города, где живут старые друзья моего отца. Хочу вас представить им. Они хорошие люди и примут вас в свою семью, а я могу сказать без колебаний: более надёжных и верных слуг им не найти. - Господ... Госпожа! - они оба одновременно, не сговариваясь, рухнули на колени. - Умоляем, не прогоняйте нас! Ёнми удивленно уставилась на них. - Как вы доберётесь одна? - выдохнул Дунг. - Как же мы можем вас бросить в одиночестве? - всхлипнула Нгует. Тронутая до глубины души, Ёнми прижала кулак к груди. Этот почти детский жест был до боли знаком её спутникам. - Хорошо, - глухо отозвалась девушка в мужском платье. - Тогда у меня есть для вас третий подарок. То, что мне подарили самые дорогие мне люди - и не только. То, чего у вас ещё никогда не было. Выбор. Пока мы не достигли дома Вон. Если решите остаться - я не могу обещать вам жизнь и счастливый конец. Придётся брать ещё одну лошадь - поедете верхом, иначе мы двигаемся слишком медленно. Выбор остаётся за вами. Ёнми отвернулась. Угли костра призывно алели в предутренней мгле. Пора было спать. Завтра нужно было многое сделать... Слуги остались стоять, не в силах поверить в то, что случилось. Что ж, если она и сошла с ума, то сделала это, будучи очень, очень счастливой. Пока что это было лучшее, что Ёнми могла предложить. Пусть ломается лёд. А если им хочется и дальше стоять столбами - пусть. Это тоже их выбор. Что до неё... Смертельная усталость резко навалилась, надавила на плечи. Глаза, прежде ясные и сухие, защипало - от мороза или слез. Слабость разлилась по телу. Не мешкая, Ёнми упала перед костром и мгновенно уснула.  

***

... почему-то избегал произнести слова "Я люблю тебя". Как будто это могло расколоть мироздание. Может, и в самом деле могло. Яма был далёк от того, чтобы планировать конец света в ближайшие несколько тысяч лет. Хотя внезапно обострившиеся отношения с братом и столь же внезапная любовь Нефритового Императора к острым ощущениям заставляла его предполагать всякое. В конце концов, чего он добивается? Почему бы капризному божеству не взять да воплотиться? Прожил бы жизнь, познал любовь, войну, ненависть, страх, боль и радость... надо будет в следующий раз предложить ему, когда он вздумает давить на меня. Пусть позлится. Князь мёртвых стоял пологом склоне, на лугу, покрытом тёмно-зелёной травой и усеянном белоснежными цветами, напоминающими звёзды. Невысокие горы, окружавшие долину, были покрыты снегом, у подножия склона блестело озеро. С высоты оно казалось совсем небольшим, но, возможно, это впечатление было обманчивым. Одна из гор напоминала по форме копыто, была как будто рассечена пополам, а из расселины поднимался густой дым. Небо было скрыто плотным слоем сизых облаков. Когда появилась Ёнми, Яма первым делом приблизился к ней, подхватил на руки и прижал к себе. Очень хотелось взлететь с ней, забрать себе, и правда, прямо сейчас, не дать ей вернуться в земную жизнь. Но Яма помнил, чем это грозит. Поэтому только дышал ей в шею, сжимал её плечи и молчал. Потом поставил на землю, и отступив на шаг, наконец оглядел с ног до головы. - Ну и вид у тебя!.. Молодой господин Квон. Сначала Ёнми показалось, что она задохнется. Как можно было упасть в сон - и так и не оказаться на ногах? Сердце пропустило удар, но боль не пришла. Тепло. Необычное тепло. И хочется дышать. Только когда земля перестала качаться и снова оказалась под ногами, она сумела отпустить руки. И тут до нее дошло, в каком она виде предстала перед Ямой. Только не это! Вспыхнув до корней волос, Ёнми отвернулась. - Прошу прощения за мой недостойный вид, - она пыталась справиться с неловкостью. - Это моя осторожность, о которой ты просил. Яма от души расхохотался, так, что окружающие горы откликнулись кварцевым эхом. - Ты так мила в этом наряде! И так мило смущаешься, - он не удержался и поцеловал ее, пока что мимолётно, в уголок губ. - К тому же так тренироваться удобнее. Но сегодня занятия не будет. Дуонг ещё не отбыла наказание за то, что ранила тебя. Кстати, покажи руку. Она не могла найти подходящих слов. Еще никто не лишал ее самообладания. Поцелуй горел, не желая исчезать, и Ёнми прижала пальцы к губам. - Ты что делаешь?.. - пораженно прошептала она. Яму явно позабавила ее реакция. Он продолжал смотреть на нее, крайне чем-то довольный. Девушка тряхнула головой в попытке справиться с собой, и растрепанный и без того пучок на затылке не выдержал, волосы волной упали на плечи. - А рука... Ничего. Все в порядке. Рана пустяковая. Я сама виновата в этом, Дуонг предупреждала. Это уже мое наказание, - Ёнми непроизвольно закрыла рукав ладонью.  Яма неторопливо взял ее руку, положил ладонь туда, где под одеждой пульсировал след от клинка. Провел пальцами, не обнажая её руку. Ёнми почувствовала, что рана исчезла. Яма вздохнул. - Я сам наказан. Я слишком тревожусь за тебя. Но этот правитель сам виноват - дал своей подчинённой неверные инструкции. Дуонг - дух, и привыкла сражаться с духами. Я велю ей снизить темп. Мне важно, чтобы ты научилась, а не истекала кровью, - он печально улыбнулся. - Хотя клинком ты пользуешься неплохо. Однако, принцев обложили со всех сторон. Боюсь, им будет не до дела господина судьи... хотя, если его обвинят в государственной измене... а это не исключено... хочешь поговорить с ним, Ёнми? - Конечно, хочу! - она подскочила и схватила его за руку, и только потом, опешив от собственного порыва, сконфуженная, отступила на шаг назад. Только не хватало перестать следить за собой. Но как себя вести с тем, кто и сам не соблюдает человеческих манер? Это не повод забывать о воспитании. - Прошу прощения. Благодарю за исцеление, - Ёнми поклонилась, с удивлением отмечая непривычную легкость в руке. Кажется, это еще одна тема, которую ей очень хотелось бы обсудить. Но времени было мало. Всегда мало. Но если есть возможность узнать, как себя чувствует отец... - Идём. Только придётся взять меня за руку, - Яма коротко улыбнулся, искренне и лукаво, и эта улыбка сделала его обычно строгое лицо молодым, как будто на мгновение сквозь тучи солнце блеснуло. Он сжал ладонь Ёнми, и они стали спускаться вниз по склону, неестественно быстро, как будто не шли, а скользили над землёй. Гора надвинулась на них, нависли каменные стены. Ущелье… нет, скорее просторная пещера, стены которой слабо мерцают - то ли это светится мох, то ли сверкают изломы камней, отражая неведомо откуда взявшийся слабый свет. Они покинули главный зал и довольно долго летели в полумраке. Коридор, по которому они двигались, становился всё уже и теснее, пока наконец не привёл их в каменный мешок - обычную камеру одной из столичных тюрем. Судья Квон был там. В сумраке подземелья его лицо было бледным, а черты резкими. Он дремал, завернувшись в шерстяное одеяло, которое пожаловал ему принц Юн. Кандалы на него снова надели, таков был порядок. Яма отпустил руку Ёнми и отступил в тень.

***

   Своим внезапным улучшением здоровья Ки распорядился весьма разумно: перед ночным сном в холодных сараях хорошенько разминал затекшие за день мышцы. Разогревал их, как перед боем, даже вспомнил тренировки с невидимым оружием, которые так любил в юности, в перерывах между бумажными делами. Такие упражнения не требовали меча, мишеней или противника, только хорошей памяти тела и богатого воображения. И того, и другого раньше хватало с избытком. А еще в те годы он точно знал: хорошенько разогревшись, взмокнув, ни в коем случае не стоит сразу садиться, а уж тем более ложиться. Согретое тело резкого холода не простит, воспаление пройдется на следующий же день горящей болью, заноет, не оставит даже в покое. Теперь же он мог смело раскинуться на прелой соломе: после тренировки мышцы согреты, в тепле засыпается легко, а последствия... вполне умышленны. Пара ночей в таком духе основательно поселили в теле ломоту и усталость, судороги и боль, вернули к тому с чем он выезжал из Анджу: легкой лихорадке, обнадеживающе способной ещё перерасти в освобождение. Делать что-то сверх того, впрочем, бывший судья справедливо опасался. Слишком уж легко было переступить ту грань, за которой попустительство становится намеренным желанием покончить с собой. А ему в список содеянного вот только самоубийства ещё не хватало. Тогда Паку придется очень долго ждать шанса выпить вместе, и кто знает, каких глупостей ещё натворит дочь. — Вам не стоит рассчитывать на мою помощь. Ни вам, ни вашей жене, хоть она и помогла мне. Может быть, если бы она поехала с вами, да показалась в тягости своей, это бы смягчило её участь... Но вы отказались. — Как вы правильно заметили, ваше высочество, она в тягости. Ей сейчас ни к чему еще и сложности дороги, да и переживания унижения, вид казни - не то, что способствует легкости на душе. Я не надеюсь на вашу милость ко мне, это было бы глупо и несправедливо, но могу только смиренно просить вас не наказывать ее слишком сурово. Она ни о чем не знала, хозяйством, как вы видели, занимался домоуправитель. — Которого вы так вовремя убили, что теперь его и не расспросишь уже. — Это была последняя просьба о милости. Я не мог ему отказать. — Могли. А теперь для вас всё стало еще хуже, на вас плюс одно обвинение. Вы понимаете, что кончится четвертованием? — Не важно, что будет со мной. Важно, что будет с Сонхи. Прошу вас - позаботьтесь о ней. Если не сейчас, то позже. Когда сумеете. Она не заслужила сурового наказания, она ничего не знала. — Об этом стоило думать раньше. И это вам теперь рассказывать на дознании. — Я понимаю. — Ничего вы не понимаете, Квон Ки. Вы даже не представляете масштаба тех бед, которые создали. И наследный принц был прав: масштаба и размаха бывший магистрат и впрямь не представлял. Не хотел представлять поначалу, а потом уже и не мог. Только догадывался, ориентируясь на слухи, что опиумных дорог между Цинь и Чосоном проложено даже не две и не пять. И таких вот телег, из года в год мешками привозящих зависимость в самой прямой форме, тоже ездит уже предостаточно. Но когда всё только начиналось - их было мало. Возможно, он своими руками погрузил первые и открыл ворота. И за это следовало теперь отвечать. Впрочем, он не боялся. Только засыпал в эту ночь тяжело, звеня цепью кандалов, натирающих продрогшую кожу и кутаясь в тощее, бесполезное одеяло в поисках какого-никакого, а забытья. Вдруг дочь заглянет к нему за ответами нынче ночью? Отцовское чутье не подвело. Стоило хорошенько задремать, как шорох одежды позвал поднять голову. — Ёнми? За переодевание в мужчину порка и два месяца тюрьмы. Что тебя заставило так рисковать? — даже лишенный должности, законы он помнил хорошо. И одно с другим, пусть разум и бунтовал от температуры, складывал недурно. — Только не говори мне, что ты отправилась следом. Ты же хорошая, умная девочка, ты же осталась с мачехой и не сунешься в политические игры, где тебя обведут вокруг пальца и не закашляют даже, правда? — столько отчаянной надежды и страха он давно не слышал в своем голосе. Но сердце уже замирало, его сводило резкой болью от дурного, дурного предчувствия. - Отец! - Ёнми несколько мгновений колебалась, а затем, не выдержав, метнулась к родному, дорогому и насквозь больному отцу. Его воспаленные глаза смотрели на неё с такой заботой и тревогой, выносить которые было совершенно невмочь. - Прости меня!.. Она обняла худой стан судьи, и сердце болезненно сжалось от отчаяния - даже не нужно было гадать, насколько же ему плохо. Как же трудно не плакать, если бы ты знал! - Отец... - дрожащим голосом повторила девушка еще раз. - Я... я действительно еду за тобой. Мачеха уже отправилась в путь, не дожидаясь приговора, и увезла все, до чего сумела дотянуться. В мире не осталось больше ни одного надёжного места, ни одного безопасного уголка для твоей дочери. Я всем сердцем стремлюсь в столицу, потому что единственный дом мой остался рядом с тобой. Прости меня... - она опустилась на колени и с мольбой заглянула в светящиеся любовью глаза Квон Ки. - Пожалуйста, только не гони меня прочь! Ты - последняя ниточка, которая в моей жизни осталась. И если нужно, я сто раз переоденусь, если это приблизит меня к цели. Научусь тому, чего не ведала. Последнее, что бы хотелось видеть любому отцу - это то, как его дочь едва удерживается от слез жалости при взгляде на него. Как говорит о том, что ей не осталось места среди живых, где было бы хорошо и безопасно иного, чем рядом с тобой, беспомощным и больным, готовым сдаться на милость судьбы и суда.  — Встань, Ёнми. Не тебе передо мной на коленях стоять, а мне, умоляя тебя одуматься и повернуть назад. Я не ниточка, я камень, что утянет тебя на самое темное, илистое дно, откуда даже опытный пловец не выплывет без опасности для себя, не то что ты, юная девушка. Какие бы уголки не нашлись в мире, ни один из них не будет и вполовину так опасен для тебя, как столица. — он закашлялся, а потом, утерев рот плечом, чтобы не отпускать уже ранее схваченных рук дочери из своих, продолжил: — Особенно теперь. Что тебе за радость видеть, как я плачу по своим счетам? В этом не будет ничего, что ты бы рада была увидеть. Чему бы ты не научилась здесь, счастливой тебя это не сделает, а я бы хотел для тебя счастья, ты знаешь. Кроме того, сердце мое, тебе опасно здесь быть: Ли Хьюн сватался к тебе, значит, ты запала ему в душу. Что помешает ему утяжелить мое наказание, чтобы дочь понизили до рабыни, и забрать тебя к себе силой? Я не сумею тебя защитить, если ты будешь рядом. А если где-то далеко, еще и неизвестно где, ему будет куда как меньше искушения проворачивать такое. Об отъезде Сонхи и твоем ему наверняка уже доложили, если ты хорошо скрываешься - твой след его соглядатаи уже потеряли, так что, может, он и растеряет свой пыл вдали от твоих прекрасных глаз. А вот если ты будешь рядом, придешь к нему просить пощады для меня - напрасной, к слову, невозможной даже заранее - вот тут ему могут прийти в голову такие желания, что мне останется только верить в защиту Ямараджи над твоей прекрасной головой. Но и он не всесилен, не всемогущ, его поступки у нас имеют дорогую цену, так что одумайся дочь, одумайся, прошу тебя, пока еще не стало поздно. Не искушай судьбу, приезжая за мной, не проси у Небес для меня того, от чего я сам отказался. Бесполезно, нагло, слишком дорого. Не закончится добром ни для тебя, ни для меня, ни для кого-либо, кроме жадного и похотливого Ли Хьюна. Разве этого ты хочешь, разве за этим так рискуешь сейчас? Девушка стыдливо опустила голову. Поступать против воли отца она не могла и не умела. - Куда бы я могла пойти - и зачем? Где найти приют? Я могу отыскать тех, кто не прочь на время оказать мне гостеприимство. Но это означает сейчас лишь медленную смерть, ожидание и невозможность увидеть тебя хоть раз. Не хочу, чтобы меня узнали до последнего. Я приложу к этому усилия. До столицы осталось не так много... Я не верю в правосудие, в милости принцев и милосердие судей. Им незачем слушать девчонку, их это позабавит. Как однажды играл Ли Хьюн, когда я умоляла его пощадить тебя за пролитую в нашем доме кровь. И видела достаточно в его глазах. С детства ты дал мне хорошую науку, - она улыбнулась сквозь блестящую пелену слез. - Но у меня есть шанс увидеть тебя. Ещё хотя бы раз. Я буду осторожна - обещаю тебе. И сделаю все возможное, чтобы о моем приезде никто не узнал. Если же... если твоя жизнь оборвется, то в том месте и в тот час я хочу быть рядом. Отвернуться и переждать - о, какая омерзительная, невыносимо горькая трусость! Последние слова Ёнми почти выкрикнула. Её глаза на миг сузились. - Прости меня, если сможешь. Но ты просил меня смотреть в свое сердце и искать то, что я сама считаю истинно правильным. Отныне я поступаю так. Земной закон уже давно остался позади, разойдясь с правильным и настоящим, а небесный я пока не знаю и не понимаю. Маяком осталось лишь сердце, и я следую за ним, - и снова этот жест, который судья помнил с её детства, этот смешно прижатый к груди кулачок. Но слез больше не было - взор прояснился. - Поэтому я приближаюсь к дому Вон, твоих старых друзей. Я... нарекла наших слуг, Метлу и Пень Колоду. Они верно и стойко терпели лишения пути, отправились со мной и рисковали жизнью. Отныне их зовут Нгует и Дунг. Хочу представить их семье Вон, чтобы их жизнь отныне была лучше и счастливее. Так вернее всего я смогу их защитить. И я сумею тенью проскочить там, где толпу видно и слышно. Защищать лишь себя одну.  Мысли метались вспугнутыми птицами. Что сделать, что сказать, как уберечь ее от явной опасности, которую она в силу юности недооценивает? Как объяснить, что спасения быть уже не может, речь о нем не идет давно, есть только худшее наказание и еще более худшее? Может, запретить? Жестко, с отцовским весом, последним, что никакой суд не сумеет отнять? Или умолять ее о милости и жалости, о том, что он не вынесет казни, зная что она смотрит, не может не смотреть? Или отправить ее к дальней родне, живущей на другом краю страны, куда она не успеет доехать и вернуться до развязки? Все одинаково дурно, и ругаться не хочется, но этот упрямый взгляд говорит сам за себя. Она будет пытаться до последнего, пока не испробует всего. И пустит под откос свою жизнь вместе с его. А это значит... Значит, что другого выбора у него не остается. Запретить, напугать, заставить засомневаться в своей цели, задержать в пути ее хоть на день. А утром, когда придут дознаватели, напасть на них так, чтобы у них тоже не осталось иного выбора, кроме как ранить еще раз или даже убить на месте. Это будет еще одним камнем в череде других преступлений, но за ее безопасность и свободу - невелика цена. И все же…  - Ты воин, Ёнми. Только воин идет против ветра до последнего. И я рад, что ты дала имя Метле, она достойная девушка, а вот с Пнем, конечно, не согласен - но теперь это твои слуги, ты вольна распоряжаться так, как считаешь нужным. Порекомендовать их Вон недурная мысль, но - как отец, я запрещаю тебе приезжать в столицу еще неделю. Если у тебя осталась хотя капля уважения ко мне, ты не ослушаешься. А я не хочу, чтобы ты видела меня таким, каким я буду теперь. Чтобы ты запомнила меня постаревшим, смертельно больным, ничтожным и слабым. Преступником, покрывшим себя позором. Казненным. Мы с тобой простились в доме, я готов увидеть тебя сколь угодно тебе часто во снах, но не смей приезжать в столицу лично еще неделю. А потом можешь представлять слуг Вонам, можешь взять у них письмо к Ким Техёну, твоему дяде по матери. Они знают, где его дом, может быть, он не оставит тебя одну. Или Квон Ынхо, мой троюродный брат, он живет далеко на юге, но у нас всегда были достаточно теплые отношения, хоть мы и не виделись уже лет двадцать. Пусть ты и воин по духу, но телом ты юная девушка, пробиваться в жизни одной и защищать себя самой во всем тебе может оказаться не по силам. И я не о силах физических или душевных - в нашем обществе не принято даже слишком прямой взгляд женщине удерживать, не то что клинок разбойника своим клинком принимать, - ему пришлось замолчать, горло снова раздирало спазмом и кашлем, пробитый еще в последний день дома бок давал о себе знать дергающей болью и хрипом. Но все же силы тепло улыбнуться дочери он нашел, и даже коснулся ее чистого лба своим, запыленным и грязным. Обнял бы, не будь связаны руки, прижал бы ее голову к своему плечу, укрыл бы хрупкие плечи ладонями - но что мог, то мог. - Я не хочу последним разговором ругаться с тобой. Но и видеть тебя на казни тоже не хочу. Ёнми, не вынуждай меня на худшее, что мне осталось, дай мне закончить дела здесь так, чтобы ваше с мачехой будущее хотя бы не было совсем уж скверным. Ты мое слабое место, одной угрозы в твой адрес будет достаточно, чтобы я потерял холодность разума и заметался, ища тебе путь к спасению. Это слишком многие знают, слишком хорошо знают. Не делай меня слабее, чем я уже есть, прошу тебя.  Слова отца болезненно хлестнули девушку. От чего отец пытается защитить её? Неужели... ах, он не знает, что на неё уже открыли охоту. - В молодом господине, что нигде не задержался, вряд ли узнают дочь судьи Квона, - усмехнулась Ёнми. - Отец, есть то, чего ты не знаешь. По моим следам уже идут. Счастливый случай помог мне заметить преследователя, а удача и клинок, пожалованный мне Ямой, защитили меня. Я успела переодеться и убежать, но он ясно дал понять: кто-то хочет меня использовать в своих целях, и эти цели напрямую связаны с принцами. И это лишь то немногое, что сообщил мне тот воин. Мне нельзя нигде оставаться подолгу, и все, что я могу делать - это перемещаться, меняя одежду и не доверяя даже тени. Игры продолжаются, они только набирают обороты - но мне неизвестно, какие силы брошены и почему меня выслеживают, словно дичь. Я не знаю столицы, - здесь она вздохнула, остановилась и снова посмотрела на судью Ки. - Но я знаю, что там мне будет проще затеряться, не привлекая внимания. Людей много, мало ли, кто приезжает или уезжает. Если останусь где-то, снова надену женское платье - меня найдут так же быстро, как в тот раз, и тревога охватывает моё сердце только при мысли об ожидании и бездействии. Если ты желаешь... если на то твоя воля, то я не приду на казнь, коли она тебе будет назначена, - с трудом проговорила девушка. - Но прошу тебя, умоляю: не останавливай меня. Ты боишься моей смерти? Или того, что мне не хватит сил осуществить задуманное? Если бы я делала что-то действительно безрассудное, думаю, я бы услышала это... от Него. И я готова подчиниться, но боюсь, что просто сойду с ума, ожидая своей участи, без цели, загнанная в угол. Я хочу видеть тебя всегда, и готова разделить с тобой, как твоя дочь, любую судьбу, но худшее из всего - бежать и закрыть глаза.  Преследователи? Принцы? Клинок от Ямараджи? От того, о чем говорила дочь, впору было рехнуться с тревоги. Но зерно разума в ее словах было, конечно. — Так. Поподробнее об этих преследователях, пожалуйста. И раз все так, то я снимаю запрет - в толпе тебе может быть безопаснее. А может и не быть, если они люди опытные и толпа им как рыбе море. Будь аккуратнее и постарайся все же уехать к Ынхо, он живёт достаточно далеко, чтобы тебя не стали искать у него в первую очередь. Писем не бери, о планах не говори, езжай в Бусан и ищи его дом там. Оставаться в столице долго тебе опасно, да и ни к чему. Непередаваемое облегчение коснулось ее души. Но чем больше отец знает, тем больше его тревоги. Ёнми закусила губу. Так проще. И сложнее. - Да. Несколько раз я заметила одного и того же мужчину, что следовал от двора ко двору за нами. Мне удалось застать его врасплох и немного расспросить - кажется, он испугался не меня, а одного оружия, - невесело усмехнулась она. - И тот поведал, что им нужен мой дар - или я, если окажу содействие добровольно и буду во сне поставлять необходимую информацию о местонахождении принцев и о тех, кто их охраняет. Слава гадалки с ярмарки уже шлейфом тянется за мной. Чем более непредсказуемой я буду, тем лучше. Где-то над головой прокричали утренние птицы. Несколько мелких камешков упали вниз, под ноги. Девушка перевела дух, неловко отвела рукой растрепанные волосы. В памяти всплыла потрепанная дорожная карта. - До Ынхо пять дней пути галопом от столицы, и я буду держать в голове такой шанс. Что же до того, кому я противостоять не в силах... - осторожно, избегая имён, проговорила она, - то здесь, думаю, не имеет значения, где я нахожусь, как одета. Хотим мы того или нет, но наши жизни уже стали частью чего-то такого, чего мы не в силах охватить или представить. О, как бы я хотела снова вышивать для тебя птиц или разливать чай с жасмином! И если когда-нибудь это простое счастье станет для нас ближе, то я буду ценить каждое мгновение. Но сейчас... я лишь делаю то, что ты мне велел. Отец слушал ее внимательно. Не было понятно, о чем он думает. Он умел скрывать свои мысли. - Только... Ты снова выглядишь болезненным. Я волнуюсь. Пожалуйста, не изводи себя, - неожиданно кротко и тихо попросила Ёнми. - Больно даже думать об этом. Тихий мелодичный смех, подобный звону хрустальных колокольчиков, раздался внезапно и отразился от стен темницы. Сладкий, приторный аромат возник и разлился в воздухе. Его можно было бы счесть приятным, если бы он не был таким назойливым и всепроникающим. Он усиливался и душил, хотелось зажать нос и не слышать его. Смех тоже нарастал, но заткнуть уши не помогло бы - он не становился громче, но, казалось, ткань сна колеблется от его переливов, вот-вот разорвётся. Во мраке камеры материализовалась черная фигура жнеца. Он встал рядом с Ёнми, положив руку на рукоять меча, быстро поклонился судье и его дочери и проговорил. - Госпоже пора уходить. Ёнми склонила голову. Отец все так же смотрел на неё, и они поняли друг друга без слов. Кажется, они пока ничего больше не скажут друг другу. Не в этот раз. Во взгляде судьи читалось множество противоречивых чувств. - Мы еще увидимся, - подбодрил он дочь. - Ступай и береги себя. Девушка кивнула и, глазами попрощавшись с отцом, повернулась к выходу. Но обратный путь оказался совершенно иным. Идти оказалось так трудно, что ноги отказывались повиноваться. Едва они выбрались на поверхность, Ёнми упала на колени и тяжело задышала. Кажется, это было не совсем обычное сновидение. Или тот самый удушающий запах... было в нем что-то, что вызывало тошноту и отторжение. Жнец смотрел на нее бесстрастно. Он не сочувствовал, не торопил, не помогал. Холодный, пустой взгляд. На секунду девушке стало безмерно жаль его. Луг, на котором они оказались, уже затянуло рассветным туманом. А значит, где-то там, за гранью, им тоже пора просыпаться. Но Ёнми не ощущала в себе сил даже подняться. Отец все еще стоял перед глазами, и ему не уйти было от того аромата и смеха.

***

Инвентарный номер 528 проводил взглядом товарища, уводящего девушку, и обернулся. На этот раз фей тоже было две. Одна сразу шагнула к нему, и между её пальцев натянулась нежно-розовая паутинка, которая вспорхнула, заполнила собой весь периметр камеры и полетела в сторону жнеца. Он разрубил препятствие, шагнул вперёд. Полетела ещё одна. В тесноте темницы действовать было трудно. Небесный клинок обычно безопасен для живых, если не велено иного, но господин приказал быть максимально осторожным с этим человеком. Вторая фея, в изумрудно-зелёном, тем временем коснулась кончиками пальцев висков судьи. От неё пахло приятно - свежестью и травами. Но голова от этого запаха всё равно кружилась. Судья, который привстал, глядя вслед дочери, вынужден был опереться о стену, а потом сполз по ней, как будто его аккуратно уложили. ...Он еще проживёт какое-то время. Я так решил... Феи исчезли. Если бы жнецы могли испытывать эмоции, инвентарный номер 528 сплюнул бы с досады. Но поскольку это было невозможно, он лишь подошёл к господину судье, убедился, что его подопечному не причинили вреда, и снова стал невидим.

***

Туман сгущался. Даже на расстоянии вытянутой руки было трудно что-то разглядеть. Ёнми огляделась, приходя в себя. Но сон не желал отпускать её, и она вскоре поняла, почему. Жнец куда-то исчез, а вот Нефритовый Император выступил из тумана и сделал ей знак приблизиться. Она шагнула к нему, не кланяясь. Он улыбнулся. - Мой брат любит самоубийц, а мне нравятся дерзкие воительницы. Прекрасно выглядишь. - Где он? - Занят. И не сможет проводить тебя. Позволь мне. Белый веер раскрылся с лёгким шёлковым шелестом, языки тумана окружили Ёнми, сплетаясь в причудливом танце. На миг она, кажется, позабыла, кто она, и где находится, а потом почувствовала под своей рукой опору - лежанку возле костра. Она очнулась. Недавно поименованные слуги со скорбным видом сидели рядышком. Голова все еще раскалывалась, звенела и кружилась. Ёнми поморщилась, потерла неестественно горячий на морозе лоб. За верхушками деревьев уже разгорался пламенный рассвет. - Вы успели поспать? - хрипло спросила она. Голос был чужой, деревянный. Нгует и Дунг одновременно закивали головами. - Госпожа... Вы стонали во сне. С вами все в порядке? - с беспокойством спросила Нгует. Ёнми кивнула в ответ. - Тогда мы выходим через четверть часа. Если повезет, и не поднимется вьюга, мы за несколько часов достигнем города, а там и до дома Вон рукой подать. Они снова, как по команде, переглянулись, но ничего не сказали. - Ваш завтрак, госпожа. Не очень много... припасы кончаются, - служанка засуетилась у дымящего костра. Привязанный неподалеку конь нетерпеливо переступал с копыта на копыто. "Ничего, осталось совсем немного" - мысленно ответила им Ёнми. Солнце коснулось первым лучом уставших глаз. Пора.