Враг моего врага

Первая помощь лейтенанту американской морской пехоты не требуется, это становится понятным мгновенно, стоит только его длинной фигуре появиться под аркой. Нужно ему кое-что другое и это кое-что, по скромному мнению капрала Мёрвина — капелька мозгов. Голову Колчек в последнее время включает редко, и за этим вполне ожидаемо следует череда феерических проёбов, которые он встречает своим лбом так же упрямо, как горные козлы встречают башкой отвесную скалу. Иногда, правда, горные козлы летят вниз и дохнут, не успевая зацепиться рогами или копытами за камень, но в случае Джейсона, он только больше шишек набивает на свою и без того непутёвую голову. Начать следует с того, что их лейтенант приводит с собой в лагерь иракского солдата, только вот на пленника тот не похож: руки развязаны и рожа уж больно довольная для кого-то в его положении. В ладонях у мужика — ржавый кол, изогнутый с одной стороны и сильно похожий на кочергу. Чувствует он себя вполне свободно и очень даже удобно, если судить по тому, что Колчек на нём виснет, как мартовская кошка — аж отцеплять приходится. Солдат не смущается ни нацеленным на него винтовкам, ни недружелюбным взглядам, он только опускает ватное тело Колчека на землю и делает осторожный шаг в сторону, миролюбиво поднимая руки вверх. Джоуи подлетает к Колчеку, убедившись, что им ничего не угрожает. Он бегло осматривает лейтенанта на предмет серьёзных ран и ища причину этого странного состояния. Все, кто хотя бы раз встречал Джейсона, будь то зеленцы, которых пачками присылают в Кэмп Слэйер, или же отважные морские псы, знали, какую сильную неприязнь лейтенант испытывает к этой стране. По крайней мере, Колчек лично об этом позаботился. Разбуди бойцов глубокой ночью и спроси, они в унисон ответят: Джейсон Колчек ненавидит Ирак. Скребущее в грудине напряжение, вопреки всему, лишь усиливается, когда Джейсон снимает винтовку с предохранителя и наводит ствол на врага. Воздух начинает наполнять густое, почти осязаемое напряжение. Ник зеркально повторят движение командира, будто бы натренированный, верный пёс — только дай команду, и он сорвётся с цепи. Иракцу же ничего больше не остаётся, кроме как замереть на месте и продолжить сжимать в руках обломок трубы, воспользоваться которым сейчас — всё равно что пойти на самоубийство. Он недоволен: желваки ходят на скулах, а в глазах пляшет злость. — Ник, свяжи его, — говорит Джейсон, и оружие в его руках ходит ходуном от дрожи, когда он гневно шипит, — сержант! Выполнять. Иракский солдат — альфа, точно альфа — смотрит на него ещё несколько секунд долгим, пронзительным взглядом, на который Джейсон упорно старается не обращать внимания, а затем фыркает: — После всего, что мы пережили? Вот твоя благодарность? — Не испытывай меня на прочность, — угрожающе шипит Колчек, хотя его защита трещит по швам, как и способность внятно говорить. Альфа хмыкает, хохотнув, и с той же гневной интонацией отвечает: — Нечего испытывать. Твоя прочность не продержится и двух минут, мы ведь уже через это проходили. Джейсон затыкается, уязвлённый, застывает на секунду, с гневом смотря врагу в глаза, и Мёрвину на секунду думается, что упрямый лоб иракца скоро поцелует дуло колчековской винтовки, но он ошибается: командир только забирает у обозлившегося сержанта веревку и накрепко связывает запястья мужчины за его спиной. — Рекомендую тебе захлопнуть варежку, — говорит он, затягивая узел, — я не настолько терпелив, как тебе кажется. Когда иракский альфа только коротко рычит на лейтенанта, а Джейсон отшатывается, и приземляется задницей на пол, в голову к Мёрвину начинает забираться только больше нехороших догадок. Если б он сам не знал, какое влияние альфы могут оказывать на «своих» омег одним только тоном голоса, то поводов для беспокойства он обнаружил бы явно меньше. А пока престранная реакция Колчека, плохо скрываемая за безразличием, только подкрепляет его сомнения. Бросив взгляд на иракца, которого сержант огревает прикладом и отводит к противоположной колонне, Мёрвин присаживается на корточки рядом с Джейсоном и достаёт флягу с водой. Тот благодарно кивает, дрожащими руками принимая питьё, пока капрал и остальная часть его отряда враждебно косит глаза на новоиспечённого пленника. Капрал отнимает от губ лейтенанта флягу и убирает в подсумок, закручивая крышку. — Неплохо тебя жизнь ебёт, Колчек, аж ноги подкашиваются, — мрачно замечает капрал, — ну что, скажешь мамочке, где у тебя болит? Позволишь подлатать, недотрога? — Отставить, — говорит Джейсон, отмахнувшись с лёгкой ухмылкой, — я в порядке. Пять минут на перерыв и двигаем дальше. Какие-нибудь новости от полковника? Рейчел? Мёрвин кисло хмыкает, кривя губы в ухмылке и переглядываясь с Джоуи, который опускает голову, пряча глаза под каской. Капрал берёт на себя ответственность сообщить неприятную новость. — Она мертва, упокой Господь её сучью душу, — говорит он, и мужчина устало фыркает, хмурясь. — Блять, — и это, пожалуй, единственный комментарий, который Джейсон отпускает по поводу этой ситуации. Небольшой привал заканчивается быстро, и Джейсон, велевший глаз не спускать с иракского пленника, приказывает готовиться к продвижению дальше. Джоуи проверяет аптечку, припасы, чуть поковырявшись в каком-то старом барахле, которые, судя по записям и дневникам, оставили после себя какие-то археологи. Сержант же, вновь озверев, как чёрт, стремительным шагом отходит от солдата. Пыхтит, как бык, не видящий перед собой ничего, кроме пресловутой красной тряпки, коей в данный момент является южанин. — Ты ёбнулся приводить его сюда? — шипит сержант, поджимая губы, — униформу видел? Это солдат республиканской, сука, гвардии! Блять, Джейсон, честно скажи, ты задницей, что ли, думал?! Омежье чутье подводит? Мёрвин, издав нервный смешок, поднимается на ноги, чуть пошатнувшись и отходя в сторону. Даже при условии, что морфий нехило раскатал его, притупляя все ощущения, он всё равно чует, как сильно от Кея воняет раздражением и злостью, адресованными лично Колчеку, а потому предпочитает отойти. О своей чести Колчек прекрасно может позаботиться сам. Редко что могло вывести Джейсона из себя по-настоящему, обычно, его ум даже в разгар боя оставался холодным. Джейсон — омега, но ни разу он не давал ни одному альфе утереть себе нос. Его уважают, как талантливого командира, как солдата, товарища, и Ник прежде никогда не позволял себе пресекать тонкую грань между службой и приятельством. Причина его внезапной агрессивности кроется где-то на поверхности. — Знай своё место, солдат! — Джейсон рычит так, что его голос эхом разносится по полупустому залу, но затем добавляет уже тише, — И не прикидывайся, Ник, я знаю, что ты его не впервые видишь. Гнев сержанта внезапно сменяется удивлением на его лице. Он замирает, широко открыв глаза, и округляет рот, словно рыба, выброшенная на сушу. Во взгляде Джейсона он видит то, что видеть неприятнее всего — горькое разочарование. — Ты соврал мне, Никки, — почти шипит морпех, — почему? — Потому что я знаю тебя, Джейсон, — говорит он, косясь в сторону иракца, — точнее, думал, что знаю. — Не переводи, блять, стрелки, — угрожающе предупреждает Колчек, — а отвечай на вопрос. Почему? — Предвидел, что ты скажешь, — поджав губы, отвечает Ник. Его голос звучит сокрушенно, как если бы он действительно сожалел о том, что утаил правду. — Чёрт, Джейс. Каждая собака в округе знает, что ты терпеть не можешь эту страну и этих людей, и плевать тебе, хотят они войны или нет. Как я должен был сказать, что отпустил вражеского солдата? Ты пустил бы мне пулю в лоб за это. Колчек хмурится, выпрямляясь. Желваки ходят на его скулах, лицо обезображено злостью. — Я чувствую, приятель, что ты пудришь мне мозги. Опустим-ка формальности, твои закидоны я уже обмозговал. Ты нахера спектакль развёл? Крики, доёбки с нихуя. Чего этим добиться хотел? Будь я в бодром расположении духа, то пошутил бы, что ты к моей заднице неровно дышишь, но, как видишь, я не в настроении. Так что? В карих глазах Ника Джейсон видит плохо скрываемую тоску и отдалённо — обиду. По плотно сжатым губам мужчины он трактует недовольство. — Думаю, ты сам всё для себя уяснил. Взгляд Колчека мгновенно стекленеет. В голове начинается какая-то откровенная каша. Джейсон чувствует, как чужие переживания смешиваются с его собственными, тяжелым грузом оседая на и без того уставшие плечи. Всё это приносит с собой лишь раздражение, тревогу и боль. Да, чёрт побери, он чувствует себя обманутым. И даже не потому, что Ник сказал ему неправду, а потому, что решил взвалить ответственность за свои чувства — боже, какое странное слово — на него в самый, сука, неподходящий момент, вместо того, чтобы подставить плечо. Досаду Джейсон чувствует нутром, и от этого противного ощущения его воротит. В чём-то Ник прав: они оба хорошо успели друг друга узнать. И если с дерьмом в башке не разобраться сразу — оно выползет наружу в пятикратном размере немногим позже. А в чужое дерьмо, не разобравшись со своим, Колчек лезть не собирался: научен горьким опытом. — Сержант Кей, — мрачно окликает его Джейсон, нарочно используя фамилию-звание вместо привычного имени. Ник оборачивается через плечо, вопросительно кивая. — Подбери сопли. Мы на войне, а не в ромкоме. Уяснил? — Так точно, сэр, — отзывается тот мгновенно. Джейсон кивает в ответ на его слова и отводит взгляд в сторону, силясь не показывать своего удивления и тревоги. Интересно, сколько ещё ошеломительных «сюрпризов» приготовила сегодня для него судьба? Может быть, кто-нибудь из присутствующих ещё и окажется ему истинным? Вот это будет смешно. Животики надорвёшь. Пока Джейсон упрямо пытается совладать со своей деликатной проблемой, упрямо делая вид, что ничего не происходит, Мёрвин тихо косит на него глазом и жуёт губу. Чё-то тут нечисто, но пиздеть лишнего капрал точно не собирается, поднимать шумиху сейчас — минимум глупо. Поэтому он просто возвращается к Джоуи и плюхается рядом, вытягивая затёкшие ноги. — Не знаю. Чёт не так, — говорит ему Гомес, хмурясь, — он правда странный, заметил, как Ник взъелся на него? Мёрвин в который раз кисло кивает, бросая взгляд за спину. Джейсон сидит на обломке колонны, изо всех сил стараясь держать спину ровно и не дрожать. Лицо и щёки красные, как помидор, взгляд слегка затуманенный, расфокусированный, даже какой-то… Огорошенный. Мёрвин цыкает языком: он никогда не видел командира настолько растерянным. — Торчки на помойках лучше выглядят, чем он, — капрал соглашается со словами Джоуи, приземляясь рядом с ним и ободряюще хлопая его по колену. — Мне кажется, он того. — Чего? — Течёт, — неловко признаётся в своей догадке младший капрал, поджимая губы, — только чуять его — я не чую, он почему-то не пахнет, но его, кажется, неплохо кроет. Может, он не принимает таблетки? — Хосе, угомонись. Лейтенант на прошлой неделе брал отгулы. Не может быть, чтоб снова потёк — так просто не бывает. — Ну, мало ли, — оскорблённо ведёт плечом Джоуи, шмыгнув носом, — вдруг… А… Ты случайно не чувствуешь запаха? — Слушай, Джульетта, — ладонь капрала снова мягко хлопает Гомеса по плечу, — меня с морфия так торкнуло неплохо, что для меня даже говно бы цветами пахло, ты уж не обижайся. Сам-то пахнешь по-прежнему сладко, а остальное меня не сильно колышет. В доказательство своих слов мужчина пробегается пальцами вниз по руке Джоуи — знает ведь, как его доверием и лаской от этого жеста пробирает, зараза. Конечно, знает. Это маленькая хитрость, благодаря которой беспокойство омеги почти гарантированно сходит на нет, и она срабатывает в этот раз. Действует, правда, ровно до тех пор, пока стрекочущие твари не нарушают тишину своим присутствием.

***

Со связанными за спиной руками у иракского солдата появляются как минимум несколько возможностей: поразмыслить и понаблюдать. «Я уже лет шесть ничем не пахну» — это фраза, привкусом досады оседающая на языке и неосторожно брошенная Джейсоном чуть ранее в пещерах. Она наводит далеко не на самые приятные мысли и заставляет строить весьма ужасные догадки о том, что могло произойти с омегой, если его запах (по крайней мере, если верить его словам) пропал. Салим вновь принюхивается, силясь делать это незаметно и не доставлять молодому мужчине больше проблем. Воздух по-прежнему слегка отдаёт свежим древесным ароматом, пусть немного нетипичным для сладко пахнущих омег, но всё же. Может быть, дело в других солдатах? В таблетках, которые украдкой принимает Джейсон? Или в самом Салиме? Пока непонятно. Ясным в этой ситуации кажется только одно: Джейсона, как и любого другого человека, просто пугают вещи, которых он не понимает. Странно лишь то, что омеге не знакомо почти ничего из каких-либо элементарных знаний о физиологии его собственного пола. В таком случае, для своего положения он весьма ограничен в мышлении, если думает, что помимо аромата, в нём ничего не может выдать течку. Поразительное невежество для лейтенанта, имеющего уважение в команде. Как минимум, явным сигналом бедствия является то, что странный альфа, показавшийся вначале дружелюбным, беспокойно нарезает круги около омеги, ревностно перебивая тонкий древесный запах своим тяжелым и тревожным. Значит, чует. Иракец бросает взгляд на морпеха в кепке: тот неровно сидит на обломке колонны, грудь тяжело вздымается от тяжелого дыхания, плечи низко опущены. Он устал, обезвожен и измождён. Ему нужен хороший отдых, нормальная пища и сон, а не брачные танцы, которые отплясывает вокруг него сержант… От внезапного осознания Салима коробит, а кислый альфий запах начинает раздражать ещё сильнее. Становится немного легче лишь тогда, когда американец огрызается на чужого альфу, не подпуская близко к себе. Салим чувствует его злость и усталость нутром, и тяжёлый порыв встрять между назойливым сержантом и омегой сдерживают только тугие верёвки. Догадка об истинности настолько прочно укрепляется в мозгу, что теперь кажется самой рациональной из всех теорий, что Салим уже успел построить. Иначе как объяснить обоюдное влечение и хрупкое доверие, что установилось между ними всего за пару часов, при условии, что они по разные стороны баррикад? Если всё, о чём мужчина размышляет — правда, то они просто не смогут находиться порознь. Им станет физически некомфортно, и это будет продолжаться до тех пор, пока нужда в истинном партнёре не перечеркнет все остальные потребности, коих у обычного человека немало. Ему... Им просто придётся научиться с этим жить. Признать, ощутить и укрепить связь, которая уже установилась. Но даже зная и принимая эти вещи, Салим не позволяет себе мыслить слишком узко, ограничиваясь одними лишь инстинктами. С Джейсоном приятно, ему хочется доверять, его хочется узнать. Он кажется прагматично-рациональным, невероятно далёким от всех типажей и представлений, которые сложились у альфы, но он и не обязан оправдывать чьи-то ожидания. Он, как это говорят? Свой в доску. С первых минут. И чувствует американец ровно то же самое, что и он, просто воспринимает, как может и умеет. Вероятно, Джейсон читал что-то или видел какие-нибудь передачи по телевизору, и знает совсем немного, но это не беда, поскольку накапливать знания никогда не поздно. Салим против воли давит улыбку, вспоминая, как в юности сам с замиранием сердца читал научные статьи о предназначенных парах, и как сидел со словарём глубокой ночью, чтобы понять подлинный смысл написанных на бумаге английских слов. Истинность — выше всех человеческих представлений. Выше вражды и статусов. Обрести её — значит, получить бесценный дар, хранить который — величайшая роскошь. Из истинных пар получаются самые крепкие семьи. Сначала ему кажется, что стрёкот вампиров лишь мерещится, но затем он осознаёт, что это всё взаправду. Чуткий слух улавливает шорохи совсем близко и, кроме того, воздух начинает отдавать металлическим запахом и гнилью старой крови. Салим мгновенно возвращается в реальность, бесполезно дёргая руками. Джейсон вяжет узлы так же хорошо, как треплет языком, и иракский лейтенант мысленно обещает себе припомнить американцу его ужасные манеры, если они, конечно, выживут. Кроме того, что Джейсон — очаровательный непробиваемый валенок, он ещё противоречивый, безрассудный идиот, так что сказать наверняка, что он может сделать секундой позже — задача не из лёгких. Про таких, как Колчек, говорят «родился в рубашке», они поцелованы нечеловеческим везением и отмечены золотым знаком, гласящим «отвага и слабоумие». Эффект неожиданности всегда на стороне Колчека, впрочем, как и милостивая фортуна, которая позволяет ему быстро разобраться с тугими узлами и кинуть альфе в руки его излюбленное оружие. — Быстрее, — говорит омега, и его глаза против воли сияют испугом, в то время как щеки по-прежнему остаются пунцово-красными. Внутри Салима всё кричит об опасности и необходимости защитить, мажет кроваво-красным беспокойством и жжёт в груди, когда американец подгоняет своих солдат бежать, карабкаясь по камням через полузаваленный проход. Он толкает в спину копошащегося капрала и сталкивается страшным взглядом с Салимом. — Лезь! — Сначала ты, — отвечает иракец, крепче сжав в руках ржавый кол. Джейсон стискивает зубы и шипит, словно разозлённая дикая кошка: — Быстро, блять! У нас нет времени на разговоры! Салим подавляет зародившийся в груди грозный рык. Джейсон прав, у них нет времени, но если Салим пойдёт первым… Нет, это слишком опасно. Пускай этот раунд альфа проиграет своему инстинкту, но уж лучше он сохранит жизнь своему истинному омеге, чем подставит его спину. Убедиться в том, что Джейсон в своих решениях по-отчаянному непреклонен, Салим уже успел несколько раз. Салим ощущает жгучий порыв гнева, требующий хотя бы разнести здесь парочку камней, но поддаваться природному зову… Идея о том, как невежество Джейсона может сыграть им на руку, неожиданно проскакивает в его голове, заставляя шестерёнки крутиться. О, Джейсон совершенно не знает, что на омегу в течке даже повышение голоса альфы влияет чертовски сильно, так что Салим незамедлительно решает этим воспользоваться. Он наклоняет голову и цедит, стискивая зубы: — Сейчас же, Джейсон. Это срабатывает. Лицо омеги вмиг озаряется удивлением, лёгким шоком, и он, сглотнув слюну, издаёт звук, отдалённо похожий на скулёж. Альфе стоит большого труда продолжать гнуть свою линию и с укором смотреть на Джейсона, пока тот окончательно не отступит. — Уходи. Я за тобой. Пока Колчек пробирается через груду камней, спотыкаясь и соскальзывая, одна из тварей всё-таки успевает до них добраться. Салиму хватает изворотливости отскочить в сторону, не позволяя крылатой сволочи пропороть себе когтями брюхо, однако воспользоваться оружием он не успевает. Кто ж знал, что эти скотины в бою и крыльями пользоваться умеют?! Вампир сбивает его с ног, нависая тяжелой опасной махиной и грозясь в любую секунду вцепиться в тело. Визг стоит такой, что кажется, будто из ушей потечёт кровь. Адреналин импульсами бьёт по телу, а сердце заходится в испуге против воли. Автоматная очередь, которую один из морпехов выпускает по тварям, выигрывает немного времени, чтобы подняться на ноги, но ни коим образом не ранит толстую прочную кожу кровососущих тварей. Пронзая массивное тело одного из вампиров железным колом, Салим краем глаза замечает, что его непутёвый омега лезет обратно, к нему, и без лишних разговоров открывает огонь по существам. — أبله! — кричит ему иракец, не в силах сдержать бушующие в нём гнев и страх за несносного глупого мальчишку. Ему кажется, что его сердце пропускает удар, когда вампир незаметно подкрадывается к американцу со спины, распахивая огромные, похожие на паруса, крылья. Он не успеет даже развернуться. Тварь слишком близко. Она прямо за ним. Салим думает о том, что зря питал злобу по отношению к Нику, поскольку именно его выстрелы спасают Колчека от страшной смерти. Страх, обуявший было мужчину, вспыхивает с новой силой, стоит ему услышать сдавленный вскрик. Крылатая сволочь, почуяв опасность и не желая расставаться с добычей, стремительно утаскивает американца вглубь тоннелей, истошно визжа. Сердце Салима камнем падает вниз, и он не думает ни секундой более, бросаясь за омегой и перепрыгивая через обломки колонн, моля Всевышнего о том, чтобы Джейсон хотя бы остался в живых.

***

Кости умерших, кажется, не одну сотню лет назад, неприятно хрустят под ногами и сбивают с толку. Останками в этом зале усыпан весь пол, их тут даже больше, чем в остальных частях развалин. Джейсон ступает вперёд осторожно, стараясь не создавать лишнего шума, но его нога всё равно попадает на чьё-то ребро, с треском разламывающееся под весом его тела. В этой грёбанной темноте не видно ни зги. Тошнотворный привкус страха отчего-то оседает на языке, вяжет, как гнилой фрукт, заставляет нервно сглатывать всякий раз, как со стороны доносится шорох. Колчек всматривается в темноту: ни единой живой души, но и треска тварей тоже больше не слышно — только изредка гудит земля, норовя порадовать новым землетрясением. При резком движении плечо Джейсона отдаёт сильной болью, и двигать им становится практически невозможно. Рукав футболки и подмышка оказываются сырыми от крови, а бинтов для перевязки под рукой нет. Джейсону приходится осторожно поднять винтовку и идти дальше, понадеявшись, что вскоре боль немного притупится, и терпеть её станет легче. По крайней мере, о течке он может забыть на добрые десять-двадцать минут, поскольку живот сводит не так сильно, как раненную когтями чудовища руку. Джейсон продвигается вперёд по тоннелю, стараясь не издавать лишнего шума. Окрики не помогут ему обнаружить своих — только привлекут внимание тварей, а одному против бронированных Дракул не выстоять. Растущее беспокойство только усиливается с каждым шагом, обостряя инстинкты, и мужчина нервно сглатывает слюну, утирая взмокший лоб. — Я пришёл с миром, — слышит с противоположной стороны Джейсон. При звуке знакомого голоса царапающая грудину тревога немного отпускает его, однако глупый порыв убедиться в том, что альфа цел и невредим, заставляет американца почти пробежать эти несчастные несколько метров до него. — Ты в порядке? — вырывается у него быстрее, чем он успевает сообразить, как это звучит. Лёгкая ухмылка трогает губы Салима, и Джейс, стушевавшись, опускает глаза, пряча их под козырьком кепки. — Кто ещё выжил? — Думаю, здесь только ты и я, — задумчиво отвечает иракец. Его взгляд пробегается по фигуре морпеха, задержавшись на окроплённом кровью рукаве футболки. — Ты ранен? Рассечённая мышца ноет и при каждом малейшем движении даёт о себе знать, но это совсем не означает, что кому-то кроме Колчека стоит о ней беспокоиться, поэтому мужчина, поведя плечом так, будто оно совсем не болит, отвечает: — Нет. Салим хмурится, сводя к переносице густые брови. Между ними и выше на лбу залегают морщины. — На твоём плече кровь, — говорит он, показывая рукой, словно Джейсон сам не замечает очевидного. — Не моя. — Лжёшь. — Лгу. Салим делает шаг вперёд и протягивает к омеге руку. Тяжелый вздох срывается с его губ, а сам мужчина выглядит… Разочарованным? Точного слова Джейсон подобрать просто не может, поскольку всё нутро отчего-то сжимается, стремясь податься вперёд, почувствовать чужое тепло, заземлиться. Однако, ладонь Салима замирает на полпути, так и не касаясь раненного плеча, и волна негодования вскипает у Колчека под рёбрами. Может быть, это действительно всё проклятая течка, которая заставляет его мозг плыть, но единственное, что он ощущает сейчас явно и чётко — это желание прикосновения. В идеале — такого же, что был в пещерах, когда Салим вздёрнул омегу и усадил на себя, закрывая от всего мира. Даже позволяя себе глубоко внутри желать чего-то большего, Джейсон многого не ждёт: даже лёгкого поглаживания вполне может хватить, чтобы успокоить беснующееся сердце. Ну, пожалуйста?.. Секунды идут, плавно перетекая в минуты. Иракский альфа отступает назад, выдерживая между ними метровое расстояние, по ощущениям кажущееся пропастью. — Нам нужно идти дальше, — говорит Салим, опустив голову, — держаться вместе. Может, удастся найти кого-то из живых. — Да, вместе, — растерянно повторяет Колчек, кивая. Отчего-то смотреть иракцу в глаза становится тяжело, но Джейсон буквально кожей ощущает этот внимательный, изучающий взгляд. Тоскливая улыбка возникает на лице Салима, когда он пытается избавиться от неловкой паузы и нарушить тишину: — Как щит и меч. Его слова доходят до мужчины не сразу, поскольку он позволяет себе нырнуть в раздумья слишком глубоко. — Что? — Говорю, мы с тобой как щит и меч, — вторит своим словам иракец, — сражаться должны, словно единое целое. — Угу, — хмыкает Колчек в ответ. Поэтичность альфы и его способ поддержать боевой дух в такие моменты немного удивляют. Со своими солдатами Джейсон прагматично обронил бы парочку крепких слов без всяких метафор. — Так… И кто из нас щит, а кто — меч? — Не знаю, — хмыкает Салим, — кем ты хочешь, чтобы я был? Джейсон спотыкается о камень, чуть не клюнув носом землю. — Прошу прощения, не хотел тебя смутить, — отвечает альфа, однако довольная улыбка на его лице явно противоречит его словам. Он делает несколько шагов, проходя мимо омеги, и его терпкий запах специй заставляет Колчека внутренне взвыть, а новую порцию смазки — прокатиться вниз по ногам. Пиздец. Природа поистине жестока, и Джейсон уверен в том, что за годы приёма препаратов она отыграется на нём по полной программе. Если повезёт — без нежелательных последствий, но о них, впрочем, как и о сожалениях, Колчек задумывается крайне редко. У него есть пресловутое «сейчас», и думать о «потом» не приходится хотя бы потому, что на войне дело может решиться одной лишь пулей, выпущенной в верном направлении и в нужное время. Ждать чуда — не про таких, как Колчек. Не чувствовать потенциальной угрозы от чужака, с которым они знакомы от силы несколько часов, кажется американцу весьма странным и даже пугающим. Разговоры с альфами всегда были короткими и по делу и, даже если кто-то ненароком пытался подбить клинья, Джейсон никогда не замечал за собой смущения или ответного желания. Секс есть секс, и механически сбросить напряжение приходилось рукой, всё остальное решают таблетки. Блокаторы должны лишь замедлять естественный процесс, делая организм более устойчивым к запахам и феромонам, а таблетки, которые принимает Джейсон, созданы, чтобы глушить ощущения и предотвращать течки полностью. Единственный вопрос, который, пожалуй, уже можно назвать риторическим, Джейсон начал прокручивать в голове с той самой минуты, как пряный терпкий запах ударил ему в голову: какого хера они не сработали сейчас? Дело в этом иракце и его особом шарме? Или, может быть, в недотрахе, коим Джейсон страдал в последнее время?.. Возвращаясь к происходящему… Пройди он ещё чуть дальше, он бы с грохотом полетел вниз с трёхметровой высоты и не очень удачно приземлился бы прямо на шипы камней, но рука Салима крепко хватает его под локоть и оттаскивает в сторону. — Ты витаешь в облаках? — с лёгкой насмешкой замечает иракец, но улыбка тут же сходит с его лица, стоит руке Джейсона вцепиться в его плечо, а ему самому тихо заскулить. — Больно? Колчек отрывисто кивает, сводя к переносице брови и жмуря глаза. Низ живота режет так сильно, словно все органы перекручивает в мясорубке. Футболка под бронежилетом неприятно липнет к телу из-за пота, а щёки продолжают гореть. Голова кружится, и в глазах темнеет так, что впору только сидеть на месте и не двигаться, чтобы ненароком не снести своей задницей пару камней. К слову, о заднице: ей лучше вообще ни к кому не поворачиваться, поскольку пятно от смазки на штанах никуда не делось и, более того, стало только больше и заметнее. Джейсон не сдерживает нервного смешка, перерастающего позднее в тяжёлый кашель: он-то думал, что в течку омеги чертовски сильно хотят запрыгнуть на альфу и скорее потрахаться, а тут, однако ж, намечается целый комплект, похожий больше на тяжелую болезнь, нежели на период цветения. — Что-то мне подсказывает, что смех — не очень хорошая реакция на боль, — подмечает Салим, помогая Джейсону сесть. Запах альфы окутывает омегу с головой, и он силится незаметно вдохнуть его поглубже, чтобы успокоить беснующуюся сущность. После нескольких секунд в такой близости ему действительно становится немного легче, если не считать последствием сильное возбуждение. Салим, однако ж, будто бы не замечает откровенно сильно топорщащиеся штаны морпеха, и продолжает что-то неустанно говорить. Половина слов благополучно пролетает мимо ушей Колчека, а те, что задерживаются, кажутся просто несусветно глупыми. — Слышишь? Мы не сможем так продвигаться дальше. Что могло бы тебе помочь чувствовать себя лучше? Только без шуток. Джейсон фыркает, опрокидывает голову на предплечье альфы, выдыхая чуть более расслабленно. Мысли уносит совершенно не туда, куда стоит, но он слишком устал, чтобы сдерживать их натиск в своей голове в одиночку. — Без шуток? — с насмешкой повторяет он, чуть ухмыльнувшись. В глазах Салима пляшет недоумение. — Что обычно помогает омегам при течке… Ну, например, крепкий член в заднице? Метка, узел? Сообрази, знаток. — Незачем язвить, я лишь пытаюсь помочь, — миролюбиво поднимает руки Салим, однако, тон его голоса говорит лишь о том, что мужчина крайне раздражён неосторожными словами своего американского друга. Если быть до конца честным, Джейсон слабо представляет, чем ему, в действительности, можно помочь в этой ситуации. Кажется, куда уж хуже: они под землёй, без связи, без оружия, которое могло бы защитить их от кровожадных тварей. Шансы на выживание и без того мизерные, а беспомощное положение омеги, по ощущениям, приведёт их обоих не к самому лучшему финалу. Если только «благородство» Салима не сойдёт на нет, позволив инстинкту самосохранения решать за него. — Тебе нравится мой запах? Он… Успокаивает тебя? — спрашивает Салим, и Джейсон чувствует, как его собственный мозг уплывает в далёкие дали при каждом вдохе. Ему хочется яростно закивать головой в ответ, высказать, наконец, каждую мысль, каждое слово, которое неугомонной пчелой зудит в его голове и подкидывает ассоциации одну за другой, хочется освободить себя от того потока ощущений, что он накрепко запирает внутри себя, но вместе этого он говорит, сглотнув слюну: — Совру, если скажу, что ты воняешь. Салим прикрывает глаза, издавая тихий мягкий смешок. — Ты невозможен. — Какой уж есть, — невозмутимо ведёт плечом Джейсон, добавляя, — мистер «меня-не-смущает-даже-возбуждённый-омега-в-моих-руках». — Не дождешься. Я — джентльмен, — гордо заявляет Салим, улыбаясь ему, — а джентльменам… — Не жмёт ширинка? — подсказывает Колчек. — Ну-ну. — Я… Не это хотел сказать. — Значит, всё-таки жмёт? — Джейсон! Вижу, тебе уже легче. Значит, я был прав — наши запахи действуют друг на друга успокаивающе. Диссонанс, закравшийся в голову лейтенанта, немедленно требует ответной реакции, и Джейсон её выдаёт: — У меня нет запаха. Когда он говорит это, ему кажется, что рука Салима, поддерживающая его под спину, каменеет. Иракец замирает всего на секунду, чтобы затем устало выдохнуть: — Можешь не верить мне. Для тебя всё это, — он обводит рукой в воздухе незамысловатую фигуру, — так же в новинку, как и для меня. И если бы дело было только в физическом влечении… Нет, здесь что-то ещё. Я должен знать, скажи мне, ты тоже ощущаешь её? — Что? — Связь, — произносит Салим, и Джейсона обдаёт новой волной дрожи. Пальцы мужчины осторожно касаются незакрытых участков кожи Джейсона, невесомо пробегаются вверх по руке к пораненному плечу. Они огибают окровавленный разрез, не причиняя боли, щекочут шею и задерживаются на щеке. Американец чувствует, как сердце начинает ударяться о рёбра быстрее и сильнее. — Как будто… Ты чувствуешь меня, а я тебя. Сердцем, вот здесь, понимаешь? Ты мог бы уйти вместе со своими сослуживцами, но ты остался со мной. Ты позволил к себе прикасаться. Ни за что не поверю, что это всё лишь физиология. И у тебя есть запах, что бы ты там себе не выдумывал. Я чувствую его, Джейсон, да будет Бог мне свидетель, потому что он сводит меня с ума. Альфа наклоняется так близко, что Джейсон практически чувствует его дыхание на своих губах. Он хочет его поцеловать. Боже, да. Да. Наконец-то. Внезапная хитрая мысль закрадывается к Джейсону в голову, и он вжимается затылком в руку альфы, не позволяя увести себя в поцелуй. — И чем же я всё-таки пахну? — спрашивает он почти шёпотом, когда мужчина слегка касается его губ своими. Ответ Салима запомнил ещё с прошлого раза — мускус, дерево. Понадеявшись, что лжец вряд ли способен повторить одно и то же дважды, он не ожидает от иракца ничего, кроме фальшивой отмазки, которая только подтвердит догадку. Дрожащие ресницы мужчины почти касаются кожи Салима, когда тот так же тихо отвечает: — Дерево и мускус. Притянуть мужчину к себе и поцеловать — вот, что кажется Джейсону единственно верной мыслью в тот момент, и он претворяет своё желание в жизнь. Горячо прижимается ртом к губам мужчины, ощущая жгучее ответное желание. В штанах мгновенно становится ещё мокрее из-за близкого присутствия альфы, а голову кружит от восхитительного терпкого аромата. Кепка слетает к чертям, стоит ему повернуть голову. Ну и хер-то с ней - в ней целоваться неудобно. — Хочу на тебя запрыгнуть, — решает добавить между делом Джейсон, тут же услышав в ответ немилосердный стон. — Ты дьявол во плоти, — с сильным акцентом шипит Салим ему в губы, — не провоцируй. Мне хочется позволить тебе исполнить все твои желания, но не здесь. Салим вновь с напором завладевает его губами, и в этот раз омега просто не находит в себе сил и какого-либо желания воспротивиться происходящему. Здравый смысл плавно отходит на задний план, а колени, напротив, разъезжаются в стороны, подпуская альфу ещё плотнее и ближе. Иракец горячо выдыхает и согласно вжимается в мокрую промежность омеги твёрдым, крупным членом. Джейсон затаивает дыхание, отмечая, как пульс подскакивает до неебических скоростей, даром что искры не летят. Одно почти невинное движение бёдрами вперёд — и долгожданный оргазм выворачивает омегу наизнанку, прокатываясь горячей волной облегчения по всему телу. Ощущения кажутся такими закономерными и единственно правильными, словно иного исхода событий просто не может быть. Американец голодно подаётся вперед, несдержанно кусая Салима в ответ на его натиск, и тот порывисто выдыхает, прижимая стройное тело и почти закрывая его собой, в действительности, как щитом. Оставив короткий влажный поцелуй на его тонких губах, он ныряет ниже, прикусывая нежную шею, вдыхая так глубоко, будто Джейсон в действительности пахнет, как омега. — Сладкий. Позволяя прижимать себя к земле и терзать свои губы мучительно долгой лаской, Джейсон действительно чувствует эту тонкую нить, что их связывает. Она почти неосязаема, а оттого кажется уязвимой и хрупкой. Теперь, когда Джейсон шагнул вперёд, он даже не представляет, что со всем этим делать.