Враг моего врага

Несколько секунд драгоценного времени Салим тратит, чтобы немного прийти в себя и осознать масштаб трагедии, в которой оказались они с Джейсоном Колчеком. Если не думать о возможных последствиях в виде суда, который ждёт их обоих, если они смогут добраться до поверхности живыми, то трагедия ограничивалась мокрыми от смазки и семени штанами омеги, головокружительной смесью их запахов и собственным, никуда не девшимся возбуждением, однако, если не считать неудобств, с этим они вполне могут справиться. Да уж, порой личный оптимизм и безрассудство поражают мужчину до глубины души, однако ничего поделать он с этим не может и, самое странное — не хочет. Голова прекрасно пуста от мыслей, а тело немного болезненно напряжено от возбуждения. Иракский лейтенант поднимает голову и глядит на распростёртого под собой омегу. Тот лежит, глубоко дыша и притихнув. Переваривает, догадывается Салим, а затем решает всё-таки сползти, поскольку из-за изменившегося запаха контролировать себя становится всё труднее. Стоит Осману только двинуться назад, как крепкие ноги вдруг сжимаются вокруг его талии, притягивая обратно. Джейсон вдруг вскидывается, отрывая от пола голову; взгляд у него становится сразу какой-то серьезный, и Салим мысленно взвывает, думая: конечно же! Чистый рефлекс: задержать альфу, продлить ощущение несостоявшейся вязки — он сам даже не понимает, как сообразил это сделать. Хлопает ресницами, виновато выдохнув: — Извини. И не отлипает, каков очаровательный невинный мерзавец. Салим всё-таки на мгновение сдаётся, ослабляя бдительность: кивает американцу в ответ, снова попытавшись отодвинуться и встать. Не получается. — Отпустишь? Джейсон бросает красноречивый взгляд на выпирающий бугор на штанах иракца и говорит: — У тебя стояк, если ты вдруг не заметил. Салим подавляет почти нестерпимое желание усмехнуться в ответ на очередную очевидную провокацию, и, судя по всему, делает всё неправильно, потому как Джейсон совершенно свободно и бесстыдно начинает притираться сам. Глупый! Будто не понимает, что творит. Альфе приходится опустить ладонь на бедро мужчины, заставляя его прекратить ёрзать, или по крайней мере сделать попытку остановить движения. О, Салим, как же глуп ты в своём рвении беспечно понадеяться на благоразумие течного омеги! Разве он послушает тебя? Очевидно, ответ отрицательный. — Мужик, ну я же не козёл какой-нибудь, — с лёгким раздражением поводит плечом Колчек, и его южный акцент вновь особенно сильно начинает пробиваться через слова, когда он в нетерпении вновь дёргает тазом, — давай, раз уж мы оба тут зажимаемся, как подростки. Выдержка, которой Салим, как ему кажется, мог похвастаться, летит ко всем чертям окончательно. — Перестань, — почти рычит альфа, крепко прижимая омегу к земле, — не сейчас. Здесь небезопасно. Да и… вязать тебя в этой грязи я не стану. — Кто говорит о вязке? — чертыхается Колчек, злобно усмехнувшись и сползая ниже, — давай, Салим. Ты уже изгваздал штаны в моей смазке. Всё ещё боишься испач… О! Грозно зарычав, мужчина дёргает омегу на себя. Удивление в глазах Джейсона пляшет за тёмными, большими от возбуждения зрачками. — Этого ты хотел, да? — шипит ему в губы альфа, проезжаясь бёдрами по чувствительной промежности, — грязный, наглый мальчишка. В ответ на все его слова Джейсон многократно кивает, дрожа ресницами и впиваясь пальцами в крепкие плечи своего альфы. Стоит иракцу перехватить бёдра омеги и насадить его чуть сильнее, Джейсон сразу начинает теряться между собственными вздохами и короткими возгласами удовольствия, срывающимися с его губ. Салим помогает ему двигаться, чувствуя, как омежья смазка вязкой влагой остаётся на пальцах, насквозь пропитав ткань штанов. Голову кружит страшно, а дёсна чуть режет от норовящих удлиниться клыков. Салим вжимается носом в шею Джейсона, прикрывая глаза и прислушиваясь к собственным ощущениям. Горячо, хорошо и правильно, — так, как не было уже давно. Колчек сладко и тихо стонет ему в ухо, обжигая его горячим дыханием, совсем не так, как обычно делают это омеги, а по-особенному: чуть хрипловато, низко, с едва слышными из-за южного акцента ругательствами. Из-за неудобной позы каменная крошка впивается в колени, но небольшая боль — ничто в сравнении с удовольствием, которое ему приносит истинный омега, желанный и красивый в его руках, словно античный бог. Напряжение, скопившееся за длительное время, наконец, достигает своей критической точки, выплёскиваясь, высвобождаясь и принося за собой восхитительно-горячую волну эйфории. Разве что узел начинает стремительно набухать и увеличиваться из-за близкого присутствия омеги рядом. К слову, об омеге. Джейсон кончает вновь немногим позже, вжимаясь в Салима всем телом так крепко, словно от этого зависит его жизнь. Отпуская плечи альфы, он валится спиной на пол, запрокидывая голову и силясь восстановить дыхание. Немилосердный стон доносится до уха альфы, заставляя мужчину зарычать. — Блять, — сипло выдыхает Джейсон, сводя брови к переносице и намеренно ударяясь затылком о пол, — как же я хочу, чтобы ты нагнул меня и выебал, прямо, сука, здесь!.. О, блять. Так, спокойно. Салим делает глубокий вдох, сцепляя зубы, чтобы не позволить инстинкту окончательно и бесповоротно завладеть ситуацией. Этот бессовестный мальчишка без всякого механизма самосохранения определённо доведёт его до белого каления, не иначе. Пригвоздив омегу к земле и нависнув над ним, как скала, Салим долгим поцелуем прижимается к тонким искусанным губам. — Ноги свести не сможешь, — выдыхает он, и собственный голос, приобретая рычащие нотки, кажется ему чужим. Джейсон вздрагивает, проезжаясь задницей по чувствительному, пережатому ширинкой узлу, и замирает, сглатывая слюну. Альфа, наклоняется к уху омеги и обжигает пунцовую от румянца кожу, — ты получишь всё, о чём просишь, حياتي, но только когда мы будем в безопасности. А как отсюда выбраться — мы найдём способ. С большим трудом они находят в себе силы расцепиться: связь укрепляется с каждым часом, тянет друг к другу, словно магнитом, впитывается в каждую клетку тела особым, приятным импульсом. Они идут, не разбирая дороги, но запоминая и подмечая детали всех тоннелей, что им пришлось пройти. Сваливают парочку монстров салимовой ржавой трубой, огребают от одной из тварей несколько нехилых царапин, которые нечем залатать, а в общем и целом справляются, как отлично спевшийся дуэт. Единственное, что заметно и довольно сильно беспокоит, так это то, что Джейсон много думает. Очень. Навалившиеся скопом события заставляют его глубоко погружаться в мысли и потому пропускать мимо ушей почти пятьдесят процентов того, что Салим ему говорит. К тому времени, как они, охрипшие от споров, всё-таки спускаются на древнем лифте, больше похожем на деревянный ящик, в самые недра земли, обильно населённой кровососущими монстрами, Салим окончательно убеждается в том, что американский лейтенант — абсолютно непробиваемый баран. — Мы не археологи, — разводит руками Джейсон, недовольно рыча, — запускай лифт. С каменного обрыва на километры под землёй тянется что-то тёмное, зловещее, пахнущее сыростью и многолетней пылью. Оно зудит под кожей и въедается в глаза кислотно-зелёным, мутным, почти тошнотворным оттенком. Оно похоже на яд, медленно убивающий всё живое изнутри, на заразу, на гниль — сколь угодно можно перебирать все эти отвратительные, кричащие вещи, описывая подземелье, но эффект от этого будет один и тот же: холодок по спине и чувство безысходности, зыбкое, как иракский песок. Салим, чувствуя лёгкое головокружение, опускается на колено. Холодный камень мелкой крошкой впивается в ногу. Боли нет, есть, скорее, дискомфорт, почти незаметный перед всеми остальными ощущениями. Джейсон стоит позади него, почти не дыша: осматривается, глядит вдаль, словно пытается усмотреть там спасительный свет вместо едкой, подёрнутой дымкой зелени. Тени почти не падают на его лицо: он кажется юным мальчишкой, чью кожу ещё не тронули тонкими линиями морщины. Салим сглатывает комок в горле; сердце неожиданно делает кульбит, кольнув под рёбра болью. Они ведь ещё не говорили о Зейне — так, чтобы подробно; Салим вскользь упомянул, что, дескать, сын у него есть, а что Джейсону делать с этой информацией — величайшая загадка вселенной. Как налаживать связь между настырным юношей, воспитанным на востоке, и упрямым до мозга костей американцем? — Знаешь, а ведь он поступил в университет в Лондоне. Будет изучать мифологию. Сколько себя помню, он всегда такие вещи любил — когда он был поменьше, я часто читал ему про шумеров, про Египет… Сам не заметил, как мальчик подрос. Я надеялся уехать отсюда, когда всё закончится, но… Теперь хочу хотя бы просто вернуться живым. Салим замолкает, чувствуя, будто с шеи спадает невидимая петля. Омега по-прежнему стоит позади, однако не говорит ничего в ответ. — Тебя кто-нибудь ждёт дома, Джейсон? Иракец оборачивается через плечо, смотря на молодого мужчину снизу вверх: теперь у того не получается скрыть свой взгляд под козырьком кепки. Альфа молчит, решая не торопить его и дать возможность подумать, попутно подавляя в себе острое, почти инстинктивное желание прикоснуться к омеге и дать почувствовать защиту. В самом деле — глупый порыв. Салим смотрит на опущенные плечи Колчека, его усталый взгляд и плотно сомкнутые губы, и понимает, что ответом на его вопрос служит нет. Его вряд ли кто-то ждёт. В Ираке почти у всех омег его возраста есть свои семьи. Вряд ли Джейсон с его отношением… Нет. Салим сокрушённо выдыхает, не позволяя себе окончить мысль. Он не хочет строить догадок. Он хочет узнать Джейсона сам. Понять, что за скелеты тот прячет в шкафу, понять, чем он живёт и какие ворота таранит своим упрямым лбом. — Мы выберемся отсюда, Джейсон, — горячо обещает Салим и поднимается с колен, всё-таки решив позволить себе сжать плечо молодого мужчины ладонью, — помяни моё слово. Когда-нибудь всё это забудется, как страшный сон. Колчек вновь отводит взгляд, прикрываясь кепкой. Салим с присвистом выдыхает: снять бы с него эту идиотскую штуковину, обхватить волевой подбородок пальцами и слегка его вздёрнуть, чтобы Джейсон, наконец, посмотрел альфе в глаза и понял, что он не один варится в этом котле и может на него, Салима, положиться. Когда иракец делает это, Колчек заметно настораживается, хмурясь. — Джейсон, послушай, всё нормально. Не думай об этом слишком много, иначе… — Всё, нахер, хватит, — гудит тот, сбрасывая ладонь мужчины со своего плеча. Лицо становится суровым, почти как тогда — в самый первый миг, когда они встретились лицом к лицу. Салим поводит носом, стараясь оставаться незамеченным: да, запах Джейсона определённо стал слегка горчить. Омеги в течку становятся более уязвимыми, чувствительными, чем обычно, а Джейсону так и вовсе должно быть чертовски сложно уложить в голове всё, что происходит с ними в идиотских подземельях. Твари-переростки, неуязвимые для пуль, тяжелая и болезненная течка, истинная связь, возникшая совершенно неожиданно — всё это звучит, как сюжет для какого-нибудь героического боевика, коими пестрит американская фильмография. В этой ситуации осуждение было бы отвратительно низким поступком по отношению к такому хорошему человеку, как Джейсон. Иными словами, Салим не винит своего омегу во вспыльчивости. Он вообще его ни в чём не винит. — Нужно верить в лучшее, — негромко произносит альфа, разбавляя давящую на виски тишину, — вера придаёт сил. Сила двигает тебя вперёд. Мы выберемся. — Мгм, ну вылезем мы из этой дыры, и что будет потом? — спрашивает Джейсон, с некоторой нервозностью облизывая сухие, обветренные губы. — Знаешь, зуб даю, ребята из военного суда не очень-то разговорчивы. Они узнают о нас — и нам обоим крышка. Эта связь, — или что это, бля, вообще такое? — она не даст нам и на километр разойтись. То есть… Сука, я даже на шаг от тебя отойти не могу, не чувствуя себя убогим и жалким, как… Да как щенок на поводке! И мне всегда, сука, мало, как будто я девственник в пубертате! Салим удивлённо вскидывает брови. Во-первых, потому, что Джейсон прежде не говорил так много о том, что чувствует; во-вторых, истинная связь не должна ощущаться настолько болезненно, это ведь… Неправильно? Салим не может подобрать объяснения, поскольку даже его знания достаточно скудны и ограничиваются общеизвестными фактами и тем, что он прочёл в немногочисленных книгах, изучающих этот феномен. — Видимо, твой организм находится под влиянием большого стресса, — делится своими рассуждениями иракец, — слишком много факторов и событий — течка, эти ужасные развалины, наша связь… Это тяжело принять, но я уверен, мы что-нибудь придумаем и… Джейсон внезапно срывается с места, начиная нарезать круги вокруг камня, а затем тяжело выдыхает, в ярости сжимая кулаки и громко ругаясь. Он взбешён до предела и оттого разговорчив, словно бы натянутая струна его терпения лопнула с оглушительным, пронзительным звуком. И слова неостановимым потоком срываются с его губ. Сколько же он держал это в себе?.. — Блять, Салим! Ты — пиздец! Просто невозможный, ёбанный пиздец! Я думал, приеду сюда, будет хотя бы одна хорошая причина сдохнуть не зря! Ты всё заглядывался на мою кепку, так вот, — лейтенант, сжав губы, остервенело постукивает пальцем по рисунку, — когда упали башни, я был обдолбан в говно, и только через неделю узнал о том, что произошло. Я закидывался, как чокнутый, и ебался с кем попало, наутро не помня ровным счётом нихуя. А чтоб не так стыдно было за свою просранную жизнь, я записался в армию. Тут ты! Враг, мать его, человек, который должен был пустить мне пулю в затылок, но не стал. Человек, который вытащил мою никчёмную задницу из самого пекла. У тебя сын, семья, бля! Пацан едет в Лондон! И, сука, из всех нормальных омег именно тебе достался я, блять, — подарок судьбы! — Омега разводит руками, в конце концов бессильно опуская их и хлопая себя по бокам. — Краше даже на помойке не сыщешь. — Джейсон, я не собираюсь тебя ни в чём обвинять, — поражённо произносит Салим, — ты — хороший человек. Я вижу в тебе это: ты верный друг и хороший солдат. И ты замечательный омега. Я нисколько не жалею, что судьба свела меня именно с тобой. Джейсон смеётся, украдкой смаргивая влагу в глазах, будто иракец этого не видит. — Сука, я промывал Нику мозги, чтобы он нюни не распускал, а сам чем занимаюсь? Ною и думаю о том, в какие ебеня я отправил свою жизнь. Пиздец!.. — Не будь так строг к себе, — снисходительно отвечает альфа, — запирая чувства в себе, можно сделать только хуже, поверь. Я… Спасибо, что был со мной честен. — Да уж, жизнь — это ебучая мыльная опера, — задумчиво произносит Колчек совершенно невпопад, и его расфокусированный взгляд устремляется вдаль. — Салим? — Что? — Скажи… — нерешительно просит Джейсон, — я пахну тобой хотя бы немного?..

***

Коленям Джоуи пизда. Однако совсем не в том прекрасно-эротичном смысле, в котором Мёрвину иногда хочется об этом думать. Им пизда, потому что на одной ноге смещена коленная чашечка, а на второй — прокус диаметром с горлышко фляги, и хлещет из него так знатно, что даже крепко зажимающие его руки не справляются с потоком крови. Натан давно привык действовать быстро и без промедлений, и даже когда адреналин бил ему мощным потоком в голову, он не терял рассудок и не поддавался эмоциям. Сейчас держаться становится заметно труднее. Рана у его омеги более чем серьезная, и без медикаментов им не обойтись. Как знал ведь, сука, как знал! Припас аптечку на крайний случай. Вот она и пригодилась. Вообще, если быть уж совсем честным, Джоуи не умеет орать от боли. Он сдавленно стонет, прокусывая губы и глотая собственную кровь, но никогда не вопит и не воет. Пару раз его задевало по касательной, ещё тройку — в плечо, ногу и живот, но этот парень никогда не ныл при перевязках и более того, успевал в излюбленной манере отпускать шутки. Но это даже хуже, Мёрвин по себе знает, потому что сам такой же. Никогда не знаешь, какая минута может стать для тебя последней, а подыхать с кислой рожей — значит, сдать позиции ещё до того, как ты окончательно отчалишь от берега. С этой мыслью он вгоняет шприц с морфием Хосе в ногу, однако дёргаться парень не перестаёт. Цепляется руками в рукав альфе, даже не скулит — лишь смотрит широко раскрытыми карими глазами на мужчину и цедит: — Похоже, мне хана. Мёрвин тихо шипит сквозь зубы, прислоняясь ко лбу Джоуи своим и пытаясь совладать с клокочущим внутри него отчаяньем. Оно побитой собакой скребёт внутренности, перемалывая их в кашу, зудит в голове звериным инстинктом защитить, спасти, сохранить, сделать всё возможное, чтобы истинный омега не чувствовал боль и дышал спокойно. Собственный голос кажется таким ничтожно-слабым, когда он, нервно сглотнув вязкую слюну, произносит: — Ты не умрешь. Комом в горле стоят разбитые, неровные выдохи омеги. — Обещаешь? — Честное, бля, морпеховское. — Пиздишь. И вновь Джоуи выдыхает рвано, глотая пыльный воздух, дрожит; густые брови сводятся к переносице, а зубы сжимаются крепко, до ходящих на скулах желваков. Тёмные карие глаза, словно два чайных блюдца, и мерцают тягучим, словно смола, испугом. Ладонь, крепко сжимающая руки Мёрвина поверх раны, стремительно теряет хватку, судорожно сжимаясь и разжимаясь вокруг окровавленных пальцев, будто ещё может вернуть в себя твёрдость. Карие глаза закатываются, а тело становится ватным, как тряпичная кукла, выброшенная на свалку за ненадобностью. На секунду Мёрвина прошибает холодом. В ноздрях застревает стойкий запах крови и тревоги, и с примесью сладковатого запаха Джоуи это сочетание кажется тошнотворно-пугающим. Он даже не удивляется, когда звенящая пустота приходит к нему вместе с кислым привкусом во рту. Кажется, что даже физическая боль отступает перед страхом потери. Мёрвин вообще никогда в жизни ничего не боялся — всегда считал, что трýсы умирают ещё до того, как старуха с косой наступит им на горло. Мёрвин опирается спиной о камень и силится выдохнуть. Ему чудится, будто грудь у Джоуи вздымается. Капрал бездумно тянет руку к бронежилету парня. Прижимает. Ждёт стука молодого юношеского ещё сердца о рёбра. Ничего. Без какого либо осознания действий, его рука скользит к окровавленной ладони омеги, обнимая ещё тёплое запястье. Взвыть от тоски в пустом тоннеле кажется весьма неплохим вариантом справиться с рвущей грудь тоской. Блядская истинность, чёрт её побери. Сначала она ударяет тебя грёбанным потоком дофамина, заставляет вырабатывать привязанность, а стоит её лишиться — она забирает желание жить, принося глубокую, чёрную пустоту. Что-то почти невесомо ударяет капрала по пальцам. Натан замирает, притихнув и прислушавшись. Стук повторяется спустя короткое время, пробегает электрическим током, отдаётся слабой пульсацией в большом пальце, накрывшем тонкое запястье. Это же ему каже… Блять?! — Бля, — выдыхает Натан, выдавливая из груди воздух, — ёб твою мать, Хосе. Придвигаясь к телу ближе, он выдавливает из груди хриплый смешок: Джоуи снова всех переиграл и уничтожил. Его омеге никогда не было равных ни в чём — в наёбках в том числе. За тонким слоем кожи на его запястье бьётся пульс — нечастый, но ощутимый. Он живой. Это главное. Мёрвин облегчённо выдыхает и валится спиной на песок. Можно ли себе позволить такую роскошь, как расслабиться?