Жарко и глубоко

Идем по коридору, а будто бы на месте. Коридор не только не кончается, но и не меняется. Гнилой дощатый настил внизу, факелы с голубым пламенем по бокам — некоторые горят, некоторые нет. Наверху — бесконечность черноты. Тяжелый спертый воздух, которым невозможно нормально дышать. Шаги — как по беговой дорожке, работающей на низкой скорости. Головокружение, слабость и голодная дрожь. Стервятник достает из кармана блокнот, открывает его и тычет мне под нос. На нелинованной странице — четыре черточки, нарисованные карандашом. Спрятав блокнот, Стервятник стучит когтем по циферблату наручных часов. Он никак не поясняет свои жесты, но я соображаю сам. До моего появления он отмерил четыре раза по двадцать четыре часа, то есть провел здесь четверо суток. И все его шаги, сделанные за это время, никуда его не привели.  — Бессмысленно, — говорит Стервятник и садится на пол. — Надоело. Я в растерянности. Не понимаю, почему я не могу вывести нас из этого проклятущего бесконечного тоннеля. В детстве ходил туда-сюда по щелчку, а сейчас мне как будто подсунули другого меня. Или в устройстве Изнанки за это время что-то поменялось. Осознаю вдруг, что вчера, провалившись на поле, я тоже не сумел выбраться сам, и холодею от этой мысли. Видимо, остается ждать, пока Черенок нас вытащит. Или, может, Слепой наткнется на наши обдолбанные тела раньше. Птица откидывается головой на стену и закрывает глаза. Вид у него изможденный и очень тоскливый. Мне хочется его как-то подбодрить, но как — я без понятия. Сажусь рядом, так же откидываюсь затылком на срез грунта и так же захлопываюсь веками. Сидим.  — У меня было желание, — говорю неторопливо после молчания, — попасть с тобой на необитаемый остров. Чтобы там никого — ни Птиц, ни Крыс, ни прочих мельтешащих. Никто не тянет на себя внимание и не влезает с ерундой. Мы с тобой ходим голыми по джунглям, купаемся в океане, вечером сидим на пляже у костра. Я треплю всякую ерунду, а ты меня внимательно слушаешь. Тебе очень интересно и важно все, что я говорю. Ты хочешь слушать и слушать, но я устал трепаться. Я придвигаюсь к тебе поближе, беру твои руки и прижимаю к лицу. Правая воняет куревом, а левая — кремом с прохладно-цитрусовой отдушкой. Левая не воняет. Я подцепляю зубами твое кольцо и медленно стягиваю с пальца. Чуть-чуть играюсь им во рту, потом отплевываю в песок и берусь за следующее. По очереди снимаю все кольца — и в песок. Тебе не жалко, если мы их потом не найдем. Они тебе не нужны на острове. И карандаш для глаз не нужен, и сюртук, и даже ключи. А я утоплю в океане свои очки и не расстроюсь. А потом мы сядем у костра, ты будешь много-много говорить, а я — внимательно слушать. Не вклиниваясь и не шевелясь. Потому что мне очень важно все, что ты скажешь. Такая вот фантазия у меня была. Я замолкаю и пугаюсь, не открывая глаз. Мне почему-то кажется, что Птица смылся, пока я нес эту чушь. Чуть-чуть приподнимаю одно веко и осторожно кошусь. Птица на месте и тоже косится на меня.  — Не хочешь еще раз помять мой зад? — спрашивает он холодно. Понятно. Никому не нужна наша обнаженка, даже легкая. И в последнюю очередь — нам самим. Усмехаюсь и отворачиваюсь от него. Тоскливо. *** Рывок такой сильный, что у меня хрустит шея и клацают зубы. Что-то дернуло меня сзади за плечи, и по идее после такого я должен лежать на спине, но я сижу. Вокруг — учительский туалет. Рядом сидит слегка ошалевший Стервятник и растирает себе шею. Видимо, у него тоже хрустнуло. Над нами в полный рост возвышается угрюмый Черенок.  — Опять, Рыжий? — зачем-то спрашивает он, хотя и так ясно, что «опять». И снова я, затопленный благодарностью, говорю ему:  — Спасибо! Он не обращает на меня внимания и смотрит на Стервятника. А Стервятник, задрав тыковку, в упор таращится на Черенка. Он видит Черенка, ебать меня в пупок! Как же так-то? Ведь всегда только я один мог его видеть! Тяну носом, чую вонь. Дым от самокрутки еще не развеялся — вот и ответ. Какое простодушное палево. Стервятник поднимается, морщась. Озирается в поисках палки, находит ее почему-то в дальнем углу, за сломанной сушилкой для рук. Какой дурачок ее туда поставил и зачем?  — Рад встрече, — кисло бросает он Черенку и горделиво удаляется. Я ловлю мысль о риске нанюхаться дымка и вновь провалиться, и, во избежание, подхватываюсь и бегу прочь. Я какой-то возбужденный и не разбираю дороги. Всякие человечки попадаются под ноги, толкаются плечами, ворчат что-то в мой адрес. Завершаю бег на чердаке, полосатом от лучей, торчащих из слуховых окошек. Полоски оранжево-золотые и теплые, пыль в них сонная, отдыхающая. Плюхаюсь на драный матрас, перевожу дух. Внутри у меня мячик-попрыгунчик скачет — какая-то душевная дрожь без названия, горячая, острая, от которой задыхаешься, суетишься и не знаешь, куда себя деть. Типа как сошел с места, а на то место, где две секунды назад стоял, грохнулась огромная сосулька. И ты, вроде как, только что чудом избежал безвременной кончины. Прям вот похожее ощущение. Черенок на своей любимой табуретке точит ножик. Ножик у него мощный, с широким лезвием и толстой рукоятью, вроде охотничьего.  — Хребет не болит? — спрашивает Черенок. И я замечаю, что да, побаливает. Вчера начал, а сегодня уже сильнее. Если завтра продолжит, схожу к Паукам, мне проблем не надо. Зачем-то вдруг вспоминаю, как к Черенку попал этот нож. Мы шлялись тогда по пустошам-лесам-степям и забрели в одну деревушку. Вернее, это была не деревушка, а стоянка какого-то кочевого народца. Вместо домов у них были шатры и палатки, а кто-то прям на коврике под небом спал. Кони были всюду, коровы, бараны, козочки. Народец разводил живность и пас ее в путешествиях, типа как стародавние монголы. Мы с Черенком никого не пасли, но тоже постоянно странствовали. Нас везде хорошо принимали — людям нравился тандем сурового мужика и миленького дитятки. Я ведь в детстве был жуть каким миленьким, не только домовские Паучихи от меня тащились, но и изнаночные взрослые. Все удивлялись, как у этого сумрачного хрыча образовался столь чудный сынок. Гадали, какой ангельской была мамка и чуть слезу не пускали. Кочевники нас тоже приветили. Накормили, напоили какой-то мерзотой из прокисшего молока и топленого сала. Когда я сблевнул, не обиделись. У них намечалось некое важное торжество — не то свадьба, не то поминки. Я уже не помню, что за событие, но помню, что по случаю этого события у них принято устраивать соревнования в силушке. А, может, соревнования были параллельно, и не приурочены к празднику. Неважно! В общем, всех мужиков, которые не мелюзга и не древние деды, разделили на пары и велели бороться на руках. Предаваться армрестлингу то есть. Победивший становится в пару к другому победившему, и так далее, пока не выявится самый из самых. Черенку из вежливости тоже предложили поучаствовать. Они не знали, что он хоть довольно тощ на вид, но по своей природе конь, то есть обычные человеческие дядьки ему не соперники. Он всех по очереди уделал и, значит, победил. А наградой герою была ночь с первой красавицей этого табора — местной звездулей-жар-птицей. Как относилась к этому сама звездуля, я не знаю, и вообще тогда не очень вкуривал смысл приза — мелкий был. Черенку не особенно-то требовались почести-награды, ему просто нравилось, как шалеют мужики, которых он раз за разом утирает. Он забавлялся, потому что любит иногда позабавиться. Но от приза отказываться не стал и в назначенный темный час отправился с красавицей в шатер. А народец за его спиной зароптал, взбеленился. Мол, если свой брателло королевишну вкушает, то это нормально, а если чужак, то как-то неправильно. Даже мои прекрасные глазки их не смягчили. Выбрали они добровольца из тех, что половчее, доброволец нырнул в шатер в разгар утех и всадил борзому приблуде ножик в ребра. А потом от этого ножика и от приблуды пал, кишки не удержав. В общем, я не очень-то доверяю всяким гостеприимным улыбчивым гражданам, и вообще дома лучше, чем в гостях. Эх, сколько всяких памятных эпизодов у нас было по тут сторону Могильника, хоть пиши сборник рассказов "Сказки о коньке-Черенке". Как мы с ним работали в одной столярной мастерской (вернее, он работал, а я околачивался под боком) и понемногу тырили оттуда гвозди, лак, морилку и прочее. Продавали на базаре в соседнем городке, а потом хозяин мастерской нас спалил. Чтобы он не обращался к полицаям, мы должны были спереть для него станок у конкурента. Но целый станок — это не бутылки с морилкой, и конкурент нас поймал. Потребовал поджечь мастерскую того первого, если не хотим к полицаям. Пришлось нам драпануть подальше от этих городков, пока совсем не встряли. Черенок постоянно влезал в какую-то ерунду. То напьется в поезде до отруба, а попутчики нас обворуют и мне затрещин надают. То цыгане хотят меня у него купить, а он, смеха ради, торгуется с серьезным лицом, а потом мы улепетываем, потому что они уже кузовок подогнали и толпой готовы грузить. То бесчестные картежники его до нитки разденут, а потом мы попрошайничаем у женского монастыря, чтобы купить пожрать. То он сам разденет картежников, и мы, как нетрудно догадаться, в очередной раз уносим ноги. У меня половина детства состоит из подобных сценариев, а другая половина — из потолка в палате Могильника. И там, под потолком, Черенок сидел на краю моей кровати и отвлекал байками, утирая мне сопли. Когда болело, когда было страшно, когда хотелось тусовать с Кузнечиком и остальными на улице, когда Паук наорал за истерику оттого, что болело — он всегда отвлекал и утирал. Не знаю, кто мне Черенок — друг, брат или батя, но я бы без него рассудком тронулся, наверно. Я ему никогда об этом не говорю, хотя иногда хочется. Вот прям уткнуться носом в его жесткое плечо, воняющее табаком, потом и почему-то соляркой, и как сказануть во все горло! На чердаке он сидит на табуретке, точит уже другой ножик, незнакомый мне, и на меня не глядит. А я гляжу на него и чистосердечно признаюсь в ужасной вещи.  — Я подозревал, что тебя не существует, — говорю тихо-тихо, десятью ногтями втыкаясь в матрас. — Вернее, не понимал, реальный ты или воображаемый. Все это время, прикинь. А теперь Стервятник тебя увидел. А чужие глюки, как известно, увидеть нельзя. Черенок двигает челюстью, как будто перекатывает во рту леденец.  — Угу, — отвечает он.  — Ты ж не обиделся, коняш? — я не отстаю. Он зевает во всю пасть, не прикрываясь. Я успеваю заметить, что у него на самом деле леденец во рту.  — Мне это до лампочки, — сообщает он скучно. А теперь я говорю:  — Угу. И, подумав, добавляю:  — Надо завязывать с наркотой. И с бухлом заодно.