Жарко и глубоко

Стою посреди зала невообразимых размеров. Стены у него земляные, как у того коридора, потолок — витраж, за которым солнце, а пол — каменные островки среди загадочной черной субстанции, полужидкой и полугазообразной. Эта субстанция то вздымается и булькает, как медленно закипающая нефть, то шевелится клубами угольного дыма, а иногда и то и другое сразу. А потолок на такой дикой высоте, что, будь тут улица, его бы заволокло облаками. Островки далеко друг от друга — не перепрыгнуть. Между некоторыми есть дугоподобные мостики, но тот, на котором я, ни с какими другими не связан. Поэтому мне из зала не выйти. В стенах — бесчисленные узкие отверстия — концы коридоров. Если бы мы со Стервятником шли по гнилому настилу еще день или жизнь, то попали бы сюда.  — Почему меня все время уносит под землю? — печально спрашиваю я у Черенка. Он стоит рядом со мной и посасывает настойку на кедровых шишках из помятой армейской фляжки. Он пьяненький и потому довольно оживленный. Сейчас он может сказать столько слов за час, сколько трезвым говорит за сутки.  — Мироздание хочет меня закопать? — продолжаю я еще печальнее. — Зажился, да? — И шмыгаю носом. Черенок прячет фляжку, достает сигареты и закуривает. Скребет грязными ногтями щетинистый подбородок.  — Помнишь это местечко? — спрашивает он. — Мы здесь были. Я неуверенно киваю. Помню, но как мутный далекий сон. Я тогда отходил от наркоза после очередной операции и болтался в полубреду. Могильник, Изнанка и сны перемешивались. Сильно болела спина, и горло болело, в которое пихали трубку. А еще болели ребра, как будто по груди топтались копытами. И пить хотелось, а не давали, и холодно было под двумя одеялами. В общем, какой-то я был плохой. Наверно, меня всего на минутку выкинуло из постели сюда, потому что никакой заметной движухи здесь не произошло. Или я просто забыл.  — Помрешь ты тут, Рыжий, — говорит Черенок с холодной злостью. — В прошлый раз тебя отпустили, а теперь, видишь, опять затягивает. Тебе тогда отсрочку дали. У меня все тело немеет, как будто обкололи заморозкой с головы до пят. А внутри жарко-жарко и дергается.  — Кто отпустил, Черенок? — уточняю нервно. — Кто дал?  — Почем мне знать, кто? Я в курсе, что во время той операции у меня остановилось сердце и что его заново завели. Одна трепливая Паучиха рассказала с охами и приседаниями. А что сейчас случилось? Почему я здесь? Забираю у Черенка сигарету, затягиваюсь. Остается один слюнявый бычок, и я бросаю его в черное кипящее нечто. С трудом, как наполовину проспанный урок, вспоминаю предшествующие события. Хребет у меня развыступался до безобразия, и я пошел к Янусу. Меня посмотрели-помяли-потыкали и отправили в палату ожидать серьезного обследования. Пока ожидал, задремал под выданными колесами. Вот, в принципе, и вся история.  — Ерунду говоришь, — бурчу недобро. — Это просто Стервятник с его дрянью. Я из-за него проваливался. К тому же, Изнанка — это не смерть.  — А этого никто не знает. И Стервятник не мешал мне вернуться, это уж я сам подтупливал. Черенок садится и сгорбливается, как усталый путник на привале. Жадно присасывается к фляжке. Кадык у него ходит ходуном — мужик хлебает крепкую настойку, как воду. Я хочу уйти отсюда, но боюсь, что по ту сторону мне не понравится. Что там Могильник, Пауки со шприцами, аппаратами и всякой прочей больничной гадостью. И что я там сам себе не понравлюсь.  — Тебе бы свалить отсюда поскорее, — говорит Черенок, кривясь. Как будто распробовал, наконец, что за жидкость в себя вливает. — Тебе Дом не нужен. Ты из-за него слабый. Я не слабый. Но мне кажется, что я начинаю кое о чем догадываться.  — Это ты меня утаскиваешь, а, коник? — спрашиваю с подчеркнутой усмешкой, чтобы можно было легко списать на шутку, когда окажется, что я сболтнул бредятинку. — Боишься, что я доживу до Выпуска и свалю в далекую магическую Наружность? Грустишь, что я больше не шарахаюсь с тобой по городишкам и вокзалам? Скучаешь по мне, а?  — Скучаю, — сразу признается Черенок. Он пьян, и потому может себе это позволить. — Но я ничего не делаю. Я бы тебя забрал к себе с концами, но ты туда больше не хочешь. А в Доме еще год тебе опасно. Он своими корнями твои вены оплетает. Помрешь или провалишься, Рыжий. Я не знаю, что ему сказать, и молчком присаживаюсь. Камень какой-то мелкобугристый, впивается в зад тупыми шипиками. Бестолково таращусь по сторонам и вдруг замечаю Птиченьку в проеме одного из коридоров. Надо же, добрался. Надо же, опять туда попал.  — А этот все сдохнуть пытается, — флегматично бурчит Черенок, глядя туда же, куда и я. Я взмахиваю руками.  — Коняшечка, вытащи его скорее! — вскрикиваю всем телом. Сам не понимаю, почему, но мне очень не нравится, что Стервятник нашел этот зал. Это какой-то нехороший зал, и его не стоит находить. Не знаю, почему. Черенок как-то неуместно ухмыляется, не рыпаясь. А я хлопаю себя лбу, внезапно вспомнив. Луис! Я так и не выяснил, как он! Удалось ли оттереть его колючки? Не захворал ли он от ацетона? С силой пихаю Черенка кулаком в плечо. Нечего тут рассиживаться! Мы еще в Доме не кончились. *** Лето цепляется за свое место, как будто должно уйти навсегда. Как будто забыло, что год круглый, и через нужное количество месяцев мы его снова радостно встретим. На календаре уже сентябрь, а жара по-прежнему одичалая. Я этому рад. Пока тух в Могильнике, хотел еще разок залезть на крышу, побалдеть на покрывальце. Как-то вдруг полюбился мне данный вид досуга. Думал, пока выберусь, уже дожди зарядят, но нет. На крышу я теперь не лезу — сил нет. Дополз до скамейки во дворе, уселся, морду кверху задрал. Сижу, рассматриваю желтую проседь в шевелюре дуба. Даже стекла очков ее не зеленят до летнего. Солнце медленно тащится по югу — невысоко, скромно. И откуда жар, непонятно. Как будто из-под земли. Птиченька тащится не скромно, а как раненый на поле боя генерал к императору для доклада. Я любуюсь дубовыми прядками, а Стервятника отслеживаю на слух. Он интеллигентно присаживается на мою лавку и с полминутки сидит молча. А потом говорит приглушенно и загадочно, как о тайне:  — Я его вспомнил. Я меняю положение своего котелка, поворачиваюсь к нему. Жду.  — Он был около меня, когда я болел, — продолжает Птичка задумчиво, ковыряясь в своих мозгах пинцетом. — Поливал матом Пауков, считая их нерасторопными, черствыми и недостаточно внимательными. Это я перевел с его языка. Еще я вспомнил, что в палате было неплотно закрыто окно — оно постукивало рамой, и из него дуло. Я не мог его закрыть, и не мог ни до кого докричаться. Это окно сводило меня с ума, и он его закрыл. Как-то мне не нравится, к чему Стервятник клонит. Что еще за дела? Черенок — мой конях, а не общественный! С чего бы ему бдеть над хворыми птицами?  — Ну-ну, — отвечаю я ему и поджимаю губы. А падальщик не унимается.  — Прошлой осенью Красавица заблудился ночью в коридоре, — вещает он. — Бродил кругами, упирался в тупики, попадал в какие-то незнакомые места, паниковал. В итоге забился в угол и разрыдался. Потом к нему подошел посторонний дядька, вытащил из угла и отвел в спальню. Когда Красавица об этом рассказал, мы ему не поверили, списали на нервы и фантазию. Откуда в Доме посторонние дядьки? Посторонних дядек, ориентирующихся в ночных коридорах лучше местных, здесь точно нет. Только свои.  — Давно, в детстве, у нас был воздушный змей, — треплется Птичка, которого мне уже хочется спихнуть с лавки прямо в белеющую бычками пыль. — У него оборвалась нитка, он улетел под крышу и зацепился там за что-то. Мы никак не могли его достать. А потом нашли его в Чумной. Ну, тут и без Черенка могло обойтись. Наверняка это Лось раздобыл лестницу и слазил.  — Мне кажется, — говорит Стервятник с легким придушенным пафосом, — что если подумать и поспрашивать людей, всплывет много эпизодов с его участием. А я вот подозреваю иное! Что Пташенька просто мстит мне за мои чуть дерзкие пируэты, всколыхивая в душе моей негодование и ревность! Стервятник подбирается и усаживается прямее. Твердеет — даже через прослойку воздуха между нами ощущаю.  — Тень рассказал мне свой сон, — говорит он с шершавой льдинкой. — Во сне его заперли в очень тесном ящике. Было нечем дышать и почти невозможно двигаться. Это был гроб, понимаешь? Он бился там, задыхался, кричал, никак не мог выбраться. Потом крышка сдвинулась, он увидел свет и руки в мозолях и ссадинах. Руки растолкали его, и он проснулся. Ну, здорово, чо. Выходит, самоотверженно притащенный мною в Дом Черенок — это не мой закадычный дружбан детства, а наш общий мистический опекун. Покровитель несчастных нездоровых детишек, угу. Покровитель, которого мы заслужили. Стервятник встает, загораживая от меня невысокое скромное солнце. Отчего-то мне боязно смотреть на его угловатый стан, и я утыкаюсь глазами в затоптанные бычки.  — Почему в следующий раз он не пришел и не поднял крышку, Рыжий? — хрипит Птица с убийственной язвой. — Где этот мужик шлялся, когда действительно был нужен? Откуда же мне это знать? Может быть, он спал и не заметил. Нельзя замечать все. Даже смерть иногда смотрит в другую сторону, а смертные — подавно. Стервятник разворачивается и поступью раненого генерала удаляется прочь, возвращая мне солнце. От жара (вероятно, идущего из-под земли) по мне струится пот. А может это не от жара, а от волнений. Вообще-то я хотел спросить Птичку о квартирке Ральфа. Вот соображает сообразительное гузно мое, что он хоть немного, да в курсе. Далеко ли квартирка, хорошая ли, и, главное, пустят ли меня туда перекантоваться до Выпуска. Я еще не знаю, надо ли мне это, и стоит ли всерьез беспокоиться из-за корней Дома, оплетающих мои вены. Но разумный человек всегда рассматривает варианты, наводит мосты и готовится к будущему, а я чертовски разумный. Ладно, в следующий раз спрошу.