Жарко и глубоко

За завтраком происходит перестрелка. Столовские служащие имели неосторожность дать нам зеленый горошек, и народ принялся рьяно пулять им, отщелкивая ногтем в разные стороны. До стола Птиц снаряд не долетит, и это досадно, потому что мне хотелось бы вдарить горошком по одному конкретному облезлому клюву, а все прочие мишени меня не занимают. Я мирно поедаю свой омлет и утешаю себя тем, что моя месть уже свершилась. Мне пришлось сильно опоздать на завтрак, но я дождался освобождения третьей от жителей, нашел стервячий черный лак (благо, тот стоял на тумбочке, никак не маскируясь) и выкрасил колючки Луису. Не все, конечно же. Чтобы сделать Луиса жгучим брюнетом полностью, потребовалась бы туева хуча времени. Я постарался сделать ему прическу в стиле Пушкина — черная шапочка шевелюры на макушке и пышные бакенбарды по бокам. Вот так-то, Папуля. И это еще очень гуманное наказание за тот стресс, что мне вчера пришлось пережить. Отвлекшись от омлета, замечаю, что Папуля с неизвестной целью встал и направляется к нашему столу. Непроизвольно втягиваюсь головой в плечи и спешу дожевать поскорее. Я никому об этом не говорю, но вообще-то у меня от Стервятника очко сжимается. В принципе, это не так уж зазорно, ведь он многих пугает. Курильщик вон при одних звуках его клички спешит отползти подальше. Но я-то не салажка какая, а туда же. Энергетика у него… ртутная. Мышьячная. Не знаю, как выразиться, я не мастер. Но суть в том, что дразнить его — как скорпиона пальцем в лобик тыкать. Милый такой лобик, гладкий, тверденький… Стервятник продолжает движение, и теперь абсолютно очевидно, что чешет он не просто в нашу сторону, а именно к нам и даже ко мне. Вышагивает, как герцогиня, задрав подбородок и надменно зыркая намакияженными медяками. Вроде и ковыляет, в палку вцепившись, а почему-то с дивным достоинством. Останавливается возле меня, ждет, пока повернусь. Приподняв цилиндр, кивает в почтительном приветствии, а потом громко и четко, чтобы весь крысиный стол разобрал, выдает:  — Извини меня за вчерашнее, Рыжий. Я поступил жестоко и низко, мне жаль. Высказавшись, он ожидает ответа, и я выкашливаю что-то вроде «да лан». Он уходит к своим, а я судорожно гадаю, успею ли до окончания завтрака вернуться в третью, разыскать ацетон и оттереть колючки. И ототрутся ли они теперь вообще? И не повредят ли химикаты кактусу? И о чем я только думал, бедовая моя голова! Пропал Рыженький! А тарелки уже пустеют, и народ рассасывается. Омлет больше не лезет в горло. Залпом допиваю жиденький детский кофе и улепетываю из столовой. Заберусь на крышу, буду греться. Папаша туда не лазит, там безопасно. Южного винца с собой возьму. *** Дождь пошел. Не сразу пошел, я успел маленько поваляться на подстилке, пялясь в небо. Сначала небо было чистым и гладким, как безупречное голубое стекло. Потом где-то на периферии образовалось белое пятнышко, похожее на кукурузное колечко, которые едят с молоком. Потом к нему прибавилось пятнышко, похожее скомканную наволочку. Далее — целый шматок парафина — из тех, что плавают в лампе. Изъяны эти возникали со скоростью много-много штук в минуту, и, что важнее того, приближались к моей крыше, наползали. Солнышко спряталось, и мне уже ни к чему было лезть под навес, невзирая на замаячивший на горизонте полдень. Черенок ко мне не присоединился. Заскучав в одно лицо, я даже позвал его, но он не пришел. Хотя он и без сформулированного зова обычно знает, где ему нужно быть. Он шныряет всюду, как домовой, оборудованный системой слежения, и всё обо всём знает. Мне иногда досадно, что он такой неразговорчивый, потому что будь он болтливым, делился бы инфой со мной, и я на этом поприще опережал бы Слепого. Наверно, он отправился в свои края. Ему в пустом Доме тесно, а в заполненном вообще в напряг. Он живет здесь, потому что нужен мне и вроде как мне обязан. Я тогда, годы назад, спас его от мужика с ружьем. Утащил в Дом, не дав убить. Для Могильника он был… недостаточно материальный, так что мы лечили его сломанную ногу сами. Нога срослась кое-как, криво-косо, поэтому он теперь хромает. Его это страшно бесит, но он об этом не говорит. Думаю, он бы ушел к себе насовсем, если бы мог там скакать на воле, рассекая просторы с ветром наперегонки, но он скакать не может, так что нет особого смысла бросать меня здесь одного. А надо мной уже висит комкастая пухлая туча. Как если бы облако избили, и оно заплыло синей гематомой. Лежу на спине, смотрю на тучу, и вдруг — кап. Прямо на лоб, точнехонько посередке. Вздрагиваю, как будто не ожидал. Далее: на пузо — кап. На сгиб локтя. На паховые волосы (аккуратно постриженные). Ну, все, это уже похоже на беспредел. По-быстрому одеваюсь, нацепляю очки, складываю подстилку. Навес разбирать не буду — как промокнет, так и просохнет. Покидаю крышу, подгоняемый каплями. Это еще не совсем дождь, но уже не то, чего мне хотелось, и потому я слегка померк. Необходимо составить новый план на день. *** Храбрец — это не тот, кто не боится, а тот, кто действует, невзирая на страх. Пронзившись этой мыслью, я отправляюсь в третью, чтобы проверить, как там Пушкин-Луис, и выдержало ли сердечко Папы данный удар. В конце концов, если я сотворил беду, мне следует об этом знать. В третью меня не впускают. Дракон насуплено пырится на меня сквозь щель приоткрытой двери и сообщает, что не впускать меня — приказ Папы, и что сам он в настоящее время в спальне отсутствует. Взор Дракона столь категоричен и стыл, что мне не хочется спрашивать его о Луисе, хотя вопрос прямо-таки скребет мне горло. В деланном равнодушии пожимаю плечами и ухожу. Стервятник разыскивается легко и быстро — в учительском туалете. Я просто иду мимо двери и вдруг касаюсь ноздрями узнаваемого запаха, напоминающего о травмирующем переживании минувшей ночи. Заваливаюсь внутрь без предупреждения, и — конечно же! Птиченька сидит у створки кабинки в позе русалки, красиво поджав под себя ножки, и пыхает своей зловредной самокруткой. Помещение тесное, закупоренное, кумар стоит крепкий. И мне бы бежать, пока не накурился от одной только атмосферы и не провалился снова туда, куда не следует, но вижу — личико у Птички нехорошее. Мертвое, как слепок, белое, как унитаз. Я, конечно, не профессионал, и в эффектах стервячьих изобретений слабо разбираюсь, но вот тугим колечком мышц чую, что такого лица у него быть не должно. Что это не по плану. Ужасно не хочется мне за ним нырять — всякий, кто меня знает, подтвердит, что не рвусь я туда! Но, черт подери, надо выручать! И не капельницей от нарколога, нет, а по-другому. Вздохнув горько, присаживаюсь рядышком. Вынимаю из спазмированных пальцев самокрутку, гашу о кафель и погружаюсь. Иду по следу. След мигом выводит меня в длинный коридор. Коридор любопытный. Стены и пол у него земляные, а потолка не видно — он где-то очень высоко и в темноте. На полу — влажный дощатый настил. Доски наполовину гнилые, мягко продавливаются, а некоторых вообще нет. Вдоль каждой из стен тянется по толстой деревянной рейке, на которых закреплены факелы. Факелов много, но большинство не горят, поэтому света мало. Пламя голубоватое и холодное — это вообще не огонь, а что-то другое, неправильное. Воздух тяжелый и густой, и какой-то хрусткий, как в сильный мороз. Но самого мороза нет, и свежести тоже нет. Дышать таким воздухом трудно — он как будто входит в трахею без ограничений, а до легких добирается частично, и потому не наполняет их полноценно. Делаю глубокий-глубокий вдох, но остаюсь неудовлетворенным. Голова уже потихоньку начинает кружиться. В теле появляется неприятная дрожь, как будто я очень голодный и надо срочно закинуть в рот что-нибудь сладкое. Искать Стервятника не приходится — он стоит у меня за спиной. Сгорбившись, навалившись на трость обеими руками, почти повиснув на ней. Он наряжен, как положено, но несколько потрепан. Сюртук мятый, воротничок рубашки выглядит заношенным. Цилиндра нет, волосы сальные, косметическая краска размазанная. Он здесь давно — понимаю я. По здешнему восприятию времени — уже не одни сутки. Смотрит на меня как-то загнанно, будто я могу достать из-за спины дубинку и броситься на него с агрессией.  — Тут есть что-нибудь, кроме этого погреба-коридора? — спрашиваю с напускной бодростью. Он качает головой, не спуская с меня глаз.  — Мне сюда не требовалось, — говорит он с усилием, как люди, у которых болит горло. Уж наверно, старички с подарками здесь вряд ли водятся. Но Изнанка для прыгуна всегда рулетка. Куда забросит, туда и забросит.  — Рыжий, ты меня выведешь? — спрашивает сухо и деловито, словно предлагая перекинуться в картишки. Странный вопрос. Уж не оставлю тут, надо полагать. Но я вдруг встречаю одну подленькую идейку. Если у меня есть товар, то почему бы не поторговаться? Приближаюсь в Папе осторожно, как к ежику, которого хочу погладить и не хочу спугнуть. Даже руку протягиваю машинально, что мне не сразу заметно. Птица хмурится, стервозно сдвигая тонкие брови. Губы у него дергаются в легкой брезгливости. Он не двигается с места, но весь подбирается, ожидая плохого. Я решаю, что обижусь потом, копнув воспоминание, а пока у меня внутри заводной механизм, а может реактор какой-то — в общем, мощь запертая, выход ищущая.  — Или поцелуй, или жопу облапить — на твой выбор, — предлагаю одышливо, под кожей полыхая. Того и гляди, обугленные пятна начнут расползаться, как разлитые на бумагу чернила.  — Ты совсем охамел? — уточняет Птица, склонив голову набок. Голос у него внезапно подскакивает высоко и наливается металлической звонкостью. Становится похожим на струну, которая, если лопнет от чрезмерного натяжения, то может выбить глаз.  — Не так уж дорого прошу, — шепчу, приблизившись почти вплотную. — За немаленькую, заметь, услугу. Каким-то глубинным фрагментом мозга сам понимаю, что веду себя нехорошо, но свернуть никак не могу. Перетряхивает меня всего, сам себя забываю. Прошу-то мало, а хочу больше. Но мне бы сначала запрошенное получить… Стервятник делает шаг назад, чуть пошатнувшись. В этом бескислородном воздухе он уже совсем обессилел. Смотрит на меня так, словно пытается взором обратить в сталагмит.  — Дольше ломаешься — дольше мы здесь зависаем, — напоминаю беспечно, стремясь тоном снизить градус, расслабить его чуть-чуть. — Я же не трахнуться тебе предлагаю, а так, баловство! Но учти — если поцелуй, то по-настоящему, с языком, а если за жопу — то с залезанием в трусы. Выбирай быстрее! Если кактус он мне и простит, то вот это вот — вряд ли! Но мне сейчас плевать, честное слово. Мне плевать, даже если через пять минут стены сдвинутся и раздавят нас, перемешав с землей. И земля опять будет у меня во рту, может даже снова с червем. Хотя на такой глубине они, конечно, не водятся.  — Рыжий, ну ты и сука, — шипит Стервятник с недоверчивым смешком. — Неужели ты это всерьез? Да не сука я, просто хиленький иногда. У всех свои слабости ведь! Кто-то от часов впадает в истерику, кто-то звереет, когда трогают его вещи, кто-то дня не может прожить без спортзала, а меня перемкнуло на черных перышках. И это, должен заметить, не вина моя, а беда моя! У Стервятника под кожей корчи, которые я могу наблюдать в виде играющих желваков, сжимающегося и разжимающегося кулака, и какой-то зримой судорожности всего организма. Он вроде бы поверил, что путь из этого коридора у него один (вернее, два на выбор), и теперь его нехило ломает. Я пытаюсь сконцентрироваться — на случай, если придется уворачиваться от летящей мне в переносицу трости. Концентрация мне не дается, но от попытки спокойнее. Стервятник медленно, как в киношном слоу мо, прислоняет палку к стене, расстегивает ремень и ширинку. Поворачивается ко мне спиной и сквозь зубы разрешает:  — Лапай, мерзавец. Я вдруг пугаюсь. Почему он так легко согласился? Нет ли у него в штанах капкана, в который я попаду, получив неминуемое увечье? А, плевать. Вжимаюсь грудью в его ссутуленную спину, сладострастно погружаю обе ладони в зазор между тканью и телом, алчно стискиваю твердые полужопия. Капкана нет, мышеловок тоже, и никакой разъедающей кислотой не вымазано. Стояк у меня такой, что член, кажется, теперь весит больше, чем вся моя остальная тушка. Кровь отлила от головы, и меня совсем уносит, еле на ногах держусь. Золотые звездочки мерцают перед глазами. Стервятник такой окоченевший и надорванный, как будто я ему суставы выламываю. Терпит, что есть мочи. Со стоном целую ему шею через волосы, прикусываю кожу. Это не входило в договор, я заграбастал лишнего, но он молчит. Видимо, и не рассчитывал, что я удержусь в рамках. Собрав по закоулкам всю волю, вынимаю руки и отхожу чуть назад. Ох, какой же я неосторожный. Куда теперь деваться со своей торпедой? И о чем я только думал, глупышка? Стервятник дергано оправляет одежды, поворачивается ко мне, хватается за палку. Весь трясется и идет пятнами, как оскорбленный и униженный до донышка души. Я немного рассматриваю свои ладони, прикоснувшиеся к прекрасному, и со вкусом провожу языком по каждой — от запястья до ногтей. Стервятник корчится, и я понимаю, что ухажер из меня на троечку с минусом. Но от этой мысли, как ни странно, не грустно.  — Год мыть не буду! — заверяю пылко.  — Ты бы и так не стал, — с презрением бурчит Птица. Что ж, пора выполнять мою часть уговора. Никто не скажет, что Рыжий не оплачивает долги! Возвращаюсь в учительский туалет, и… остаюсь в изнаночном коридоре. Вместе с Папашей, пялящимся на меня с нетерпением. Пробую еще раз, и снова ничего. Ходок испортился и не может вернуться. Застрял.