Солнечный ветер

«Идёт ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своём, и возвращается ветер на круги свои».

      Какая-то любопытная птичка приземлилась у ног Бонта и медленно, осторожно так, будто щупая наперёд глазками-бусинками опасные для себя барьеры, запрыгала к нему, прижимая белое брюшко к пыльной земле. «Ну чего ты от меня хочешь?» — с раздражением, успешно накопленным за всего-навсего утро, мысленно процедил Бонт. Вторя небесной птице, которая изредка моргала в его сторону, он с напускной ленцой дёрнул крыльями — пошла, мол, отсюда; не до тебя сейчас. Неужели не слышала, что говорят обо мне под куполом неба и над огненным морем преисподней? Отравлю ещё одним касанием, мало не покажется. Но малявка проигнорировала его хмуро сдвинутые брови и с несоразмерной смешинкой крутанула головой и куцым хвостом — ну давай, давай, попробуй, коль говорят; слова делом крепят! Ах ты!       Бонт топнул ногой, подняв облачко золотистой пыли. К сожалению, он увидел увлажнившиеся от песка глазки слишком ярко — и укол совести наотмашь полоснул по сердцу, оставив ноющую царапину. Не успел он вымолвить застрявшее в горле «прости», как птица — единственное существо, которое добровольно приблизилось к нему за долгое время, — безмолвно вспорхнула и затерялась в кронах ближайшего дерева. «Довольна?» — Как обычно, чувства и слова Бонта разнились, представляя его в глазах других хуже, чем он был на самом деле. Или нет? Откуда мне, «малявке», знать — высшие не будут обманывать: они мудрые и вхожи в покои самого Шепфа. Шепфа не будет лгать. Значит — со мной и правда что-то не так; раз даже демоны смотрят на меня с презрением. Не будет же?       Я поддел носком розовый камешек, отправляя его следом за птицей. Жалость переварилась и вышла кислой тошнотой. И почему хорошее так легко портится? Ангелы, получается, тоже могут испортиться — как вон то яблоко, которое уже было охвачено приторно-сладкой гнилью? Интересно. Ноги жалобно заныли, вспомнив бесконтрольный бег — побег — из холодного мрамора здания, где денно и нощно служила во благо Равновесия мама. Мы виделись редко, и каждые драгоценные минуты, проведённые с нею, непременно отравлялись кем-то извне — вязкими улыбками, ядовитыми шепотками да выжигающими до кости взглядами. За что? Я опустился на колени, укладывая и так пыльные крылья на блескучее радугой крошево; выбрал камень поярче и уже было замахнулся, влив в ни в чём не повинный кусочек тверди всю свою злость…       (Если бы тогда я знал, что бы мог натворить всего-навсего этим маленьким кусочком — отколоть к Аваддону огромный кусок от сада, который так лелеяли святоши из Совета. Но ты помешала, ведая — не время).       — Здравствуй.       Даже тень женщины была ярче отблесков на золотых рамах картин в Цитадели. Бонт сощурился, защищаясь от острых осколков света, что осыпались с тёмных локонов незнакомки, — наверное, та несчастная птица чувствовала то же самое, когда получила от него едкую горсть песка. Но в отличии от Бонта, незнакомка не ослепляла из злого умысла; попросту не осознавала, что её светлая красота причиняла смотрящему столько благоговейного дискомфорта. Бонт поспешно вытер ладони об одежду, не забыв перед этим уронить напитанный его желчью камень.       (Сколько же красок в нём было: всевозможно тёплых, всевозможно холодных. Как жаль, что сия красота скрывалась ото всех пеленой невежества).       — О прости. Я, наверное, помешала, — смутилась она, не по-женски, а очень даже по-девичьи сначала опустив глаза, затем кинув взгляд в сторону кучевых облаков на горизонте. Бонт невольно залюбовался кристально-чистой радужкой, которая, как вода, отражала, растворяла в себе краски сада. Он поднял пыльные ладони в успокаивающем жесте, внезапно почувствовав, что незнакомка перед ним пугливее птички, и от его дальнейших действий будет зависеть… Что-то. Не знаю, что это. Но что-то очень важное, я уверен. Кажется, ей так же непривычно разговаривать с кем-то, как и мне. На сей раз мой голос не дрогнул:       — Нет, нет, совсем нет. Я… отдыхал. — Ты прятался, дурак. — Учителя были сегодня особо строги. — Прятался, как самый настоящий трус.       Она понимающе вежливо кивнула и лёгким наклоном головы спросила: «Можно?» Бонт расчистил вторую половину скамьи от своих перьев и приглашающе улыбнулся. И тут он заметил одну странность; одну большую, выбивающую из тела дух странность. Ни жив ни мёртв Бонт округлившимися глазами наблюдал, как незнакомка лёгким пёрышком опустилась на молочно-кремовый мрамор.       — Зовут меня Аврора.       Хотелось ответить: «Я знаю», — но он попридержал догадки при себе; перво-наперво нужно было остановить скачущее галопом сердце: не каждый, далеко не каждый мог побахвалиться тем, что хоть одним глазком увидел Первородного; а уж чтобы заговорить с ним — неслыханная удача. Или несчастье — поправил себя Бонт, отыскав наконец в закромах тот лёд, что остудит его эмоции.       — А меня… — Он проглотил своё имя-насмешку, задумав подтвердить свои опасения; хотя кто не знал на этом свете треклятого Маль-Бонте? — Впрочем, наверняка ты и так знаешь.       Аврора обезоруживающе кивнула и беспокойно дёрнула прозрачную, будто состоявшую из одних блестящих чешуек ткань рукава. (Разумеется, она знала, видела его имя в Потоке энергии, который шептал прошлое и будущее лишь таким, как она. Бессмертные называли её Первородной, Титанидой, Зарёй; они любили её и боялись. И Аврора не понимала почему — не делала она ничего необычного, лишь то, что должно).       — Лучше, если имя твоё прозвучит из твоих же уст. Или думаешь ты, что другие знают тебя лучше, нежели ты себя?       Внезапно тень Авроры, что защищала Бонта от слепящего солнца, ущипнула холодом и строгостью.       — Бонт, — сознался он и сразу же был вознаграждён тёплым и пряным ветерком, слетевшим с пудрово-розовых губ:       — Мне приятно с тобою познакомиться. Сознаться, со мною это впервые за… долгое время? — Аврора смутилась вновь, забоявшись собственных слов, а Бонт подумал, как же всё-таки чудно́ она разговаривала: мелодия её голоса смешивалась с одной ей известной истиной, расцветая нескладицей.       Для избранницы Сатаны Аврора была уж слишком невинной — будто маленький ангел, только выпорхнувший из-под родительского крыла. Из-под крыла Сатаны? Получалось презабавно: своих же крыльев Первородные не имели; точнее — они были настолько велики́ и вели́ки, что бессмертные не могли охватить их взглядом. Бонт улыбнулся своим мыслям, заставив Аврору удивлённо склонить к нему голову; её тёмные волосы спадали с плеч пенящимся водопадом, разбрызгивая свежий аромат — кажется, росы вперемешку со спелым яблоком. Кто же не знал любовь Авроры к яблокам?       — Впервые за долгое время? — переспросил Бонт. — Что это значит?       Казалось, что смутиться ещё больше было невозможно, но Аврора продемонстрировала невозможное: розовая кожа заалела маком от кончиков пальцев до кончиков ушей. Но Бонта привлекла иная деталь, такая простая, приземлённая — на пальцах, даже ногтях, кляксой застыл травяной сок.       — Редко я с кем общаюсь, — призналась Аврора. — Там, внизу, темнокрылые ко мне не подходят; а наверху всё некогда. (Господин недоволен, когда я с кем-то говорю; видом не подаёт, но губы его становятся острыми и жёсткими, как камень. Мои же начинают кровоточить, что вызывает в его чернильном сердце большую горечь).       — У меня так же. — Бонт непринуждённо махнул рукой, словно эта тема никогда не была для него такой уж проблемой. — Меня сторонятся. К тому же никогда не слушают и слышать не хотят. А всё потому, что я, — Бонт выдержал наигранную паузу, не без удовольствия наблюдая, как великая Титанида приближала к нему всё ближе и ближе свой прекрасный лик, — рождён от ангела и демона. Поэтому опасен.       Странно, но сочувствие или удивление не коснулись невинной Авроры; нечто другое отразилось на её лице — непонимание. Они настолько далеки от нас, эти Первородные? Говорили, что, как первые дети Шепфа, им не было дела до младших братьев и сестёр. Порядок они поддерживали иной, более важный, без чего этот мир не существовал бы вовсе. Без Авроры бы ночь не сменялась днём — и наоборот. Она приносила краски — и отнимала их.       — Мне это напоминает, — развеяла неловкую тишину Аврора, — как светлые относятся к моему господину. — На вопросительный взгляд Бонта она виновато прибавила: — Вы называете его Сатаной. Так вот, на голову его извечно слышу я упрёки и проклятия. Но ведь действия его — результат их действий. Господин — это зеркало; подчас бессмертные смотрят на него, не видя, что лицезреют собственное отражение. (Ты тоже зеркало, юный Бонт. Я вижу себя в твоих глазах. Ты одинок. И зол).       Вдруг кожу кольнуло тёплым холодком; не дрогнув, я позволил Авроре взять свои руки в её крохотные ладони. Что это? На мгновение показалось, что пальцы мои удлинились, хрустнув суставами; кожа огрубела, покрывшись пузырями мозолей; и запах от кожи — неприятный, металлический, — запах плавящихся в огне тел.       — Ты сравниваешь меня с Сатаной? — вырвавшиеся в сердцах слова повергли Бонта в ужас. Довольно резко он отнял у Авроры свои вспотевшие руки и зачем-то вытер их об одежду. Испугался, что тем обидит. Но Аврора словно не заметила этого жеста и принялась вновь выщипывать из рукава искрящиеся на солнце ниточки.       — Звучишь так, будто я кинула в тебя оскорблением. Так знай, что господин мне очень дорог. Работа его важна. Да вот, вижу, неблагодарна. Разрушение — это хорошо, это нужно. Разрушай, юный Бонт, коль требуется.       Она воспарила со скамьи неслышно, задев воздушным подолом платья его колени и его чувства — убегала, улетала Аврора птицей; желание смять и не отпускать невесомую ткань было невыносимым, но благоразумие наконец одержало верх, и Бонт застыл с протянутой рукой к вспыхнувшим, ранее неведомым ему чувствам. Он не смел пошевелиться, не смел окутать себя надеждой — что такие, как он, могут быть искренне любимы.       Ни с того ни с сего Бонт ощутил в груди железную хватку зависти. Почему это «господину» досталось всё, когда заря принадлежала всем? (И я забрал тебя у него, помнишь?)       — Ты идёшь? — Аврора повернулась к Бонту, собирая тем временем, будто урожай, цветы яблони в верхнюю юбку. Ноги её оказались босы и утопали в свежей траве, омываясь росою. Крылья Бонта встрепенулись от нежного, простого, женственного явления.       — А куда? — спросил он, стараясь скрыть волнение, его охватившее.       — В мою мастерскую, — ответила Аврора, вытирая знакомым жестом ладони об одежду. (Помнишь, как я научил тебя грустить, а ты меня — любить?) — Там я создаю новое — вкусы, запахи, чувства и желания. Возможно, ты, юный Бонт, подскажешь мне какую идею и поделишься своими красками. Мы создадим свою историю.

И я уничтожил тебя, помнишь?

Почему?

Ты никому не должна принадлежать.

Я зеркало.

Если это случится вновь,

а это случится,

я уничтожу тебя.

Снова.

До встречи,

Аврора,

(снова)

Виктория,

(и снова)

Вики,

(и снова)

Ви