Князь Юсупов открывает глаза

- Да, Феликс, - и Иван, склонившись в поклоне, поймал его руку и поцеловал тыльную сторону его кисти (благо, в кабинете они были одни, и никто не видел, что делал он это дольше положенного). - Ничто не скроется от орлиного твоего взора, государь. Впрочем, я рад. Мы ведь с тобой уже не молоды. Нужна смена, - и он улыбнулся. - Ты не огорчен? А потом праздники кончились, и снова начались дела, которых было слишком много. Иван, говоря откровенно, не знал, радоваться или огорчаться. С одной стороны, именно долгая деловая переписка и совещания позволяли задерживаться допоздна под благовидным предлогом и удаляться с Феликсом в покои или в кабинет, где, погасив свечи, можно было снова прошептать, как же ты скучаешь, с другой - оставлять супругу надолго в такое время тоже не позволяла совесть. Да еще негодник граф Семенов осмелился накатать государю письмо о том, что, мол, его брат развращал на балу неизвестную невинную девушку, но сам он, если что, готов взять ее в жены и скрыть позор. Хорошо, что платье никто не отыскал, и позднее Иван помог перенести его снова в кладовую при покоях и надеть на манекен, отряхнув пыль, чтобы при случае снова упросить Феликса принять столь соблазнительный вид. А после снова началась весна, и их с государем ждало расставание - ежегодный весенний смотр. Да и провинции надо было объехать, хотя бы ближние, чтобы проверить подготовку к посевной и получить представление, как идут дела на местах. Правда, теперь Иван не тосковал с той безумной силой, что прежде, поскольку оставался спокоен, и, скучая по Феликсу, лишь изредка позволял себе отправить личную записку вместе с отчетом или донесением в столицу. Писал, что скучает, мечтает увидеться, пробовал даже написать безыскусные стишки, в которых называл государя своей звездой и розой (у кого другого они вызвали бы смех, конечно). И, кстати, хранил безмятежность он зря, особенно, если бы знал, что в марте ко двору явился Франсуа д'Арли, посол Франции. Посол отличался молодостью, стройной фигурой, обаянием и... намерением во что бы то ни стало расположить к себе русского императора. Сперва Россия не понравилась ему, учитывая, что из окон кареты он мог наблюдать лишь капель, месиво из снежной крошки и грязи на дороге и потемневшие деревянные домишки в пригороде столицы, но пребывание во дворце несколько скрасило его первое впечатление. А уж когда он увидел государя, и когда Феликс Феликсович улыбнулся ему своей мягкой улыбкой, то и вовсе растаял. Конечно, то была лишь юношеская влюбленность, но все-таки он поклонился русскому государю даже чересчур низко, мило улыбнулся в ответ и поцеловал его руку, вечером на общем посольском приеме же так и не сводил с него взгляда. У него был, между прочим, подарок: тиара русской королевы, несколькими годами ранее незаконно вывезенная за рубеж, а теперь возвращаемая, и пышный букет из роз. - Государь, я рад чести видеть вас, - Франсуа сел рядом с ним, легонько кланяясь снова. Более того, на их беду, француз оказался весьма....внимательным. В том числе слушателем и выспрашивателем. Он умело сопоставил то, что говорили о государе и его теплых чувствах к брату, о его опале и о том, как братья помирились. Он умело появлялся государю на глаза с вопросами или просто комплиментами, так что ничего удивительного, что как-то раз, он попал в государеву спальню... точнее, Феликс как обычно работал ночью, и бумаги утром там оставил. А когда посол пришел, попросил его подождать и за ними сходить. Француз же ждать не стал, или притворился, что неправильно понял, и прошел за государем в его спальню. И пока тот рылся в бумагах, спиной к двери, углядел баночку с известной мазью на столике у изголовья... На беду государя, он заказывал эту мазь якобы для сохнущих рук у французского лекаря, но только он один знал, что она с охлаждающим и обезболивающим эффектом. Ну, точнее, он один в России это знал. А вот во Франции состав использовался с абсолютно такими же целями, как и государь на самом деле его заказывал, поэтому... Поэтому посол сделал свои выводы. И к моменту, когда Иван вернулся с смотра, государь был полностью очарован этим искусным и любвеобильным юношей. Он и сам не заметил, как начал читать стихи от посла, в которых тонко, но намекалось на его чувства к русскому императору. А Феликс... Ах, что же Феликс? Иван был во всем хорош, но ведь он как зверь - придет, жажду утолит, пощупает и уйдет.. А Феликсу, может, хотелось как в юношестве - романтики, тепла, объятий. И посол слишком быстро нашел эту точку давления, отправляя якобы от прелестной незнакомки букеты государю, а между цветами - короткие записочки с стихами... Но меж тем Феликс ох как опасался ревности брата... Тот ведь только к столбу не ревнует, даром что у него уже своя семья есть! Но, к его большой радости, Иван был пока слишком взволнован тем, что у него вот-вот появится наследник, да и по делам был очень занят - тем более, что их с государем отношения наладились и волноваться ему было нечего. Так что юноша почти не покидал государева двора, и неудивительно, что однажды случай ощутить вкус государевых губ ему выпал: случилось это поздним вечером после приема, довольно шумного и утомительного. Подавали много лучшего шампанского, была на столе и водка, но к ночи большая часть гостей - те, кто жил далеко - разъехались, юноша же, что обитал при посольском дворе, остался, и ненароком задел руку Феликса, пройдясь по ней мягким касанием. И тут же будто бы смутился, очаровательно краснея. - Простите, ваше величество, - и он подозвал лакея, чтобы тот наполнил их бокалы вновь, а после отпил, салютуя государю, и улыбнулся очаровательной улыбкой. - Выдался тяжелый вечер... Не так ли? Тут так душно - может быть, пройдемся по галерее? Думаю, вы вполне можете покинуть своих гостей, многие уже уехали, а мне всегда было интересно посмотреть на портреты ваших великих предков, - и он повис на руке государя, щебеча какие-то стихи на французском. В этот раз Феликс оказался стоек и в ответ на все попытки очаровать себя и склонить на свою сторону молчал или отвечал невинными шутками, а вот сдался он тогда, когда однажды, отлучившись с бала в полутемный соседний зал, ощутил чьи-то объятия и следующий за ним мягкий поцелуй... Поцеловавший его тут же скрылся в темноте, но... Но от Ивана вряд ли могло пахнуть смесью запахов гвоздики, сандала и цветков апельсина - и одеколон юноши государь успел запомнить. - Молодой человек, соблаговолите объясниться, - это Феликс выловил его во второй раз. И тут юноша пустил в ход все свое очарование и даже пару слез, блеснувших на глазах, расписывая, как сердце его пронзено стрелой Амура, но никаких надежд он не питает, и никому не нужен... И неудивительно, что добросердечный государь скоро утешал его, гладя по голове, а там было недалеко и до личных утешений в запертом кабинете. И конечно же, всё вышло из под контроля. Вот государь заводит юношу из коридора в кабинет, а то ведь мало ли, увидят - и потом не оберешься слухов. Вот утешает и приносит стакан воды, подавая его юноше и садясь к нему боком на диван, по-отечески уговаривая прекратить лить слезы и не оставлять государя в таком неудобном положении. Когда этот француз успел упасть перед ним на колени, обливая слезами его парадные брюки, и утыкаясь прямо в... Неудобное место. Вот уж Фелис и так и сяк, и отсядет, а Франсуа всё норовит обнять его за бедра и уткнуться промеж ног... И даже не понял государь, как ловкие пальцы начали расстегивать пуговицы, - а французишка уже и ныряет в его бельё нижнее, и вот ведь... Феликс и вздохнуть не успел, как почувствовал горячие губы на своей плоти, голову запрокинул и вцепился пальцами в мягкую обивку дивана, зажмуриваясь. Что же это... Что он скажет Ивану, когда вернётся, да и что сейчас-то делать? И ведь всё хорошо в Иване, но ведь на комплименты он не мастер, да и на такие изнеженные ласки тоже. И потому Феликс даже губу закусил, как давно он не чувствовал подобного... А тут ещё и разлука с его бравым комендантом, а ныне военным офицером... Куда уж там до голоса разума? Государь и пальцы вплел в кудри этого непослушного, потянув на себя, заставляя взять глубже и губу прикусывая в стоне. Лишь бы никто не зашёл, лишь бы никто не увидел... Но до чего ж хорош, стервец! Вряд ли можно отрицать то, что кончил Феликс быстро и оттого без сил откинулся на спинку дивана. - Да что же ты творишь, стервец? Что ты творишь? Кто позволил тебе подобное бесстыдство? Сейчас, когда чувства вернулись, ему хотелось отхлестать по щекам бесстыдника. А тот словно не мог оторваться. В комнате слышался тихий шепот на французском, восхваляющий государеву прелесть, и затихал он лишь тогда, когда юноша стаскивал с Феликса брюки и продолжал действовать языком: вот он обхватил его достоинство рукой снова, а сам вылизывает то, что под ней, а пройдясь по мошонке самым кончиком языка, целует место за ней, разводит его бедра, добирается до входа в его тело... - Что же ты делаешь... Что ни говори, мальчик был на редкость умел и на просьбы прекратить не отзывался, а с тихим смешком продолжал далее. Неизвестно, как далеко бы его шалости зашли, но тут государя спасло то, что за запертой дверью раздались голоса: - Феликс Феликсович, я принес предложение от губернатора по поводу реконструкции портовой зоны! - и послышался стук в дверь. Феликс вскочил, отталкивая юношу и натягивая брюки, а заодно тихо ругаясь на свою и его беспечность. Трубецкой ушел, не дождавшись ответа - решил, что нет никого в кабинете - а государь наконец выпроводил мальчишку и сам отправился искать Юрия Николаевича. И все кончилось бы хорошо, если бы в тот миг, когда оба они покидали помещение, в дальнем конце коридора не показался Иван. К слову, он и появился-то там случайно, никого не выслеживал, но когда увидел возлюбленного государя с каким-то мальчишкой. в сердце его закрались подозрения. Он бросил суровый взгляд на француза, сам нагнал Феликса и все время, пока тот с Трубецким обсуждали новый проект, нависал над ним немым укором. Вначале ещё удалось государю с его обычным обаянием отделаться от мрачных подозрений в свой адрес, а на вопрос, что мальчишка-посол в кабинете делал, он ответил, что обсуждали важное послание, и нечего подозревать его во всяком, тебя одного люблю, Ваня. Но что-то, видно, все же выдало государя: или неуверенный вид, или дрогнувший голос, или секундная заминка при ответе на вопрос. Иван вздохнул, конечно, но доказательств у него никаких не имелось, да и появился он при дворе первый раз с момента отъезда. Но чем дольше продолжались его наблюдения, тем сильней крепло подозрение, что юноша французский пылает к государю самыми яркими чувствами, а тот его если не принимает, то и не отталкивает явно. Сперва он увидел, как тот влюбленно глядит на государя, а потом, желая однажды навестить Феликса, зашёл к нему в кабинет - и наткнулся в букете цветов на посланную французом тайком записку. В языке этом Иван был не слишком силен, но "мон амур" прочитал и теперь уже безотлагательно решил выяснить, как далеко эта любовь зашла. А ещё он очень сильно боялся выйти из себя и причинить Феликсу болт, как в тот раз - хотя ревность терзала его немилосердно. Вот поэтому очередным вечером он и прижал государя в одном углу, обнимая и дрожащим шепотом спрашивая, что происходит у него с этим французишкой. - Феликс, молю, ответь мне честно. Я же вижу, неспроста это все. И записки его, и букеты. И выходили вы тогда из кабинета вдвоем. Рука его дрогнула, и стало ясно, что с такой силой, как у него, можно и придушить ненароком. - Прекрати, Ваня, что за допрос? Дрожащим голосом пытался отнекиваться император, да вот не особо получалось, да и в глаза смотреть стыдно было после произошедшего. Хоть и государь он, и мог бы любого лакея заставить ублажать себя, да вот был Феликс человеком стыдливым, и потому теперь страдал... - В меня влюбился юноша, что уж теперь поделать. Я не поощряю его чувства, но ты же понимаешь, он посол, не могу я его вот так... от себя отослать! Это вызовет ненужные вопросы и пересуды.... Даже и не знаю, что тебе сказать! Но надо сказать, что лгать Феликс не умел от слова совсем, и его краснеющие щеки выдавали его. И если уж не напрямую, то Иван все равно догадывался что если уж не прямая измена была, то что-то между ними точно было. - Ну же, идём... Не надо нам тут так стоять, ещё заподозрят что нибудь, слухи пойдут! И он отошёл от своего брата, опуская лицо и чувствуя, как оно пылает.