Князь Юсупов открывает глаза

Ох, и что же он, Феликс, скажет своему брату? Надо бы отправить этого мальчишку прочь, пока не вышло какой-нибудь беды... Однако если он сам старался держаться подальше от француза, то вот Франсуа встречи с государем искал, даже специально. И как-то даже проскользнул мимо бдительного Трубецкого, припав на колени у ног императора и что-то бормоча на своем языке. И только Феликс пытался бестолку скорее его поднять, опасаясь, что вот-вот должен войти Иван, и тогда... Ох, ну и разразится же новая буря!.. - Франсуа, ну имейте совесть, в конце концов! Нельзя так себя вести при моем дворе! Ах, не трогайте меня, прошу, ну, а если увидят, что мы будем делать? Франсуа, неважно, что было между нами случайно и с горячей головы, от алкоголя, я не могу ответить на ваши чувства! Да слышите ли вы меня, в конце-то концов!? На их беду, или счастье уж, но Иван, с которым государь договорился пообедать, как раз в этот момент собирался зайти в кабинет, и... замер в дверях, увидев картину, как часть француза высовывается из-за стола, а государь склонился, стараясь поднять его с колен. С его стороны картина выглядела немного не так, как на самом деле все было... и Феликс аж побледнел, увидев его в дверях. - И... И... Иван? Это... Это не то, что ты подумал... Я все объясню... Правда, объяснения, примерные тому, что, мол господин посол что-то обронил, ему в голову совсем не пришли... Оттащить разгневанного князя Бессонова от бедного мальчишки удалось с трудом, и жажда убивать в нем утихла лишь после воззваний к его здравомыслию: - Ваня, опомнись, не надо! - Иван Николаевич, что вы, право! Это дипломатический скандал, отпустите господина посла! Это верный Трубецкой появился на крик и, увидев, как Бессонов с перекошенным лицом встряхивает юношу за шиворот, держа в воздухе, постарался поскорее его увести прочь. Он предоставил государю самому разбираться с братом, но тому, впрочем, было от этого не легче. Иван затих, замер молча, но лицо его откровенно выражало все чувства: и боль от осознания измены, и горечь, и неверие... Может, государь и пытался как-то его утешить, но Иван ничего не слышал и оттолкнул его от себя, когда Феликс попробовал взять его за руки. - Как ты мог... Выражение его лица было страдальческое. - А я... Я-то думал... Что сказать? Думал, что они будут вместе навеки, даром что он сам уже женат (по велению этого же негодника Феликса)? Ему было тошно и от себя, и от того, что увидел, но поднять на Феликса руку он не мог, хотя это было первым порывом. - Мне жаль, что твои чувства ко мне остыли, - голос у него дрогнул, и он вышел, развернувшись. Первым его порывом было пойти и сделать с собой неизвестно что, но как же жена и будущее дитя? И вся ответственность, что теперь на нем лежала... Впрочем, страдать молча или утопить печаль в водах реки - это было не в его характере, и хотя сперва Иван сильнее всего хотел убить мальчишку, то теперь злился на государя и на то, что тот оказался слаб перед лицом соблазна. Феликса так и хотелось впечатать в стену, стереть с него все следы полученного грешного удовольствия, ещё лучше - выдрать, и наплевать, что один из них государь, а второй лишь его холоп. Вот почему если первые дни после увиденного он сторонился Феликса, то теперь ощущал самое гневное желание отомстить за свои чувства. Впрочем, если вдруг Феликсу и было стыдно от своего поведения, то теперь ему и больно становилось от того, что брат так его сторонится. А потому спустя неделю, передали Ивану вечером прямой приказ явиться к государю, и отказаться от него он не мог - права такого не имел. И когда он приехал, да ему велели в кабинет государя прийти, то там Феликс уж думал, как просить прощения, а сам Иван пылал праведным гневом... А с другой стороны, ну что ещё мог сделать Феликс, они оба тогда были пьяны, и Иван был далеко! Так что когда Иван зашёл в кабинет, подчёркнуто вперёд не смотря, государь только поднялся и прошел к двери, закрывая ее, и беря за руку дорогого брата. - Посмотри на меня. Я прошу тебя, Ваня, не злись, я ничего не делал. Да и было это всего один раз, случайно. Мы пьяны были, он плакал, а я всего лишь пытался утешить его... А там он как-то оказался на полу, у моих ног и... И все случилось. Не нарочно... Он ласкал меня губами, не более. Прости, я прошу тебя! Ну, что мне сделать, чтобы гнев твой утих? - И ты ему не противился? Ох, Феликс, - Иван издал тяжёлый вздох. - Неужели я тебя не любил? А ты? Но злиться он мог, а вот разлюбить и забыть своего Феликса - нет. И сам это понимал. А потому упал на диван и Феликса с собой увлек, сграбастав в объятия. Поцеловал горячо, чуть не со слезами, больно куснул губу, ещё больнее - шею и грудь: пусть все видят, что государь несвободен, что есть ему с кем проводить горячие ночи. - Ох и развратный ты, Феликс, один грех с тобой... Каждый с ума сойдёт! А все же ты мог бы держаться строже! И Иван уложил государя себе поперек коленей, уже полуобнажённого, в одной рубахе, крепко хлестнув по ягодицам. - Развратник. Ещё пара шлепков расцветили бледную кожу красным, а там... А там Иван понял, что его собственное достоинство упирается Феликсу в живот, и потянувшись за мазью, ладонью начал проходиться и по нему, и по дырочке между ягодиц, и государевы стоны отдавались у него в ушах сладкой музыкой. А уж когда он заставил Феликса сесть к себе на колени и насадиться на свой член, то обнаружил, какой он оказался узкий, и сильно сразу захотелось кончить... Слуги шумных стонов и скрипа мебели деликатно не замечали. Да и что бы они сказали? Кто бы им поверил? А уж особливо говорливых сам Трубецкой уже сослал прочь, едва услышал подобное. Как бы то ни было, все догадывались о том, что государь неровно дышит к брату, да и их эти задержки вечные были неспроста. Только слепой бы не увидел. Но Трубецкой был ещё и умным, да и другие на его должности не задерживались. Россия восстанавливалась, наследник родился, государь в здравом уме, дворяне и аристократы довольны, что ещё требуется... Ну, а шалости государственные... Что поделаешь с ними... А сам Феликс об этом и не думал. После столь долгого отсутствия близости, да ещё и вины своей, даже столь, казалось бы, унизительные шлепки - вызывали восхитительные мурашки по коже, сладкое ощущение власти Ивана над ним, и то, что после его вины он наконец-то будет от нее освобождён... Словно дите, что провинилось и осознает это, он только лишь обхватил колени своего строгого брата, и лицо вниз опустил, выгибаясь и постанывая, пока широкая ладонь с громкими шлепками опускалась на его ягодицы. И сам не заметил, как возбужден оказался сверх меры, а потому грубость звериную Ивана воспринял с удовольствием, подчиняясь и укусам его и грубым приказам, и сам насадился на него сверху, позволяя Ивану управлять им и смотреть снизу вверх на лицо государя, на котором все удовольствие его развратной натуры отображалось. И даже после, когда взмыленный Феликс лежал у Ивана на груди, чувствуя, как легко поглаживает его по спине Иван, государь поднял голову, ища в глазах своего вредного коменданта прощение. - Ну что ты, все ещё сердишься на меня? Я ведь твой, только твой, Ваня... Ну, честно говорю, больше и не было у нас ничего... клянусь. Ну хочешь... Хочешь, я позову этого мальчишку, и ты его здесь... сам? Я ничего не скажу тебе! Или хочешь... Мы с тобой опробуем вдвоем его? А? - Да ты... Иванова рука поднялась было для пощечины или очередного крепкого шлепка по государевой развратной заднице, но на полпути опустилась без удара. Точнее, шлепок вышел скорее шутливый. - Ну ты и... Похоже, Иван просто слов не находил в ответ на такое предложение, а вместе с тем подход этот к решению проблемы его поразил, и в нем привычка к соблюдению приличий боролась с пробуждавшимся интересом. С одной стороны, что за разврат-то! А с другой стороны - мальчишка же сам нарывается, почему бы его не проучить? Чай, несладко покажется сразу с двумя в заднице. Или... - Постой, Феликс, как это вдвоем? Мы же его порвем! Как бы дурного не вышло, а то скажут, мол, что за русские звери, посла изувечили, - и он слегка покраснел, как невинная девица. И еще сильнее покраснел, когда Феликс объяснил ему, что вдвоем его в одно отверстие пользовать необязательно, и лучше, если мальчишка будет посередине, один из них сзади, а второй спереди. Иван в ответ на такое предложение только головой повертел и рукой замахал. - Не хочешь, значит? - Да нет... Зови. Феликс расхохотался и чмокнул его в щеку, а Иван притянул его за талию к себе, еще раз обозвав выдумщиком и развратником. Вскоре за французом отправили слугу, потом принесли шампанского, и спустя четверть часа ожидание было вознаграждено. На лице молодого посла выразилось удивление и даже оторопь при виде ожидавших его в государевых покоях двоих мужчин, и он отступил на шаг, явно собираясь сбежать (должно быть, опасался экзекуции за совращение государя), но Иван ему сделать этого не дал и, мигом поднявшись, запер за его спиной дверь. Француз так и вздрогнул, особенно после последующего шлепка по заднице, но после предложенного бокала убедился, что бить его не будут, и немного оттаял, а затем и вовсе начал беззастенчиво строить глазки и государю и его спутнику. Зажатый между ними на ложе, он отставил допитый бокал и уже облизывал губы, не сопротивляясь, сам гладил Ивана по бедру. Государь, склонившись к нему, прошептал в том духе, что не будет ли так любезен господин посол оказать ему ту же услугу, что и недавно - и дланью императорской пригнул его голову к своей промежности, пока Иван стаскивал с него штаны. Пару раз юноша испуганно обернулся - очевидно, размеры достоинства у государева брата были внушительные, но Феликс его ободряюще погладил по плечам - мол, не отвлекайся, все будет хорошо, у месье графа Бессонова есть специальная заживляющая мазь... Юноша кивнул и высвободил из брюк достоинство государя, снова облизывая его, пока сильные руки Ивана удерживали его за бедра. Он, конечно, вскрикнул пару раз, когда Иван буквально насадил его на себя, и крики его отдавались вибрацией на члене Феликса. Потом, привыкнув к ощущению чужого немаленького члена в себе, он уже охотно подавался назад к Ивану, и двигались они втроем в общем ритме. А уж когда государь к себе брата притянул, целуя его через юношу, зажатого между ними, через его стоны прямо в естество его, так и вовсе, оба наверное подумали о том, что развлечение оказалось вполне неплохим. Тем более посол был юношей красивым, тонким да звонким, и любить его было одно удовольствие. Он ведь и выгибался на члене Ивана и даже подставился, когда тот взял и шлёпнул его, да видимо, сжался на члене его так, что Иван чуть не задохнулся от эмоций. И ведь развратник каков, ласкать член государя не прекратил, языком своим вылизывая каждый сантиметр члена Феликса, и в горло глубоко его запуская. А уж руки в его кудри запустить и вовсе наслаждение, насаживая его горлом теплым на член, и с удовольствием кончив в него. Сплюнуть Франсуа не посмел, сглотнул и в подушку уткнулся, постанывая чувственно, да на государя кося своими изумительными голубыми глазами, пока Иван ускорялся в толчках, наглаживая бока француза... Впрочем, без ласки юноша не ушел, ведь передохнув, государь к себе его подтянул и принялся целовать, поглаживая соски, щеки мягкие с пушком, да плечи покатые... - Вот кого, Ваня, в платье-то обряжать надо... Чисто девушка, смотри, какой нежный... Впрочем, Ивану кажется эта мысль если и пришлась по душе, то на него он взглянул очень строго, нависая над юношей, и изливаясь в него, пока государь поглаживал тяжело дышащего посла, растянувшегося у него на груди. Может даже, хотел бы его и выгнать, да только Феликс покрывалом прикрыл юношу и на себя халат набросил, подходя к столу в комнате и закуривая сигару. - И не смотри на меня так. Никто не выгоняет любовников посреди ночи, что за моветон... Да и юноша ни в чем не виноват, он хорошенький... Пусть спит с нами, а рано утром уйдет. Хотя видно было, что ему не хотелось юношу отпускать от себя.