Князь Юсупов открывает глаза

- Срамота, - Иван так и не смягчился. Но, вообразив себе красавчика-француза в дамском платье на маскараде, снова передумал. - Все тебе срамота, что не покажи! – не смягчился государь, кидая взгляд на своего коменданта, да депеши перебирая, смоля трубку.. А утром, под взглядами француза, да самого Ивана, пока он умылся, да круассан прихватив, принялся отхлебывать кофе, рассматривая всю эту картину… Что ж, как быстро Иван сменил гнев на милость – вместо срамоты, вон как увивается вокруг Франсуа.. И что-то нехорошее кольнуло государя в грудь, будто бы вот, он сам, своими руками подбирает себе замену для Ивана.. Но мысли эти он отогнал прочь – да и зачем они сейчас, когда рядом любимый и любовник? - И мастер же ты на выдумки, Феликс, - Иван поцеловал его в губы, снова прикусив легонько, чтоб помнил, чей он, и юношу тоже чмокнул в благодарность за доставленное удовольствие. И откуда только знает подобные ласки, ведь молод-то как, а, зараза французская! Все втроем они и улеглись, засыпая в обнимку - Иван, правда, решил, что если хоть один лакей с утра их так увидит, стыда не оберешься, а потому помимо ключа дверь подпер еще и стулом. А то мало ли, заглянет Трубецкой со срочной депешей... А наутро сам первым поднялся и отправился на кухню, чтобы принести на подносе Феликсу с Франсуа и круассаны, и кофе, и много еще чего вкусного - и даже букет цветов прихватил под удивленными взглядами кухонных слуг, которые, наверное, думали, куда же он столько тащит. Потом принес еще воды в таз для умывания и лишь после этого улегся рядом: Феликс уже поднялся и перечитывал взятые из кабинета бумаги, а Франсуа зевал во весь рот. И, похоже, был больше чем счастлив тому, что его не прогнали сразу. - Ну так что же, когда утроим маскарад? И кстати, платье, Феликс... Его надо примерить. Куда ты его задевал? И Иван вскочил, осматриваясь - Феликс только потешался над его проснувшейся внезапно жаждой примерить платье на француза. Пролежавшее в сундуке платье, конечно, малость помялось, но он ивлек его и встряхнул от пыли, а после поманил мальчика к себе: тот то ли засмущался, то ли побаивался Ивана. Но потом примерил - оно было ему длинновато, что можно было исправить каблуком у туфель, зато талия, стоило ее затянуть, была тоненькая, как у девицы. Иван даже избегал смотреть на его лишний раз: как бы теперь Феликс не приревновал. - Воображаю, что все скажут про неизвестную красавицу, когда увидят тебя на балу в подобном виде. Надо только выбрать закрытую маску. - Думаю, ближе уже к весне сможем устроить. Сейчас не время, новый год только прошел, и дел много. А что газетчики…да, они такие. Понапишут, и снова твоя Катенька прибежит в слезах к негоднику… Он чуть сурово сдвинул брови, глядя на брата, и тот как-то поежился – и правда, жене-то да наследнику надо уделять время, иначе совсем уж по-скотски получается… Впрочем, сейчас государь велел только послу переодеваться, завтракать, а после идти к себе, пока слуг не так много в коридорах, и его не все увидели. Да и Ивану стоило бы поостеречься уже, в конце-то концов… Знали бы они, что ждало их впереди, вряд ли в это морозное утро, что государь, что Иван были бы столь благостно настроены. Ведь это они сумели подстроиться под изменившийся мир, даже два раза – Феликс был достаточно мягок, а Иван от большой любви к своему аристократу. Но не все, и не всегда были таковыми. Вот, например, и один из рекомендованных Иваном комендантов все никак не мог справиться с тем, что мир вокруг изменился, и никто ему больше не кланяется и не боится, даже и человеком-то не считают деловым. А все почему? Потому что товарищ Бессонов не смог уничтожить криминальный элемент бывшего дворянства и наоборот, расхолаживал его! И ведь вот что – никто не поддерживал его намеков на то, что как хорошо бы было вернуть все назад! Наоборот, крестились, шептались с опаской, мол, что вы, как можно, государь же от Бога. Кто поменьше – те старались исчезнуть, а кто повыше – те прямо намекали, что за подобные речи упекут его, как пить дать упекут, и окончит он дни свои в казенном доме. Так и оставался он наедине со своим недовольством. Сначала оно разъедало его душу. Потом начало перерастать в раздражение, особенно когда дел меньше не становилось, а некоторые аристократишки вели себя излишне дерзко… И кто в этом был виноват, а? Ну конечно же, этот чертов Феликс... И Иван, с него пылинки сдувавший. После раздражение переросло в злобу. И уже это черное чувство привлекло к нему таких же криминальных элементов. И уж конечно, долго они не думали – совсем скоро заговор против государя был уже готов. Наметили все на один из дней, когда государь выезжал на прогулку рано утром. Они втроем должны были подстрелить двух охранников и самого Феликса – он в последнее время был излишне беспечен, и несколько месяцев следившие за ним заговорщики прекрасно знали и маршруты, и время, а уж подкупленный лакей в Юсуповском дворце и вовсе стал надежным источником – ведь что мешает ему заглянуть в расписание государя, пока он убирает в его комнатах? Да ничего… Так и произошло. В туманный день ранней весны, с пятого на шестой день марта, когда было еще холодно, но солнце уже встало, государь как обычно выехал на своем коне на прогулку. Иван вчера как раз остался дома, и он думал на обратном пути как раз заехать к нему, обсудить утреннюю газету, потискать народившегося несколько недель назад племянника, да и вообще, он очень скучал по семейному теплу, лишенный его своей семьей. Вот только не удалось ему насладиться утром, да и поездкой самой. На беду его, заговорщики прекрасно стреляли. Провожатые его пали замертво, да и сам Феликс тяжко упал на гриву коня, держась за простреленную грудь. То ли ветер сдул пулю, то ли плотная куртка на груди была защищена нашивками, но Феликс был тяжело ранен и находился еще в сознании, пусть и на мгновение дышать стало так тяжко, и разум помутился. Все, что он помнил, это что пришпорил коня и упал ему на холку, сжимая поводья, понимая, что если догонят, то убьют. А может, уже поймали коней от часовых, и… Хорошо, что он был недалеко от Ивана, так как хотел заехать к нему на обратном пути, а потому уже через минут десять скачки по пути, который конь хорошо знал, государь тяжко рухнул на конюха, который только, только продрав глаза, понял, что грудь светлого мундира вся красная, и это страшная жидкость - не что иное, как кровь. Дальше Феликс только выныривал из мутного липкого омута. Не понимал, что говорят вокруг, но отчего-то очень ясно осознавал, что время его пришло, и из постели этой ему уже не встать никогда. Надо было бы переговорить с Иваном, ведь он будет следующим правителем, как же он без него в этом омуте. Ничего-ничего, Трубецкой ему поможет. Он его не бросит. Да и Иван умный... Разве ж он пропадет? Катенька поддержит, да и он там приглядит, сверху... Отчего-то говорить было больно, будто бы горло пересохло, и потрескалось. А может, так оно и было? Государь приоткрыл глаза, взглядом поискал брата. Увидел Трубецкого, что дремал с одной стороны кровати, и второе кресло, с откинутым пледом. Наверное, отошел... умыться… - Ваня… Феликс передохнул и попытался позвать еще раз, держась за ускользающее сознание из последних сил. Было ощущение, что сердце бьется через раз, и в груди становилось горячо и очень больно. - Иван… Пожалуйста. Кажется, его услышали, бледный Трубецкой подскочил, вокруг снова все засуетились, а Феликсу чуть не плакать захотелось - все лишнее, все суета.. - Все вон, оставьте меня с братом... Иван стоял подле кровати - он от нее не отходил с тех самых пор, как прилетела страшная весть. Он метался как тигр, велел выследить всех, кто осмелился покуситься на жизнь государя, отправил лучших сыщиков, поставил всю полицию на уши - а когда заговорщиков схватили и принесли донесение, он только кивнул равнодушно и велел пока держать под надзором в тюрьме, и ничего больше. Ему уже все было безразлично. Какая радость от этого, что за удовольствие в мести, если главное он потерял? Доктора не осмеливались давать прогнозов, называя чудом уже само то, что государь до сих пор жив. Пуля застряла в лёгком, задела краем сердце, и извлекать ее было ещё опаснее, чем оставить все как есть. - Я здесь, Феликс, - он склонился к изголовью кровати. Мягко дотронулся до плеч государя, взял его за руку, опустился на пол рядом с ним. Голос дрожал, так что вымолвить больше ничего не удавалось. И ещё эти непрошеные, лишние, бессмысленные слезы заливают все лицо... Он утирал их рукой, но ничего не выходило: они текли, не спрашивая его разрешения. Он мысленно молил Феликса жить, только жить, пожалуйста, но тот улыбался бледными губами и не отвечал ничего. Кое-как удалось совладать с собой. - Береги Россию, Ваня. Помни, я вечно с тобой. Я буду... Тихий протяжный выдох - и глаза закрылись навсегда. Иван не отпускал его из объятий ещё долго и никак не мог поверить. Только потом зашумели шаги за спиной, тихо зашептали слуги, явившийся откуда-то Трубецкой уговаривал негромко его подняться и прийти в себя: после смерти государя страна могла уснуть в новую смуту, и бразды правления требовалось принять недрогнувшей рукой. До этого вызвали священника, чтобы соборовать, но Иван словно и не заметил его, не желая оторваться от Феликса, только потом ощутил запах ладана, а потом под его мерный распев почувствовал, как пронзает сердце острая боль, которой не было никакого облегчения. Все кончено, и любимые уста прохладны и мертвы, и родных объятий он больше не ощутит. Вот почему уже шесть часов спустя побледневший, измученный Иван стоял, зачитывая приказ и дату похорон государя, объявляя последнюю волю Феликса сперва в зале, совету министров, а после ещё и с балкона во дворце - народу. Тут-то и помогла военная выправка и выдержка, и ещё то, что последние годы он безвылазно проводил в гарнизонах, так что вояки считали его своим и свергать бы не стали. А за кем армия, за тем и власть, верно? Часы шли как во сне, в глухом мрачном кошмаре, который никак не хотел кончаться. Кажется, сделаешь над собой усилие - вынырнешь и проснешься, и все потечёт как прежде, родной и обожаемый брат будет рядом, как раньше, рядом, но нет. Вместо этого на грудь навалилась неизмеримая тяжесть. Тяжесть сковывала обручем виски, давила, не давала прийти в себя. Он не хотел отходить от тела Феликса, а его звали дела, звал Трубецкой, увещевая, что убиваться - грех, Феликс Феликсович бы не одобрил и не простил попустительства в делах... И Иван тяжело стонал, но поднимался и шел вслед за ним. *** Первые дни шли словно в тумане. А потом было прощание, и на улицы стеклось множество народов, и давка наверняка началась бы сумасшедшая, если бы Иван заранее не выставил кордоны на мостах и на всех путях подступа к главной площади и не распределил часы прощания по времени на весь день, от утра и до поздней ночи. Сам он был ещё более бледен и не отходил бы от гроба. Феликс был прекрасен и сейчас, со своей умиротворенной улыбкой - Иван держал его за руку и не мог поверить, что скоро земля навеки скроет его, а между тем уже знал, где назначено его похоронить, и распорядился поставить крест, и ангела, и ротонду - все из мрамора, чтобы потом часто навещать его. В дни, когда заскучает или захочет спросить совета... Этого Феликс наверняка ему бы не запретил. И Иван приходил к нему часто, сидел, не отрываясь, смотрел на строгий каменный лик, и думал, что Феликс сказал бы ему? Часто он говорил с ним вслух - рядом обычно опасливо поджидал кто-то из лакеев, посланных верным Трубецким, а то и Франсуа, на которого возлагались надежды - в том смысле, что он может утихомирить горе нового государя. Иван, вздыхая, поднимался. Выслушивал, что спать на кладбище негоже, а сам все чаял в душе увидеть родные черты - не замершими, а живыми. В кабинете у него висел портрет, и беседы он мысленные с Феликсом вел чаще, чем с прочими живыми, но толку? Франсуа, как мог, упрашивал его не терзаться и отдохнуть, и на то, чтобы скрасить досуг, намекал, и рукой невзначай гладил... Иван оставался холоден, точно его сердце навеки сковал лёд. Он сидел ночами в Феликсовом кабинете, стараясь отвлечь себя делами, и только самая черная усталость даровала ему наконец сны без снов. А однажды ночью он поднялся и пошел к умывальника в углу сполоснуть лицо и охладиться - и вдруг отпрянул. В зеркале на стене виделся знакомый суровый лик. Феликс был рассержен. Его бледная тень ясно читалась у него за спиной. Иван обернулся, попятившись, и едва не упал - а тень растаяла, точно ее ее и не было. Сон весь как рукой сняло, и все же он вышел из кабинета. На кушетке в приемной дремал Франсуа. Иван поднял его, целуя в гладкую щеку, и потащил с собой спать. *** Франсуа будто бы и не удивился тому, под руку его нырнул и повел его в спальню рядом с кабинетом. Теперь у государя была супруга, но их спальня находилась в другом крыле, да и не ночевал там последнее время Иван, в тоске своей утопая. Уже и Екатерина Андреевна обращалась к Франсуа, увидев, что его единственного Иван от себя не гонит, и Трубецкой... Все говорили о том, что это немедленно надо прекращать, ведь зачахнет от тоски же государь! Франсуа и старался. Сначала было тяжко. Тот или не спал ночами, или когда думал, что никто не слышит и не видит, рыдал как раненое дитя, да так, что Франсуа топтался у дверей, не зная, можно ли зайти, или горю надо дать излиться? Хорошо хоть спать и есть не забывал иногда, хотя после таких синяков под глазами... Впрочем, сейчас француз осторожно расстелил постель и нырнул туда первым, что-то тихо прощебетав о том, что Ваня себя совсем не бережет! Познания во французском у государя пока были плохи, но отчасти он его уже понимал, особенно если Франсуа не торопился "щебетать", как говорил Трубецкой. Но сейчас, он говорил медленно и уткнулся в горячее плечо, обнимая и забрасывая ногу на его бедра, будто бы не отпуская никуда, прислушиваясь - уснул ли, или опять до утра лежать будет? Но нет, веки его устало сомкнулись, и скоро Иван уже тяжело и глубоко дышал, да так, что и верному Франсуа уже можно было уснуть. Утром же будить он его не стал. Быстро принес, чем перекусить, и нырнул обратно, поглаживая по широкой груди. Было раннее утро, но Франсуа не лез с нежностями - прошло всего несколько месяцев, вдруг это наоборот оттолкнет от него Ивана? Нет уж, лучше он подождёт, пока тот сам захочет и сам изъявит желание... Хотя ему и было грустно от преждевременной кончины Феликса, он сам прежде всего был послом своей страны, и несмотря на всю свою мнимую юность, вполне понимал, что новому государю окромя сердечных дел надо было бы и о себе позаботиться, и о стране. И если страна управлялась бережно и строго, то вот про себя Иван совершенно не думал. Уж сколько раз он случайно будто бы обмолвился ему о том, что видел призрак Феликса? Что это, воспалённый разум, или же мертвый сердится на него, что не отпускает он его спокойно? - Нье берьежете себя, мон шер, - Франсуа намекнул на то, что Феликс злится из-за ночных бдений над бумагами. Или из-за того, что слишком Иван по нему убивается. Жизнь течет, нельзя привязывать себя к прошлому. Но Ивану отчаянно не хотелось, чтобы Феликс остался лишь светлым воспоминанием. Он хотел чувствовать, видеть, слышать его рядом, и часто забывался в мечтах о нем. Иногда в самых темных снах ему казалось, что его лоб накрывает прохладная рука, он вскакивал, чуть не падал, и ловил лишь воздух. Призрак рассеивался и не оставалось ничего. *** Но в своем кабинете Иван после этого и впрямь перестал засиживаться ночами, потому что казалось: нет-нет, да и мелькнёт на краю зрения знакомый лик. И к зеркалу подходить лишний раз тоже... Не то что бы боялся, но избегал. Ему все ещё казалось, что Феликс на него рассержен. Иван грустно усмехался: попробуй, дотянись до него. Родной, был бы ты рядом, слышать бы, как ты сердишься... Однажды он так и уснул лицом на бумагах, подложив локоть под голову - настолько вымотался. А затем глухой ночью очнулся, как от удара. Сердце застучало. Он сонно приоткрыл глаза - слышалась отдаленная музыка, странная, и откуда? Тот самый вальс, под который танцевали они когда-то... Когда были счастливы. Иван сонно зевнул, но снова заснуть не смог. Из-за музыки или чего-то иного его охватила тревога, и он приподнял голову, а потом краем глаза увидел белый силуэт в дверях. Светлая фигура в бальном платье, что протягивала к нему руки. Он отшатнулся, но потом, не веря глазам, встал. Лицо скрывала газовая вуаль. Ноги, как нарочно, слушались плохо, но призрак благосклонно протянул ему руку. Иван дотронулся до нее. Пальцы дрожали, рука показалась на ощупь холодна, но когда он всмотрелся ближе в черты лица и фигуры, холодный ужас отступил, и он начал чувствовать живое тепло, исходившее от его "призрака". - Франсуа, - Иван чуть не расплакался от облегчения. - Что это ты... Выдумал... - Хотел порадовать вас, сир. - А музыка? Откуда? - Да ведь сегодня бал по случаю рождества. Вы забыли? Уже в разгаре. Иван, подав ему руку, медленно пошел с ним вниз.