Флёр белой акации

      День казался длинным. Токио дрожал от выхлопов, от человеческих голосов, улицы пахли жареным соевым соусом, металлом и пылью. В переулках тихо. Феликс любил этот город, но любил неправильно, любил не за храмы, не за порядок, а за то, что под всей этой архитектурой, под ровными фасадами офисов и рекламных экранов живёт нечто дикое: беспокойство, желание не быть собой, стремление раствориться в чужих лицах. Феликс разбрасывал время пригоршнями, крал у судьбы её планы, и, наверное, если бы он однажды не примерил на себя дерзость богов, то не стал бы международным аферистом. И всё это — из-за одного дня. Пятнадцать лет назад, дня, который разверзся перед ним как пещера с бездонным провалом, и с тех пор он менял квартиры в Токио каждую неделю, отмечал в записях все важные даты, собирал осколки жизни Хёнджина, но всё зашло куда дальше, чем он когда-либо предполагал. Шкатулка щёлкнула, из темноты выскользнула балерина, закружилась и не прекращала кружиться, также и он не смог остановиться: он был флористом в дни, когда Хёнджин покупал акации; барменом каждое второе воскресенье, разливающим негрони, пока его не уволили; кассиром круглосуточного магазина, куда Хёнджин приходил за онигири с тунцом среди ночных тревог; даже случайным прохожим, протягивающим зонт в дождь, и для каждого такого эпизода у него был свой персонаж. И сегодня, под пыльным светом Токио, он стоял в узком углу и наблюдал, как Хёнджин обедает с той самой девушкой, чьё лицо недавно мелькало на записях со скрытых камер. Она была красива, обаятельна, наверное, как чистые стены, в которые Феликс бы воткнул гвозди, чтобы развесить постера. Отвратительно. Она всё время тянулась к Хвану: проводила рукой по его волосам, играла с пальцами, смеялась. Феликс читал их разговор по губам, выхватывая каждое слово: пустые фразы, сериалы, кальвадос, работа, смешки. Хёнджин вроде не умел дружить или общаться с кем-либо. Почему же каждый факт о нём становился всё более противоречивым? Когда-то Хёнджин заплатил ему огромную сумму, чтобы Феликс оставался рядом, ночевал с ним, успокаивал от тревог, глушил ночные кошмары. А потом всё оборвалось. Ни звонков. Ни сообщений. Сказал, что любит, и сам же похоронил эти слова. И теперь Феликс не понимал его. Какой стоит сделать следующий ход на этой шахматной доске? Он достал телефон, приблизил камеру, поймал лицо Хёнджина в фокус и нажал. Щелчок. На снимка появилась эта привычная опрятность, точность и собранность. Феликс смотрел как тот щурится, когда улыбается, как аккуратно сгибает пальцы, обдумывая слова, как задерживает взгляд ровно на двадцать секунд перед тем, как сказать что-то. Столько мелочей, столько тайн и всего, что он уже знал, и при этом как же чудовищно далёк он был от него. Убрав телефон в карман, Феликс остался на месте. Земля под ним чуть колыхнулась. Вот Хёнджин помахал девушке, они коротко попрощались, и он вышел из кафе. Колокольчик на двери дрогнул, разбив воздух своим звоном. Феликс машинально засунул руки в карманы, собираясь тоже уйти, но в тот миг, когда Хёнджин вдруг поднял взгляд и помахал ему, всё внутри Феликса на секунду остановилось. Он не сразу понял, что это не случайность, не обман зрения. Хёнджин действительно его заметил. И теперь шёл к нему. — Рад тебя видеть, Феликс, — сказал Хёнджин. Ты ведь только недавно узнал, что память тебя предаёт, что мать твоя уже давно мертва. Как ты можешь быть таким спокойным? Как ты можешь улыбаться сейчас? Феликс не понимал его. Взгляд Хёнджина всегда был тёплым, таким, от которого хотелось отвернуться и спрятаться в тень. И как бы ни рушился его собственный мир, Хёнджин всегда оставался ласков с ним. — Прости, если застал тебя врасплох, — наконец сказал Феликс, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я просто проходил мимо и увидел, как ты обедаешь с девушкой. — Честно, я не ожидал, что ты будешь так долго наблюдать за мной, — сказал Хёнджин, и на его ушах выступил лёгкий румянец. Он наклонился ближе и тонкими пальцами поправил пирсинг на губах Феликса. — Ты даже не заметил, как ветер его искривил. — А… да? — Ещё ты больше не злишься, когда я к тебе прикасаюсь, — усмехнулся Хёнджин. — Я скучал по тебе, Феликс. Когда почувствовал твой взгляд, то сразу захотел прикоснуться к тебе. Жар. Тепло чужих пальцев на коже. Он ничего не сказал. — Тебе не холодно? — спросил Хёнджин, глядя на него внимательно, с тем же странным беспокойством, что всегда пряталось за его улыбкой. — Ты, как всегда, одет слишком легко. Он уже начал снимать с себя пальто, но Феликс остановил его, чуть коснувшись руки. — Всё в порядке, — тихо сказал он. — Мне Япония не кажется холодной. Хёнджин снова улыбнулся, и Феликс поймал себя на мысли, что впервые за долгое время хотел поверить этой улыбке. — Я, видимо, заставил тебя волноваться, — тихо произнёс Хёнджин. — Раз уж ты сам вышел на мой след. В последнее время многое произошло. Я был занят, работы стало слишком много. — Тебе не нужно оправдываться, — Феликс ответил спокойно, даже мягко. — Я понимаю, что у тебя есть дела. Тем более мы договорились: я прихожу ночевать к тебе только тогда, когда тебе тревожно. У нас не было других обязательств. — Если бы это было правдой, — Хёнджин чуть склонил голову, и его голос стал тише, — ты бы не хранил мои фотографии. Я видел, как ты меня снимал. Пальцы Хёнджина нервно скользнули по золотистым прядям волос. — Скажи, Феликс, ты правда веришь в то, что между нами нет никаких обязательств? — Я не понимаю, о чём ты, — выдохнул тот. — Можем прогуляться завтра? — шёпотом спросил он. — Во сколько ты свободен? И в каждом выдохе, в каждом его движении чувствовалась такая теплая, невыносимая нежность, что Феликс вдруг понял: ещё немного, и этот лёд, что он годами наращивал внутри себя, треснет окончательно. Хёнджин был по-настоящему, по-детски, счастлив. Последние недели тянулись для него как вязкая пелена: то на грани отчаяния, то в бесконечном поиске сил, чтобы снова встать и бороться с миром. И, может быть, именно поэтому, когда он видел этого золотистого мальчика, в груди Хёнджина каждый раз вспыхивала усталость, сплетённая с нежностью, и хотелось сказать: «Да, я устал, но пока есть ты, я всё ещё жив. Нет, не просто жив — я хочу жить». — Хёнджин, ты каждый раз застаёшь меня врасплох, — Феликс нахмурился, аккуратно убирая пальцы старшего со своего лица. — То признаёшься в любви, то исчезаешь, то возвращаешься с новыми словами. Это из-за таблеток, или что с тобой происходит? — Прости, — сказал Хёнджин и медленно выпрямился, осторожно приобняв Феликса одной рукой. — Я буду стараться доказать тебе, что серьёзен, поэтому пойдём со мной завтра. «Кто сказал, что я волнуюсь? Кто сказал, что мне нужно что-то доказывать?» — раздражённо пронеслось в мыслях Феликса, но он промолчал. Тон их разговора ему не нравился. Он уже сам не понимал, где кончается его игра и начинается что-то настоящее. Но в объятиях Хёнджина было то, чего он давно не чувствовал. Ощущение покоя. Феликс зажмурился и тяжело выдохнул. — Хорошо, — произнёс он. — Напиши мне во сколько и куда прийти. — Я сам заеду за тобой, — Хёнджин мягко провёл ладонью по его спине. — Пришли мне свою геолокацию, хорошо? Мне нужно удалиться по делам. Он чуть отстранился, готовясь уйти, но Феликс вдруг задержал его, схватив за подол рукава. — А что за девушка, с которой ты обедал? Хёнджин едва заметно поразился такому вопросу, как будто пытался прочитать, что на самом деле стоит за этим вопросом. Ревность? Или просто интерес? — Моя двоюродная сестра, — наконец ответил он, удивлённый, что это вообще требует объяснений. — Она сегодня улетает. Я просто решил напоследок пообедать с ней. — Хорошо, я понял. Феликс сказал себе, что это был просто вопрос, уточнение, попытка узнать о Хёнджине чуть больше, ведь не всё можно достать из документов. А то лёгкое, едва ощутимое облегчение, которое промелькнуло в груди, является просто реакцией на новую информацию. Да, всё просто. Да, это контроль. Да, никаких чувств — лишь наблюдение. Он мысленно повторил это ещё раз, чтобы закрепить в голое. Но где-то внутри, глубоко, там, где память не поддаётся обману, чувствовал, что даже это его «я понял» было ложью. Что даже его собственное отрицание — тоже иллюзия.

***

      Все были дома. Феликс вернулся воодушевлённым, на подъёме, ведь скоро солнце спрячется за горизонт и начнётся операция, которая снова заставит его поверить в то, что он жив, что он управляет этой игрой, а не наоборот. В гостиной Чанбин запихивал пистолеты в огромный чёрный рюкзак и натягивал маску, оставляя на виду только блеск карих глаз. Джисон, развалившись на стуле, щурился на чистую посуду. — Почему здесь такие белые тарелки? Без узоров, трещин. Отвратительный минимализм, — буркнул он, подцепив одну из них. — У нас нет времени превращать квартиру в художественную галерею. Мы здесь всего лишь на короткое время, — отрезал Чанбин, проверяя обойму. — Да ну тебя, — фыркнул Джисон, вытащил из кармана чёрный фломастер и начал выводить в углах пентаграммы. — Каббала тебя ничему не учит. — Где Чонин? — спросил Феликс, накидывая чёрный бомбер и пробегаясь быстрым взглядом по комнате, будто сверял, всё ли на своих местах. — Я тут, — из спальни вышел Чонин с ноутбуком в руках. Мешки под глазами подчёркивали расчётливый взгляд юноши, который хотел только одного — закончить это дело. Когда они все уселись в новую, арендованную Феликсом машину, город уже сиял влажным неоном, растекался по улицам густыми коктейлями, дышал, вибрировал, пульсировал в их окнах. По радио на всю громкость играла «I Never Felt So Right» от Ben Delay. Свет вывесок разбивался об стекло, красные и синие пятна скользили по лицам. Джисон жевал жвачку, Чанбин проверял оружие, Чонин листал карту маршрута, а Феликс просто смотрел вперёд, вгрызаясь взглядом в дорогу, отстукивая пальцами ритм песни по рулю, пробуждая в себе того, настоящего.

«Holding me closer closer

Closer than I've ever been to life

I never felt so right»

Сердце билось гулко, отмеряя секунды до старта. Он со всей силой нажал на газ и машина с рывком, со свистам шин сорвалась с места, заставляя ночь выдыхать вместе с ним. Парни одновременно выругались, вжались в кресла, а Феликс только усмехнулся. На этот миг он снова был в своей стихии, на своей родной почве, в том мире, где всё подчиняется скорости, власти, деньгам, кражам и азарту. Здесь не нужно было играть. — На этот раз мы должны управиться за десять минут, — холодно произнёс Феликс, глядя в отражение дороги на лобовом стекле. Все парни кивнули. Чанбин уже настраивал пистолет. Он всегда действовал не в стиле Джисона или других — у него не было философии, он просто делал то, что должен был. Увидел опасность — выстрелил. Металл поблёскивал тусклым светом. Чонин, склонившись над ноутбуком, выглядел как человек, у которого под кожей живёт электричество. Его пальцы дрожали от перенапряжения. Экран отражал его лицо, мертвенно-белое в синем свете, а глаза горели ярко. Сынмин перестроил архитектуру сайта, оставив ловушки, и Чонин, помня то унижение, то мгновение, когда его назвали «неудачником», работал с почти болезненным упорством, стирая это слово из памяти мира. Джисон же, отличаясь своей расслабленностью от остальных, не отлипал от телефона. Большие пальцы ритмично били по экрану, пока за окном мигали вывески и город шумел: qwerty777: малой, ты сейчас на работе?

minho: нет, я поехал к родителям помочь, а что

Джисон облегчённо выдохнул, напряжение на мгновение отпустило. qwerty777: да так) qwerty777: отправь свою геолокацию. я приеду через часа три, заберу тебя погулять, как и обещал

minho: а где ты сейчас?

qwerty777: по делам езжу

minho: хуи пинать это не по делам ехать

qwerty777: ух как мы заговорили, захотелось повтора той ночи?

minho: придурок

minho: я уже нашёл подработку, поэтому смогу оплатить твои занятия. когда уже первый урок будет?

qwerty777: зачем? увольняйся. я же сказал, что для тебя всё бесплатно

minho: мне по-прежнему деньги нужны) у меня не легкая ситуация, я тебе же рассказывал

Джисон раздражённо нахмурился. Что за подработки? Куда он полез? Опять что-то мутит, этот идиот. Он не заметил, как перевёл ему несколько тысяч доллароу. И, что самое страшное, его это уже не удивляло. qwerty777: сиди дома говорю и жди меня

minho: хаха лох, повелся

Сообщение зависло на экране. Несколько секунд ничего не происходило, пока не пропала аватарка. Заблокирован. Джисон уставился на серое окно чата, и впервые за долгое время он почувствовал, как по шее проступили вены, а дыхание стало коротким. — Блять, — рявкнул Джисон, раздражённо кинув телефон в багажник, так что тот глухо ударился и отскочил. — Ты чего так взъелся? — удивился Чанбин, не отрывая взгляда от окна. — Меня только что развели на бабки, — выдохнул Джисон, проводя рукой по лицу, словно хотел стереть с себя раздражение. Чанбин замер на секунду, потом фыркнул и расхохотался так громко, что даже Феликс обернулся. — Вот ты даун, конечно, — сказал он, давясь смехом, хлопнув ладонью по колену. — Завались, — сквозь зубы процедил Джисон. Кулак дрожал, вены на руке натянулись, будто готовы были лопнуть. «Я его отодру, как найду», — вспыхнула мысль, и он почти улыбнулся, представляя, как это произойдёт. Машина плавно свернула за угол, неон размылся по лобовому стеклу, и вскоре впереди выросло серое, безликое здание, с пустыми окнами. Феликс с Чонином остались в салоне, проверяя схемы и тайминги, а Чанбин и Джисон вышли. Ночь приняла их, обдав холодом и влажным воздухом, пахнущим ржавчиной и выхлопами. — Меня слышно? — голос Феликса в рации просочился через маленькие наушники в ушах у парней. — Слышно, — отозвались оба. — Самые ценные картины на третьем этаже, — продолжил Феликс. — На этот раз не будем их менять на репродукции, пусть СМИ всё увидят. Мы подмешали снотворное в еду охранников во время обеда — все должны уже спать. Если встретите кого-то, то вырубайте сразу. — Понял, — усмехнулся Джисон, — вырубать мы любим. — Как сказал Феликс, у вас ровно десять минут до срабатывания системы безопасности, — добавил Чонин в наушник, и в его голосе прозвучал тот самый инженерный расчёт, что не принимает компромиссов. — Я отключаю отсчёт на три, два… И вдруг здание словно выдохнуло: повсюду мигнули и потухли лампы, коридоры обдали тугой, полный темноты воздух, а электронный гул скрипнул и умолк. Парни двинулись вперёд, ступая по лестнице в унисон, и по дороге заметили охранников, разбросанных на полу, скрюченных, как марионетки. Они заглянули за угол третьего этажа осторожно, вдвоём, будто проверяя, не выжидал ли их кто-нибудь; убедившись, что никого нет, Чанбин поплёлся вперёд и начал аккуратно снимать защитное стекло с картины доисторической эпохи. Где-то вдалеке тикал секундомер, или, может быть, это было его воображение. Капля пота медленно стекала по лбу. Чонин, полностью погружённый в код, вдруг заметил, как на экране вспыхнула надпись «ERROR» — сначала один раз, потом ещё, потом непрерывно, будто кто-то стучал изнутри системы. Напрягшись, он быстро устранил баг, но через секунду перед глазами всплыло новое сообщение: skibidy_toilet: *message* я-то думал, куда пропал мой любимый хакер) Сынмин, по ту сторону сети, почувствовал, как по телу пробежал азартный холод. Он сидел в тёмной комнате, освещённой только тремя мониторами. Пальцы летали по клавиатуре, лязгали клавиши, отражались в стекле очков. Его губы тронула ухмылка. monkey: *reply* я знаю, что тебе нравится TWICE Сынмин на секунду застыл. «К чему он это?» — мелькнуло в голове. И тут все три его монитора вспыхнули синхронно. На них появились яркие кадры: айдолы TWICE танцевали под неистовую, оглушительно громкую «What Is Love?». Звук вырвался из динамиков, будто кто-то включил клуб в его квартире. Сынмин вздрогнул, чуть не вскрикнул, но музыка разрасталась. Он судорожно начал печатать, пытаясь закрыть окна, прервать вирус, но песня уже звучала отовсюду: из колонок, из телевизора в углу комнаты, с телефона, с умных часов, даже холодильник мигнул подсветкой в такт биту. Тем временем Джисон шипел сквозь зубы, чтобы Чанбин поторопился. Тот, нахмурившись и что-то ругая себе под нос, аккуратно снял защитное стекло и, разблокировав систему, сорвал с креплений две картины. — Парни, до разблокировки системы охраны остаётся ровно шестьдесят секунд, — голос Чонина в наушнике звучал так спокойно, будто он говорил не о катастрофе, а о погоде. — Мелкий, а ты не мог подольше попридержать?! Нам что, прыгать с третьего этажа?! — рявкнул Джисон, но рация хрипнула и оборвалась. Джисон не раздумывая рванул в сторону лестницы, запрыгнул на перила и спрыгнул вниз с третьего этажа, с грохотом рухнув прямо на старый диван. Воздух вырвался из лёгких, а тело загудело от боли. — Чанбин, я… — не успел договорить, как сверху обрушился сам Чанбин, рухнув животом прямо на него, прижимая картины. — Я тебе все органы выпотрошу, мудила, — прохрипел Джисон, пытаясь вдохнуть. — Заткнись, нам надо спешить, — бросил Чанбин, поднимаясь, хватая картины и побежав к выходу. — Ты что, сто килограммов весишь? — чуть не взорвался Джисон, догоняя его. — Ты мне все кости чуть не переломал! Феликс сидел в машине, сжав руль, мотор гудел, чувствуя предвкушение. Джисон распахнул дверь и запрыгнул на переднее сидение, задыхаясь, а Чанбин метнул картины в багажник, громко хлопнул крышкой и уже тянулся к ручке двери, но не успел. Кто-то из тени схватил его за воротник и резко дёрнул назад. Щёлкнула предохранительная защёлка пистолета. — Чанбин! — крикнул Чонин. И в ту же секунду здание ожило: вспыхнули лампы, сирена вонзилась в уши, красный свет резанул по лицам. Чанбин, дернувшись, пнул дверцу машины, крича: — Езжайте, придурки! Я сам разберусь! Машина сорвалась с места, шины взвизгнули по асфальту, отражая неон. Феликс даже не успел обернуться, он только видел, как фигура Чанбина осталась позади, тонущая в вспышках сигнализации. Мужчина поднял пистолет, прицелился прямо в шины уезжающей машины, но Чанбин с рыком шагнул вперёд, ударил локтем в живот, чувствуя, как воздух вырывается из врага, как тот сгибается пополам. Ещё мгновение и можно было бы добить. Но резкий взмах, удар рукояткой по виску — и мир перед глазами Чанбина заискрился, рассыпаясь в белый шум. Последнее, что он успел увидеть, как фары их машины исчезли за поворотом, оставив его в залитом светом коридоре, среди тревоги и шагов, приближающихся всё ближе.

***

      Чанбин очнулся не по собственной воле, глаза распахнулись рывком, и он мгновенно осознал, что окружает его не просто комната, а пространство, где белый цвет казался ложным, со следами сырости на стенах и пятнами крови на полу, а воздух отдавал запахом железа и гнили, заставляя каждую клетку содрогаться; голова раскалывалась, язык прилип к нёбу, а в висках гудел невыносимый ток. Он не знал, сколько времени пролежал без сознания, казалось, часы и дни слились в один бесконечно серый промежуток, и когда он, наконец, попытался пошевелиться, тело отказалось слушаться: руки и ноги были жёстко связаны, а спина прилипла к холодному металлу стула, на котором он сидел. — Чёрт… куда я попал? — выдохнул он глухо. Тишину разорвал гул железа. Тяжёлая дверь скрипнула, и в проём вошли двое мужчин. Ни один из них не был знаком, и это настораживало больше всего. — Хоть убейте, я вам ничего не скажу, — сказал Чанбин, чувствуя, как внутри растёт злость. Смуглый мужчина не стал говорить, в его руке сверкнул электрошокер, который он сразу же воткнул в Чанбина. Вспышка и треск рванули по комнате, и тело Чанбина выгнулось дугой, заставляя его зашипеть от боли, ощущать, как сводит каждую мышцу и из горла вырывается короткий, чужой крик. И сверху на него тут же вылили ведро ледяной воды, тело дернулось от резкого холода, оставляя лишь дрожь, пробегающую по всему телу. — А мы тебя отпускать и не собирались, — сказал второй, ухмыляясь, — всё только начинается. — Парни, помучайте его пять минут и сворачивайте, — послышался голос из динамика. Чанбин поднял голову, хотя веки словно налились свинцом, и увидел маленький электромегафон, встроенный в стену. «Ясно… значит, мы не одни. Значит, кто-то наблюдает», — пронеслось в голове. Он оказался прав: за толстым стеклом была ещё одна комната, узкая и тёмная, где сидели люди и наблюдали за ним. Сквозь прозрачную стену они видели каждое движение Чанбина. Приказ выполнили чётко. Чанбина начали ломать молча: посыпались удары со всех сторон, шипение шокера, хрип, и запах крови, смешанный с потом. Через какое-то время один из них посмотрел на часы, кивнул и без слов вышел, оставив дверь открытой. Капли крови падали на бетон, расплываясь маленькими алыми точками. Чанбин сплюнул густую, алую жидкость на пол. Он дышал тяжело, сквозь стиснутые зубы, с усилием. Тишина была настолько плотной, что казалось, если двинешься, то она треснет. И вдруг раздались шаги, сначала один, потом второй, гулкие, медленные и вымеренные, и он не сразу понял, почему сердце сжалось. Эта походка была слишком знакомой. — Уж никак не подумал бы, что человеком, который крадёт мои картины, окажется дружок Феликса, — раздался басистый, низкий голос. Дверь открылась шире, и в проёме появился Хёнджин. На нём всё тот же идеальный костюм, запах дорогого парфюма, та самая лёгкость в движениях, от которой веяло чем-то почти невыносимо спокойным. — Феликс тут ни при чём, — прохрипел Чанбин, и голос сорвался. Хёнджин медленно подошёл ближе. Его руки были в карманах, взгляд выражал интерес. — Надеюсь, что это правда, — произнёс он ровно. — Потому что я ненавижу, когда меня обманывают. Между ними повисла секунда, а потом раздался резкий, почти нечеловеческий удар ногой; голова Чанбина дернулась вбок, и он с глухим стуком рухнул на пол вместе со стулом. — В любом случае, сейчас узнаем, — улыбнулся Хёнджин. Мужчины внесли стол, на котором аккуратно были разложены инструменты. Хёнджин подошёл ближе, заложив руки за спину, взгляд его скользил по лезвиям с тем любопытством, с каким коллекционер смотрит на редкие экспонаты. — Я знал, что ты мудила и психопат, Хёнджин, — сплюнув кровь и вытирая рот плечом, сказал Чанбин. — Долго ещё собираешься пудрить мозги Феликсу? — Интересное наблюдение. Я никого не обманываю, Чанбин, — голос Хёнджина был мягкий, почти ласковый. — В отличие от тебя. Мои диагнозы не отменяют факта, что я держу в руках пятнадцать процентов денег этой страны. Большие деньги не любят тревожных и слабых, думаю, ты понимаешь меня. — Да как же, — хрипло засмеялся Чанбин, повернувшись на спину. Хёнджин подошёл к нему и присел на корточки, так что их взгляды встретились на одном уровне, и в этом близком расстоянии он казался ещё более опасным: слишком спокойным, слишком уверенно улыбающимся для того, кто произносит вещи, от которых по коже бежит холод. — Он говорил тебе обо мне? — тихо спросил он. — О том, кем я для него стал? — Он не из тех, кто рассказывает лишнее, — процедил Чанбин, чувствуя, как пересыхает горло. — Вот как, — усмехнулся Хёнджин. — Значит, он всё ещё играет. Даже после того, как сказал, что любит. Он произнёс это слово медленно и тягуче, словно хотел, чтобы оно впиталось в кожу, и Чанбину вдруг стало трудно дышать, всё внутри него сжалось от злости и бессилия. — Он не любит тебя, — выдавил Чанбин, глядя прямо в его глаза. — А ты знаешь, что он делает, пока ты тут рвёшь себе горло, крадя мои картины? — продолжил Хёнджин. — Приходит ко мне ночью и целует, прося большего. — Завались, — Чанбин резко дёрнулся, но тут же рухнул обратно, потому что верёвки неприятно врезались в кожу. — Не рыпайся, я ещё не закончил, — Хёнджин наступил ему на голову, придавив к полу. И в тот момент, когда подошва скользнула по щеке, Чанбин понял, что ненавидит его не только за боль и не только за Феликса, но и за то, что Хёнджин, возможно, проводил с ним больше времени, чем он сам, за то, что пока он рвал себя изнутри от ревности и бессилия, Хёнджин был рядом с Феликсом, видел его улыбку, слышал его голос, прикасался к нему. Чанбин зашипел от боли. Хёнджин стоял прямо напротив него, без выражения на лице, будто разглядывал не человека, а дефектный предмет, случайно попавший в его коллекцию. Он не любил допросы. Не любил грязь, боль, всё, что выходило за пределы его стерильного порядка. Но сейчас это было необходимо. Он снял перчатки, медленно, и щёлкнул пальцами. Один из мужчин подошёл и бесшумно подал телефон. Хёнджин нажал кнопку, и в следующую секунду комната наполнилась тихим, едва вибрирующим шорохом записи — голосом, который Чанбин узнал сразу. Голосом Феликса. Нежным, чуть хрипловатым, тихим до невозможности. «Прижми меня, пожалуйста… ближе, ещё ближе…» — слова, будто прошитые по коже, от которых невозможно было закрыться. Чанбин застыл, глаза налились кровью. — Это… ложь, — с трудом выдохнул он, но запись не прекращалась — в ней был смех, дыхание, отрывки признаний, то самое «я люблю тебя», которое Хёнджин включил нарочно, будто хотел вытащить из него всё, что он пытался спрятать. Хёнджин молча наблюдал. Его глаза были спокойны, даже доброжелательны — в этом спокойствии и заключалась пытка. Он не кричал, не угрожал, просто стоял, чуть склонив голову, как хирург, проверяющий реакцию пациента на боль. — Говори, кто был с тобой, — ровно произнёс он, и каждое слово казалось приговором. — Останови… выключи это… пожалуйста… — Чанбин дёрнулся, кожа под веревкой натянулась до боли. Но запись снова заиграла, чуть громче. «Ты не представляешь, как я по тебе скучал…» Чанбин взорвался: — Выключи, сука! — рванулся, и в тот же миг Хёнджин, не меняясь в лице, схватил его за волосы и ударил о стену. Глухой звук, мгновенная тишина. Телефон лег обратно на стол. — Я могу повторять это столько, сколько захочу, — тихо произнёс Хёнджин, вытирая ладонь платком, будто от пыли. — Пока ты не скажешь, под чьим руководством ты работал. — Ты не получишь никакую информацию от меня, — закусив губы до крови, твердо сказал Чанбин. — Господин Хван, у нас взломали вход, — не успел долететь сигнал, как зал наполнила та же бешеная музыка, что играла в машине — «I Never Felt So Right» от Ben Delay,. Машина влетела в вестибюль, рвя стеклянные двери и оставляя за собой сгусток искр и пыли, и из неё выскочили двое в масках, один из которых тянул с собой мощную колонку, раздавая по коридору биты и бросая в толпу дымовые и светящиеся бомбы, которые рвали людей и стены. — Чёрт, думал, Чанбин тут! — прокричал Джисон в электромегафон, его голос рвалась через музыку и вопли, — Алё-алё! Ой, смотри, тут Чанбин! Ого, тут прям стекло как в фильмах — Придурок… — прошипел Чанбин, поворачивая голову, пытаясь разглядеть, что творится с той стороны. — Твои друзья пришли за тобой? — Хёнджин, скользнув длинными пальцами в волосы и откинув их назад, достал пистолет из ремня и, не торопясь, направил ствол к виску пленника. — Придётся убить тебя. По ту сторону зеркального стекла Джисон выругался, сжимая в руках микрофон и наблюдая, как всё рушится. Он был здесь лишь приманкой, громкой частью спектакля, который должен был отвлечь Хёнджина, пока настоящий удар не начнётся. И удар прозвучал — глухой, мощный, с металлическим звоном. Стеклянная дверь слетела с петель, и пистолет вылетел из рук Хёнджина. В проём ворвался человек в чёрной маске — быстрый, почти бесшумный, только от тяжёлого дыхания и запаха бензина можно было догадаться, кто это. Хёнджин краем глаза зафиксировал фигуру и услышал басистый голос, низкий, хриплый: — Плохой ты мальчик, Джинни, — глухо, почти не своим голосом, произнёс Феликс и бросил в него крошечную, горящую гранату. Хёнджин успел отвернуться, но от взрыва поднялся густой, липкий туман — не только огненная вспышка, но и газ, жгучий и едкий, окутал помещение, пахнул химией и железом, глаза слёзились, дыхание прерывисто свистело. Хёнджин, сжав руку платком у рта, задыхался, кашлял, в горле жгло; когда туман медленно рассеялся и свет вернулся, перед ним остались лишь следы крови на полу и беспомощные, безжизненные силуэты тех, кто ещё минуту назад его окружал — парни исчезли, унесённые хаосом, а все его подчинённые лежали мертвыми, как опавшие куклы. Хёнджина охватило не то шок, не то злость — больше пустота, холодное осознание того, что порядок разрушен и что теперь всё может пойти совсем иначе. Машина парней, тем временем, не ехала — она летела, разрезая ночной Токио, будто ножом по шёлку. Город под ними дрожал, влажный воздух вползал в приоткрытые окна — пах асфальтом после дождя, электричеством, перегретыми вывесками и чем-то металлическим, как будто сам воздух помнил недавнюю бурю. Мелькали огни светофоров, вывески баров, белые зонты прохожих — всё это превращалось в размытую ленту света. На заднем сиденье Чанбин кашлял кровью, размазывая её по рукаву. Он говорил хрипло, но сдержанно, стараясь не выдать, как сильно болит. — Да уж, нехило он тебя потрепал, — рассмеялся Джисон, закинув ногу на ногу, как будто они ехали не после перестрелки, а с вечеринки. — Завались, мне вообще не до смеха, — отрезал Чанбин, не поднимая глаз. — А ты сам говорил, что я даун, раз меня развели на бабки, — не унимался Джисон, скалясь, — а сам поверил в поддельную голосовую запись. Ветер, ворвавшийся в салон, шевелил золотистые пряди Феликса, в отблесках фар они выглядели так, будто горели. Он молчал, только стучал пальцами по рулю, отбивая ритм, который звучал у него в голове — не песня, а гул мысли. Хван Хёнджин, кто ты, чёрт возьми, такой?