IX
11 октября 2025 г., 15:52
Парни ввалились в дом разбитыми, опустошёнными и с запахом пыли, который, казалось, въелся в поры одежды и кожи. Дверь захлопнулась за ними с глухим стуком, поглотила остатки мыслей, а стены дома, их временного убежища, сомкнулись вокруг тесной клетки тревоги. Что только что произошло? Как Хёнджин, после всех сборов документов, по-прежнему оставался настолько непредсказуемым? Они не смотрели друг на друга, их объединяло лишь одно — животное, почти отчаянное желание поскорее закопать это дело.
Чанбин, опираясь на косяк, с трудом добрался до дивана и рухнул на него. Всё тело ныло: лицо распухло, рёбра отзывались резкой болью при каждом вдохе. Но гораздо острой раной была та, что разрывала его изнутри — гложущее чувство стыда и беспомощности. Он украдкой взглянул на Феликса, но тут же отвел глаза. А в ушах, поверх звона и гула, прокручивалась та самая фраза, тихий, дрожащий голос, обращённый к Хёнджину: «Просто прижми меня…». Миллионы игл воткнулись в него, Чанбин весь сжался.
— Что ты делаешь? — спросил он, стиснув зубы и держась за живот, пока Джисон заботливо перебинтовывал ему голову.
— Покупаю тебе билет в Англию, — ответил Феликс, не отрываясь от экрана. — Тебя заметили, Чанбин, а значит Хёнджин вскоре выйдет на след, и по-хорошему тебе нужно валить отсюда немедленно.
— Не бойся. Хёнджин его не трахнет, я буду следить за Феликсом, — усмехнулся Джисон, думая разрядить обстановку, но, встретив жгучий взгляд Чанбина, смолк.
— А ты что? — шепот или рычание; то ли страх, то ли беспокойство, Чанбин не понимал, что сильнее скручивает ему органы. — Феликс, лучше завершить это дело и поехать со мной в Англию. Я позабочусь о тебе как следует. В конце концов, я тебя очень люблю.
Последняя фраза сорвалась из уст внезапно, он не успел ее поймать; Чанбин сжал кулаки, смотрел на Феликса жадно, пытаясь поймать крошечную искру надежды в его теле, то маленькое тепло, которое не требовало слов — достаточно было взгляда, чтобы понять. Он так надеялся, но Феликс сжал эту искорку в своих ладонях, закурил об нее и потушил, оставив Чанбина в тлеющем ожидании:
— Чанбин, я все годы посвятил тому, чтобы стать международным аферистом и наконец добраться до Хёнджина. Я не могу отступить. Просто не могу.
И он был холоден. А чего ждать, если Чанбин больше не нужен? Феликс уже искусно разобрал его на части, всему нашёл применение, и что теперь оставалось, кроме как выбросить? Хоть бы он разозлился, ударил! Любая реакция была бы лучше, чем этот взгляд, которым его просто счищали с лица мира.
— Хорошо. Если я буду только мешать твоим планам, я лучше улечу отсюда.
Неожиданнее всех на новость отреагировал Чонин. Его будто подкосило. За время, проведённое вместе, Чанбин успел стать для него тем самым старшим братом — тем, кто защищал не по долгу, а потому что не мог иначе. Теперь же Чонин смотрел на него широкими, полными детской грусти глазами, и в его объятиях была вся немота прощания.
— Джисон, — Чанбин положил руку на плечо младшего, — позаботься о нём. Обязательно. — Его взгляд смягчился, переходя на Чонина. Он наклонился, чтобы быть с ним на одном уровне. — Эй, не смотри так. Ты же гениальный хакер. Уверен, ты сможешь выследить мой новый номер, даже если я буду на другом конце света.
— Я буду писать тебе, — сказал Чонин неловко. — Ты стал моим первым другом.
— А я что? — притиснулся к ним Джисон, обняв обоих сразу.
Джисон к таким внезапным разлукам уже привык: бывало и хуже — вспомнить хоть тот срок, что Чанбин отсидел в тюрьме из‑за продуманных схем Феликса, тогда Чанбин так же скрипел зубами и молча терпел, сидя в своей клетке, пока судьба не распахнула ей дверь; те дни казались глубже и мрачнее нынешней, пусть и неопределённой, разлуки, и в этом Джисон был уверен: как только это дело замкнётся, они вновь соберутся вместе, как прежде, и всё вернётся на круги свои.
Феликс вызвался сопровождать Чанбина до аэропорта, и они выехали с наступлением ночи, торопясь опередить Хёнджина, если тот уже вышел на их след. В почти пустом бизнес‑лаундже висела неестественная тишина, и Чанбин, сжимая в руке посадочный талон, не отрывал взгляда от Феликса, словно в его лице искал последнее подтверждение того, что уход не окончателен.
— Ты скоро дыру прожжёшь у меня на лице, — коротко рассмеялся Феликс, пытаясь разрядить воздух.
Но Чанбин остался серьёзен: он медленно сжал картон билета между пальцами и, как будто выбирая слова, тихо произнёс то, что не вмещалось в обычные фразы:
— Феликс, пообещай, что ты не привяжешься к Хёнджину. Ты слишком долго жил им — тебе будет легко привязаться.
— Чанбин, — ответил Феликс ровно, — я провёл не одну аферу; некоторые затянулись на годы, но ни к кому я по‑настоящему не привязывался, никого не любил.
— Но Хёнджин другой, разве нет? Он почти мыслит как мы, но он куда непредсказуемее.
— Потому что таблетки ещё не подействовали в полную силу, — отозвался Феликс спокойно. — Он не выдержит долго, и тогда я… нанесу последний удар.
— И что будет потом? — глаза Чанбина остались открытыми, в голосе — тихая, болезненная пытливость.
— Я пока не думал об этом, — признался Феликс честно. — Будто вместе с Хёнджином рухнет то, что я годами выстраивал. Это не то, что быстро пережить, не то чувство, которое можно просто отложить в карман и забыть.
— Понимаю тебя, — Чанбин крепко прижал его к себе на долю секунды. — Я не давлю, я сам не сдержал обещания насчёт картин, которые хотел тебе принести. Но прошу просто одно: пиши. Пиши, если попадёшь в беду, пиши просто так. Если для тебя Хёнджин — конец, то для меня ты всегда будешь началом.
Он не удержался и прильнул к нему. Поцелуй был внезапным, но не нежным — он был отчаянным. Феликс лишь ощущал вкус соли и тепло чужих слёз на своих губах. Позволив Чанбину нырнуть в эту бездну, он надеялся, что хоть кто-то из них двоих не захлебнётся в ней.
«Странно. Пичкаю Хёнджина таблетками, а больным кажусь себе я», — пронеслось в его голове тихо, и он прикрыл глаза, одновременно думая о том, почему же это так больно.
***
Чанбин улетел. Феликс вернулся домой, заперся в комнате и лёг спать, тогда как Чонин в своей комнате заметал последние следы: удалял видеозаписи с камер, подделывал документы, будто ничего не случилось. Джисон, в отличие от остальных, был собран и заряжен на действия. Проверив последние махинации и переведя Чонину круглую сумму за адрес Минхо, он устроился за рулем своего чёрного Mercedes-Benz. Мотор взревел в ночи, низким басом отзываясь в пустых улицах — чистое воплощение его нетерпения. Одной рукой он уверенно водил по ночному городу, другой прихлёбывал ледяную газировку. Сделав последний глоток, он смял банку в ладони и швырнул её в открытое окно. Рык мотора нарастал на прямых участках, подчиняясь его настроению. В салоне гремел ASAP Rocky «Fucking Problems», но даже его нахрапистый бит не мог заглушить навязчивую мысль: как он войдёт в квартиру, что увидит, как отреагирует Минхо. Сердце билось ровно и спокойно, будто он ехал на деловую встречу, но по его лицу медленно расцвела уверенная, почти хищная улыбка. Минхо, разумеется, давно уехал из дома родителей и теперь находился в своей квартире. Поднявшись на шестой этаж на лифте, Джисон без труда пробил код квартиры и вошёл внутрь. Никого в светлой квартире не было. В углу гостиной, словно маленький музей, толпились картины, которые Минхо рисовал. Джисон подошёл ближе, рассматривая их. Действительно красивые работы: Минхо в основном любил живопись, но во всех картинах угадывался его стиль, его штрих — холодные, темно-серые тона, которые словно тянулись через всю комнату и оставляли на душе странную тяжесть. — Дединсайд, что ли, — пробормотал Джисон, но замер, уловив из-за двери ванной тихое напевание. На его лице медленно расползлась ухмылка. Со спокойной уверенностью он стянул футболку, бросил её на пол и направился в сторону звука. Ванная была наполнена густым паром, сквозь который едва угадывался силуэт Минхо под душем. Джисон, не сводя с него глаз, медленно расстегнул и сбросил брюки. Потом резким движением провел рукой по запотевшему стеклу душевой. Минхо вскрикнул от неожиданности и тут же рванулся вперёд, сжав кулаки, но Джисон был быстрее. Он ловко поймал его, схватив за запястьe, и с силой притянул к себе, так что их тела столкнулись. — Что, думал, от меня так просто убежишь? — тихо прошипел Джисон прямо в уши, его голос был густым и властным, заглушая шум воды. Пар заклубился между ними, капли воды с шеи Минхо скатывались по его острым ключицам, и Джисон с подавленным стоном впился зубами в его влажное плечо. Его собственное тело вспыхнуло мгновенно, и когда Минхо ощутил твердый, налитый жар, впившийся в его бедро, по всей его коже разлился густой, стыдливый румянец, смешанный с предательским трепетом. — Что, не хочешь извиниться? — голос Джисона был низким, хриплым от желания, его дыхание обжигало кожу Минхо. — За то, что посмел заблокировать. Это было обидно, знаешь ли. А я готовил для тебя настоящее свидание. — Уйди… Отстань… — попытка протеста была слабой, и Джисон воспользовался этим, прижав его к холодной кафельной стене, заглушив его жалобы глубоким, влажным поцелуем, в котором было столько голода, что у Минхо перехватило дыхание. — Блять, Джисон! Мне все еще больно после прошлого раза. Но Джисон уже не слушал, его руки скользили по мокрому телу, и только резкий вздох Минхо и дрожь, пробежавшая по его спине, заставили Джисона нехотя ослабить хватку. Минхо, воспользовавшись моментом, грубо оттолкнул его, швырнув мокрое полотенце вместе с брюками прямо в лицо, и захлопнул дверь ванной. Джисон, тяжело дыша, свалился на диван. Животное желание всё ещё пылало под кожей, затуманивая разум. Он появился здесь с одной целью — вытрясти из него деньги, но одного взгляда на мокрое тело Минхо хватило, чтобы все планы рухнули, оставив лишь вкус его губ на своих. С искажённой усмешкой он закусил распухшую губу и начал одеваться. — Боже, ты совершенно безбашенный, — выдохнул Минхо, выходя из ванной с полотенцем на плечах. Влажные пряди волн липли к его лицу, а кожа светилась розовым жаром. — Зачем ты вообще пришёл? — Как зачем? Тебя хотел, — Джисон бросил на него тяжёлый, томный взгляд. — Я же обещал, в конце концов, что свожу тебя куда-нибудь. — Забей ты на свои обещания, — Минхо буркнул, отводя глаза. — Я не хочу иметь с тобой дела. — Не хочешь? — Джисон иронично поднял бровь. — Ты меня отшиваешь? — Да, отшиваю. — Минхо, ты что, забыл, как сам бегал за мной по пятам? — его голос прозвучал резко и раздражённо. — «Возьми меня, Джисон», «Не уходи, научи меня», «Я сделаю всё!». — Это были секундные порывы, а не чувства! — вспылил Минхо, сжимая полотенце в кулаках. — Я не хочу отношений. — Ты вообще головой ударился? — Джисон шагнул вперёд, и просто взял Минхо за запястье, не притягивая, а просто удерживая. — Я не за отношениями пришёл. Я просто хочу видеться с тобой. Поэтому давай хотя бы фильм посмотрим, что ли? Напряжение медленно начало таять, растворяясь в уютном беспорядке маленькой квартиры. В проёме открытой кухни виднелись целые запасы лапши быстрого приготовления — аккуратные башенки из разноцветных пачек громоздились на столешнице, выдавая спартанский образ жизни Минхо. Минхо колебался, его взгляд скользнул по лицу Джисона, потом по заваленной лапшой кухне, и в конце концов сдался. Он не хотел признаваться себе, что начал что-то испытывать к нему, поэтому решил первым отшить его, чтобы не путать потом. Работа, долги перед родителями… Сейчас действительно не время. — Ладно… — он наконец выдохнул, и его плечи расслабились. — Тогда давай посмотрим ужастики. Он присел на потертый диван, обняв колени. Пространство между ними сократилось, но теперь это было скорее комфортно, чем вызывающе. Джисон открыл ноутбук на кофейном столике. Настроение было паршивым, но почему-то глядя на эти глупые пачки лапши и на Минхо, съёжившегося в углу дивана, он чувствовал странное спокойствие. — Ты так часто зовёшь меня «малой». Сколько тебе лет вообще? — спросил Минхо, уставившись в экран, где разворачивались титры. — Достаточно, чтобы смотреть ужастики с тобой, — уклончиво ответил Джисон, настраивая громкость. — Скажи честно. — Мне двадцать пять. Минхо на него уставился со взглядом, полным немого ужаса. — Я старше тебя на пять лет! — взорвался он, тыча пальцем в грудь Джисона. — Тридцать, понимаешь, целых тридцать лет мне. — Ого, правда? — Джисон невозмутимо хрустнул пальцами. — Выглядишь на восемнадцать максимум. — Не хватало мне еще романа с молодыми, — проворчал Минхо так, будто завтра ему предстояло выбирать трость для ходьбы. — Да ладно тебе, — Джисон лениво перекинул руку через спинку дивана, почти касаясь его плеча. — Я-то единственный, кто сможет утолить твой голод. В постели и за её пределами, — его ухмылка стала шире, когда он кивнул в сторону кухни с её стратегическим запасом лапши. Минхо фыркнул, но уголки его губ дрогнули. А на экране в это время камера медленно плыла по коридору заброшенного особняка, где обои свисали клочьями, а под ногами у героев хрустел битый штукатур. — Глупый фильм. В жизни так не происходит, ты как думаешь? — повернулся к нему Джисон. Но Минхо не отвечал. Он сидел, вцепившись в подушку, с выпученными глазами и мелкой дрожью в руках. Его взгляд был прикован к экрану, где из-за угла выползала фигура в грязном форменном платье служанки. Её кожа отливала мертвенной синевой, глаза затянула молочно-белая пелена, а из перекошенного рта вырывался прерывистый, клокочущий звук, словно кто-то пытался говорить с легкими, полными жидкости. Джисон ухмыльнулся про себя и, притворившись, что поправляет штаны, достал телефон. qwerty777: йо, ты тут? что за ник у тебяxrispy: а что не так? обычный ник
qwerty777: криспи это типа от хлопьев?xrispy: *просмотрено*
qwerty777: але qwerty777: аллооxrispy: кто вообще пишет в сообщениях «алло» 😭 тут я, тут
qwerty777: можешь отключить электричество в той квартире, которую ты вытащил из данных?xrispy: смотря скока заплатите сэр
qwerty777: потом рассчитаемся, вырубай давай Минхо вжался в диван, как испуганный котёнок. Комната погрузилась в абсолютную темноту и тишину, нарушаемую только завываниями с экрана, которые тут же оборвались. Что происходит? Минхо резко дёрнулся так, что чуть не подпрыгнул до потолка. Джисон же сладко потянулся на диване. — Ну, жаль, что не получилось досмотреть фильм. Что поделаешь, мне тогда пора, — с театральным вздохом он поднялся и направился к выходу, нарочито громко топая по скрипучему полу. Но не успел он сделать и трёх шагов, как Минхо в темноте отчаянно ухватился за подол его футболки, пальцы сжались так сильно, что костяшки побелели. — О, Минхо, что стряслось? — Джисон обернулся, и даже в кромешной тьме было слышно, как довольная ухмылка звучит в его голосе. Он наклонился ближе, шепча почти в самое ухо. — Испугался? — Просто… останься… — пролепетал Минхо, всё ещё не отпуская футболку. Он выглядел так, будто если он останется один, то его съедят зомби как в фильмах. Но единственным человеком, который хотел его съесть, был Джисон. — Останься лучше на ночь. — Ах, вот как? — Джисон склонил голову набок, его пальцы легли поверх дрожащей руки Минхо, мягко разжимая её. — Боишься, что зомби съедят нашего взрослого мальчика? — он ловко переплел их пальцы. — Придурок, заткнись, — прошипел Минхо, но не отнял руку. Если бы свет сейчас включился, то Минхо бы увидел, какие черти пляшут в глазах Джисона и какая довольная ухмылка растянула его губы. Его план сработал даже лучше, чем он ожидал. Минхо что-то пробормотал о сне, и они направились к спальне по узкому коридору, заваленному коробками с красками и холстами. Джисон шёл за ним впритык, как тень, не отпуская его руку, внутренне тожествуя. Они плюхнулись на прохладные простыни: — А ты можешь обнять меня? — тихо спросил Минхо, уткнувшись лицом в подушку так, что слова прозвучали приглушенно. — Еще чего хочешь? — засмеялся Джисон, но не успел договорить, как Минхо сам прижался к нему, ища защиты от несуществующих зомби. Холодные пальцы вцепились в его футболку. Джисон удивленно застыл. — Тебя что, настолько пугают ужастики? Зачем тогда предложил смотреть? — Я подумал, что, наверное, уже переборол этот страх, — прозвучал смущенный ответ где-то из области его груди. На самом деле Минхо предложил фильм, чтобы показать, как он может невозмутимо смотреть ужастики, и надеялся, что именно Джисон будет бояться. Однако сам же попал в свой капкан, и теперь его плечи слегка вздрагивали при каждом воспоминании о зомби-горничной. — Ясно, — Джисон перекинул руку через его талию и прижал к себе покрепче, чувствуя, как тепло Минхо проникает сквозь тонкую ткань футболки. Ладонь легла на изгиб спины, пальцы расправили складки на его майке. Ему было странно. Он чувствовал ровное дыхание Минхо у своей груди — сперва учащенное, потом все более размеренное, — и его переполняло умиление, смешанное с животным желанием взять его сейчас же. Под рукой прощупывались хрупкие позвонки. Минхо, видимо, был уставшим, раз потихоньку начал закрывать веки, расслабляясь в этих объятиях. Ни с кем Джисон так не встречал ночь, и ни с кем не собирался встречать утро. «Может, уйти, когда он заснет? Не люблю встречать с кем-то утро», — пронеслось в голове. Но почему-то он не решился пошевелиться. Не хотелось отпускать это странное чувство покоя и Минхо, который наконец перестал его отталкивать. «Блять, походу я попал», — осознал Джисон с внезапной ясностью, чувствуя, как что-то сжимается в груди. Как это называется… Романтическая рвотная рефлексия? — Придурок, как в такой ситуации у тебя может встать? — прошипел Минхо, слегка отодвигаясь, но не разрывая объятий. — Ничего не могу поделать с собой, — тихо засмеялся Джисон. А ведь правда. Он не мог ничего поделать — отпускать Минхо ему не хотелось куда сильнее, чем следовало бы. Рука сама потянулась провести по его спине, задерживаясь на напряжённых плечах, чувствуя под тонкой тканью майки каждую косточку, каждое сухожилие. — Сам виноват, — Джисон прижался губами к его виску, оставляя лёгкое влажное пятно, — сексуалка ты, Минхо. Особенно когда пытаешься прикинуться сердитым, а уши у тебя краснеют, как у школьника. — Сексуалка? Откуда ты такие слова берешь? — Минхо фыркнул, но его рука невольно потянулась к собственному уху, проверяя его температуру.***
Хёнджин ненавидел эту ночь. Ненавидел свою жизнь, этот дом, своё отражение в осколках разбитого зеркала. Вернувшись, он впервые за долгие годы позволил сорваться с цепи того самого монстра, что дремал в нём под слоем таблеток. Мебель полетела с оглушительным грохотом, двери с треском поддались под тяжестью его ярости. В нём просыпалась неутолимая агрессия, слепая и первобытная, — жажда, которую он не мог ни распознать, ни понять, но которая пожирала его изнутри. Если Чанбин всё это время воровал его картины, то Феликс не мог не быть соучастником. Логика была безжалостна и проста. Но кто были те люди в масках? Откуда они знали его имя? Тот голос… он был до боли похож на голос Феликса, но младший никогда не говорил с ним таким тоном — холодным, полным презрения. «Ты испытываешь нежность ко мне? Или ненависть? Любишь меня или пока не определился? Что у тебя на душе?» Хёнджину было плевать на деньги. Он мог при желании уже сейчас вырыть Чанбину яму настолько глубокую, что того бы не смогли найти. Но не в этом была цель. «Почему Чанбин так сильно взбесился от фальшивой записи с голосом Феликса? Было ли у них что-то?» Честно, все его игры были направлены на одно — выяснить, что связывает Феликса и Чанбина. Хёнджин уже давно не смотрел на Феликса как на друга. И ни его диагноз, ни его образ жизни не могли затмить ту часть души, которую он пытался заточить в темницу, — гены своего отца, свою горячую кровь, свою ненависть. Память возвращалась к нему болезненными вспышками. Он вспоминал, каким был до таблеток: неуправляемым, яростным, разрушительным. Из-за того, что он в прошлом потерял самых близких людей и остался в гордом одиночестве, Хёнджин надел на себя смирительную рубашку из рецептов и терапии. Так пролетели пять лет. Он стал спокойным, тревожным, «стабильным». Но если выпадал шанс… Хёнджин менялся. До неузнаваемости. Он стал искусно лавировать между своими состояниями: между тревожной ясностью и агрессией, между показной нежностью и всепоглощающей страстью. Он старался душить в себе тёмные грани, заталкивая их в самый тёмный угол сознания, но стоило жизни подкинуть подходящий повод — и он срывался. И сейчас ему также хотелось сорваться. Приехать к Феликсу. Вытащить из него правду. Показать ему, что он на самом деле чувствует, какой он на самом деле. Вырыть могилу для Чанбина, чтобы тот больше никогда даже не заикался о Феликсе. Хёнджин пытался. Честно пытался жить по справедливости. Он относился к Феликсу со всем трепетом и уважением, на которые был способен, но не чувствовал взаимности. Феликс смотрел на него стеклянными глазами, иногда играл с ним, как кошка с мышкой, иногда ловко обманывал. Хёнджин чувствовал его тонкую, скользкую игру каждой клеткой кожи, но не мог этого доказать. Не мог объяснить, почему не способен доверять ему полностью. Феликс казался опасным. А с опасными существами у Хёнджина разговор всегда был коротким. Вот бы он показал себя. Показал своё истинное лицо, но разве Хёнджин мог требовать этого, если сам не расставался с маской ни на секунду? Хёнджин сделал несколько глубоких, прерывистых вдохов. Медленно опустился на диван, и его пальцы начали отбивать нервную дробь по подлокотнику. Нетерпение нарастало, сжимая горло. Каждый удар подушечек по ткани был отсчётом до того момента, когда его хрупкое самообладание окончательно рухнет. Может, если заснуть сейчас, то к нему снова придёт тот неизвестный парень с синими волосами? Поразительно, но сейчас Хёнджин не испытывал ни паники, ни привычных галлюцинаций — лишь пустую, звенящую усталость. Его взгляд скользнул по книжной полке, задерживаясь на корешках, цвета которых он уже не различал. — Главное, что синий к чёрному подходит, — прошептал он в тишину, — остальное не имеет значения. Блики луны, пробиваясь сквозь щиты жалюзи, плясали на полу призрачными прямоугольниками. Комната, всего час назад бывшая полем боя, теперь казалась декорацией к несостоявшемуся спектаклю. Хёнджин, не глядя, вытряхнул на ладонь несколько таблеток мелатонина и запил их водой. Он рухнул на подушку, и сознание отключилось, как перерезанная проволока. В эту ночь синеволосый парень к нему не явился.***
Утро в Японии началось не с пения птиц, а с оглушительного медийного скандала. Новости о похищении картин из престижного токийского музея за считанные минуты взорвали все новостные ленты. Телеканалы разрывались между прямыми включениями из опустевших залов, где на стенах оставались лишь жалкие крюки, и панорамными съёмками возмущённой толпы у входа, скандирующей требования отставки руководства. В интернете кипели споры: одни яростно обвиняли службу безопасности в непрофессионализме, другие строили конспирологические теории, уверяя, что это — хитрый пиар-ход самого Хёнджина. Офис Хёнджина превратился в настоящий штаб по ликвидации кризиса. Телефоны разрывались от звонков: возмущённые инвесторы, дотошные журналисты, требующие немедленных комментариев, и взволнованные представители министерства культуры. Его пресс-секретарь, бледный как полотно, уже теряла голос, пытаясь успокоить общественность заранее заготовленными успокаивающими заявлениями. И на фоне всего этого хаоса, когда камеры крупным планом показывали лицо Хёнджина, там не дрогнула ни одна мышца. В отличие от своих перепуганных сотрудников, он был удивительно спокоен и холоден. Его взгляд, устремлённый вдаль поверх голов журналистов, казалось, видел не текущий беспорядок, а какой-то отдалённый, тщательно продуманный план. Позже, когда он не стал отвечать на все вопросы, к нему бесшумно подошёл Сынмин, что-то коротко прошептал на ухо, и они, не спеша, удалились внутрь здания, оставив за собой взрыв новых предположений и вопросов. Параллельно с репортажами о краже, в лентах деловых новостей всплывала другая, не менее шокирующая информация. Пока один телеканал показывал пустые стены музея, другой транслировал кадры, где невозмутимый Хёнджин подписывал ряд соглашений, позволивших ему увеличить свою долю в ключевых холдингах с 15% до 17%. В список его приобретений вошли новые ресторанные сети премиум-класса, а также пакет акций нескольких элитных медицинских клиник. Публика была поражена. В то время как от него ждали публичных извинений, поиска виновных или хотя бы признаков беспокойства, Хёнджин не оправдывался, не ввязывался в споры и, казалось, был полностью поглощён наращиванием своего влияния. Этот контраст между культурным скандалом и холодной деловой экспансией порождал единственно верный вывод: кража картин была для него не более чем досадной помехой, мелким эпизодом на фоне грандиозной стратегии. Он не тушил пожар — он строил новую империю прямо на его пепелище. И будь это единственной новостью, Феликс мог бы поздравить себя с успехом. Но Хёнджин сделал другой, куда более тревожный шаг — частный, почти интимный в своей значимости. Он выбросил все таблетки и отказался от дальнейшей работы с психотерапевтом. С утра он не принял ничего, впервые за долгие годы оставив свою ярость без химического сдерживателя. Феликс, наблюдая за этим по новостям, замер с кусочком тоста в руке. Этот ход поразил его куда больше, чем любой финансовый манёвр. Это был не расчетливый шаг бизнесмена, а импульс зверя, сбрасывающего ошейник. «Он начал что-то подозревать», — промелькнуло у него в мыслях, и по спине пробежал холодок, который не мог прогнать даже крепкий кофе. Несмотря на медийный переполох, утро Феликса выдалось нарочито неспешным. Он заварил себе крепкий кофе, вдохнул его горький аромат, сделал идеальный омлет всмятку и неспешно ел его с хрустящим тостом. Чонин ещё спал, а где шлялся Джисон — было делом десятым. Но эта показная беззаботность была обманчива. Каждый удар его сердца отстукивал один и тот же вопрос: кем проснётся сегодня Хёнджин? Зачем он впервые за пять лет решился на такой шаг? В голове у Феликса, как заевшая пластинка, продолжала звучать фраза Чанбина: «Не привязывайся к Хёнджину. Ты слишком долго жил им». Может, это и была правда. Он знал Хёнджина слишком хорошо. Что это — одержимость или месть? Он не стал бы разбираться. У него была единственная задача — уничтожить Хёнджина, и это было всё, что он знал. Но какой ценой давался этот контроль? И как долго он продержится, когда Хёнджин намеренно сбрасывает с себя все цепи, возвращаясь к своему истинному «я»? Их игра, эта изощрённая битва двух умов, с каждым днём становилась всё опаснее. Феликс готов был пойти до конца, каких бы усилий это ни потребовало. Он всегда умел ждать. Пусть правила изменились, а ставки выросли до немыслимого. Пусть ему придётся переиграть каждую мелочь, просчитать каждый шаг. Феликс дождётся своего часа. Он заставит Хёнджина расплатиться за все прошлые осколки его жизни. И, возможно, это к лучшему, что Хёнджин начал вспоминать, каким он был тогда — тем, кто одним махом перечеркнул всю жизнь Феликса. Теперь они сыграют на его поле. «Как ты, Ликси? Заеду за тобой через полчаса. Отправь геолокацию» Сообщение всплыло на экране, и Феликс поразился. Он был уверен, что после вчерашнего скандала Хёнджин отменит их свидание. Но нет. Текст дышал таким непривычным, почти домашним теплом, что по коже Феликса пробежали мурашки — тревожные и в то же время пьянящие. Откуда у Хёнджина эта стремительная, необъяснимая привязанность? Они знакомы считанные недели, а он ведёт себя так, будто знает Феликса всю жизнь, будто вчитывается в него, как в давно изученную книгу. Он отправил геолокацию, естественно, не своей настоящей квартиры. Раз Хёнджин продолжает играть в нежность, Феликс ответит ему тем же. Придётся снова натянуть маску — ту, что скрывает сталь под бархатом. Пока он ехал на место, мозг лихорадочно выстраивал новую стратегию. После вчерашнего провала с картинами Хёнджин наверняка усилит охрану, пересмотрит протоколы. Всё усложнится. Телефон завибрировал с новой силой. «Я подъехал» Феликс сделал глубокий вдох, глядя на своё отражение в тёмном окне. Он тщательно подвел губы прозрачным блеском, растушевал румяна на скулах, создав эффект легкого озноба, и растрепал пальцами золотистые волосы, чтобы выглядеть достаточно невинно и непринужденно. Улыбка, которую он отрепетировал, была мягкой, но с легкой грустью в уголках губ — идеальное сочетание хрупкости и силы. Само воплощение ангела. Игра продолжалась. На улице воздух был свежим. Под ослепительным зимним солнцем, отбрасывающим длинные тени, стоял Хёнджин. Его атласная рубашка цвета вороненой стали сливалась с оттенком классических брюк, а укладка с безупречным зачесом назад контрастировала с парой непослушных прядей, упавших на лоб. Увидев Феликса, он стремительно закрыл расстояние между ними, и его объятие было таким крепким, что на секунду Феликсу показалось, будто рёбра вот-вот поддадутся. — Я скучал безумно, — прошептал Хёнджин, и его губы опалили кожу у виска Феликса. В голосе слышалось нечто большее, чем просто страсть — настойчивость, почти одержимость. Запах одеколона — смесь кедра, кожи и чего-то горького, почти металлического — окутал его, вызывая странное головокружение. — Ты как? Слышал в новостях, что у тебя картины снова украли… — начал Феликс, намеренно не договаривая, чтобы оценить реакцию. — Это не имеет значения. — Хёнджин мягко положил руку ему на шею, большим пальцем проводя по линии челюсти. — У нас впереди свидание, поэтому давай не будем говорить о работе. — Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза, и Феликс увидел в его взгляде стальной блеск, который не сулил ничего хорошего. — Ты ведь не против, что я за тобой заехал? Вопрос прозвучал как формальность, но Феликс уловил в нём вызов. — Нет, не против. Я всегда рад тебе, Хёнджин, — улыбнулся лишь Феликс, чувствуя, как от прикосновения кровь вскипела в жилах. Они сели в машину. Феликс заметил едва заметные мешки под глазами Хёнджина, но сам он держался особняком. Его излишний контроль не скрыл выступающие вены на запястьях. Феликс промолчал, пока они не доехали до бизнес-центра. Их встретили молчаливые охранники в тёмных костюмах. Когда массивные стеклянные двери закрылись за ними, тихий щелчок замка прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине. — Впервые вижу такой пустой бизнес-центр, — сказал Феликс. — Я арендовал всё это здание, чтобы никто не отвлекал нас. Феликс был поражен продуманностью до мелочей: сначала Хёнджин привел его в атриум, где под стеклянным куполом цвели сотни белых орхидей, а в центре возвышалось старое дерево с акациями, чьи ветви отбрасывали кружевные тени на пол. Затем — частный шоппинг в элитном бутике. Феликс, чувствуя напряженность момента, выбрал лишь флакон духов с запахом дыма и кожи, хотя Хёнджин с особым интересом рассказывал о парных кольцах с черными бриллиантами. — Огорчаешь меня, Феликс, — улыбнулся тот нежно, но его взгляд был тяжелым и пристальным. — Если бы ты захотел, я бы всю эту комнату с украшениями купил для тебя. — Это наше первое свидание. Ты еще успеешь меня порадовать вдоволь, — только усмехнулся Феликс, смягчая ответ, но внутренне анализируя каждый жест Хёнджина. Далее их ждала частная галерея на верхнем этаже — зал с приглушённым светом, где на стенах висели работы именно тех художников, которых Феликс когда-то упоминал вскользь. Хёнджин вёл его от картины к картине, внимательно наблюдая за малейшей реакцией — за расширением зрачков, изменением дыхания, едва заметной улыбкой. Казалось, он собирал паззл из его вкусов, запоминая каждую деталь. Феликс играл свою роль безупречно: рассказывал о путешествиях, переводил таблички на японский лёгким, мелодичным голосом, создавая образ того самого невинного и очаровательного юноши. Он знал из отчётов психолога — Хёнджин тяготел к добрым и нежным людям, видя в них то, что сам утратил. И Феликс был готов стать самым райским воплощением этой мечты. Но каждый раз, когда их взгляды встречались, он видел в глазах Хёнджина не тревогу, а холодную, сконцентрированную ясность — и это зажигало в нём азарт. «Ты только скажи, кем ты хочешь меня видеть, Хёнджин» — Как думаешь, сколько стоит эта картина? — внезапно спросил Хёнджин, скользя пальцами по раме, оставляя невидимый след на позолоте. — Я ничего не смыслю в ценах, — Феликс сделал задумчивое лицо. — Наверное, очень дорогая, раз XVIII век. Прости, если кажусь слегка далёким от искусства. — Ничего страшного. Пятьдесят миллионов иен. — Я и не знал, что картины могут стоить так дорого, — он широко раскрыл глаза, изображая искреннее изумление. «Он проверяет меня», — мгновенно просигналил внутренний голос. Феликс сжал руку в кармане, но внешне лишь склонил голову и улыбнулся ещё теплее. — Ты так легко оперируешь этими суммами… И разбираешься в искусстве лучше многих искусствоведов. Меня это поражает, — он сделал паузу, глядя на Хёнджина снизу вверх, — хотя, конечно, мне следовало ожидать этого от владельца лучшего музея Токио. В воздухе повисло напряжение — нежное, но острое, как лезвие. Двое мужчин стояли в полумраке галереи, улыбаясь друг другу, два хищника, притворяющихся добычей, два актёра, играющих в любовь, и ни один из них не собирался выдавать себя. Они сели за ужин в ресторане The Ritz-Carlton на самой вершине небоскреба. Сводчатый потолок, напоминающий ночное небо, был усыпан крошечными огоньками, имитирующими звезды, а сквозь панорамные окна, от пола до потолка, открывался ослепительный вид на целый мегаполис. Каждая деталь — от идеальной кристальности хрустальных бокалов до бесшумной работы официантов, появлявшихся будто из ниоткуда, — говорила о безупречности. И эта безупречность была не случайной; Феликс чувствовал, что Хёнджин, видимо, готовился к этой встрече намного раньше. И аромат дорогого вина и столик с лучшим видом на город… Феликс был заинтригован планами старшего. — Феликс, я очень рад, что ты согласился пойти со мной на свидание, — спокойно начал Хёнджин, его голос был ровным, но в глубине темных зрачков плясали отсветы городских огней. Феликс поднял глаза и внимательно смотрел на него. Он ощущал, как в воздухе витает электричество, непонятный ему жар, который накалялся с каждой секундой. Всегда ласковый и добрый Хёнджин сейчас смотрел на него глазами, где горели огни, да так ярко, будто хотели заживо сжечь и Феликса. — Ты довольно непредсказуемый, Хёнджин, — только и ответил Феликс, медленно вращая ножку бокала. — Поверь, мне и тебя не получается прочитать, — парировал Хёнджин, и на его губах играла едва заметная улыбка. — Прочитать? Я достаточно открытый. Губы Хёнджина, только что оставившие на хрустале бокала отпечаток, стали влажными и алыми от вина. Он откинулся на спинку стула, и его поза была одновременно расслабленной и полной скрытой силы. По спине Феликса пробежал разряд тока, когда нога Хёнджина под столом едва заметно коснулась его ноги — случайно? Вряд ли. Никто из них не отодвинулся. — Я хочу поиграть с тобой в одну игру, — внезапно предложил Хёнджин. Он щелкнул пальцами, и из полумрака, будто тени, появились двое мужчин в костюмах, передав ему стопку карт в матовой, черной как смоль колоде. — Давай сыграем в покер? — В покер? — ухмыльнулся Феликс, но его глаза сузились, почуяв подвох. — Что ты хочешь от меня выиграть, Хёнджин? — Не что, а возможность, — поправил он, ловко перетасовывая карты. Движения его рук были отточенными, почти гипнотическими. — Если я выиграю, ты подаришь мне вечер. Один вечер, где мы сыграем в ролевую игру. — Что за игры такие? — нахмурился Феликс. Хёнджин положил колоду на стол и медленно, не отрывая темного взгляда от Феликса, вытащил одну карту. Это был Джокер. Зажав карту между указательным и средним пальцами, он медленно поднёс её к своему подбородку так, что белый фон карты оттенил смуглую кожу. — Это значит, что мы забудем все, что знаем друг о друге. Мы войдем в отдельную красную комнату и притворимся, что знакомимся впервые друг с другом. Ты узнаешь так меня лучше, а я — тебя. — Интересное предложение, но не пойму, в чем суть? Я думал, мы и так хорошо знакомы, — Феликс сделал глоток вина, пытаясь смочить внезапно пересохшее горло. — Нет, ты ошибаешься, — Хёнджин мягко, почти с нежностью, положил карту Джокера перед Феликсом. — Мы совсем незнакомы. — Не пойму, ты пытаешься заинтриговать меня или запугать? — тихо засмеялся Феликс. — Что с тобой, Хёнджин? Ты сегодня какой-то другой. Хёнджин не ответил сразу. Его взгляд скользнул по пухлым губам Феликса, по нервно сжатым пальцам на ножке бокала, и лишь затем снова встретился с его глазами. — Я просто хочу добраться до правды, — наконец произнес он. Его голос снизился до шепота, который, казалось, заставил вибрировать хрусталь на столе. Воздух вокруг них сгустился, стал тягучим. — Это требует некоторых усилий. «Что он замышляет? Неужто хочет вынудить из меня информацию о картинах?» — молнией пронеслось в голове Феликса. Он никогда не сомневался в своих навыках — годы жизни международным аферистом сделали его виртуозом блефа. Уголки его губ дрогнули, и на лице расцвела ангельская, безобидная улыбка. Он медленно захлопал ресницами, притворяясь хрупким и растерянным. — А если я не знаю, как играть в покер? «Играется со мной. Как я этого не замечал раньше?» Хёнджин сдерживал себя. Даже самые изощренные переговоры с конкурентами не требовали от него такого ледяного самообладания, такого тотального контроля над каждым мускулом, сколько встреча с Феликсом, которая высасывала из него все силы. И, всё же, правила здесь диктовал Хёнджин. Еще одно щелчка пальцами — сухой, отточенный звук, разрезавший музыку и гул ресторана, — и из полумрака, будто возникая из самой тени их стола, к ним бесшумно подошел мужчина. — Этот джентльмен научит тебя играть, — Хёнджин откинулся на спинку стула, широко расставив ноги. Он выжидающе смотрел на Феликса, изучая каждую его микрореакцию. — Хёнджин, у меня тоже есть желания, — глаза Феликса блеснули, выпуская опасную стрелу, отточенную годами притворства. — Что ты хочешь? Говори. «Хочу, чтобы к тебе вернулась память и ты понял, почему так происходит. Хочу, чтобы ты попал в рехаб и сгнил там. Хочу, чтобы ты меня и с собой утащил, так как я всю свою жизнь посвятил тому, чтобы найти тебя.» Но всё, что сказал Феликс, было: — Хочу, чтобы ты нанял меня в свою компанию. Я не знаю, где еще работать. И это предложение прозвучало так обманчиво-наивно в его исполнении, что Хёнджин на миг потерял дар речи. Он видел фальшь, как на ладони, но эта наглая, почти детская прямота застала его врасплох. — Что ты так смотришь? — снова засмеялся Феликс, окутывая его тем ядовитым обаянием, против которого не было иммунитета. И, слегка привстав, он мягко, почти нежно схватил Хёнджина за галстук и притянул к себе. Золотистые волосы блестели под приглушенным светом, а губы — влажные, полураскрытые и томные — были так близко, что он чувствовал его дыхание. Феликс всегда умел играть лучше. — Хёнджин, если продолжишь на меня так смотреть, я подумаю, что ты ненавидишь меня. Но я же ведь ничего плохого не сделал тебе, так ведь? В его словах звенела сладкая отрава невинности, и Хёнджин, парализованный этой игрой, мог только молчать, чувствуя, как шелковая ткань галстука в руке Феликса становится удавкой на его шее. — И как мне проиграть после таких твоих жестов? Если я не потащу тебя с собой в красную комнату, я же не прощу себя, Ликси, — только и ответил Хёнджин, аккуратно убирая руки Феликса с галстука. Джентльмен-крупье приступил к обучению с бесстрастной эффективностью. И Хёнджин, отхлебывая вино, наблюдал за высокой актерской игрой Феликса. Тот ловил каждое слово, его глаза расширялись в наигранном изумлении, когда ему объясняли комбинации. Он подносил карты к лицу, будто пытаясь прочесть на них тайный смысл, и делал вид, что путает значения, — образ неопытного простака был отточен до совершенства. Это была пытка и наслаждение — видеть, как Феликс разыгрывал этот фарс с таким блестящим, издевательским мастерством. Игра началась. Феликс поначалу делал робкие, нерешительные ставки, бросая фишки будто наугад. Но Хёнджин видел, как его взгляд, острый и расчетливый, на секунду задерживался на картах противника, прежде чем на его лице расцветала маска неуверенности. Он блефовал. И блефовал гениально. — Так тяжело играть в покер, оказывается, — вздохнул Феликс. Хёнджин же играл иначе. Его лицо было каменной маской имперского спокойствия. Он не блефовал — он диктовал реальность. Когда он увеличивал ставку, его движения были плавными и неоспоримыми, как течение закона. Он мог молча смотреть на Феликса целую вечность и выигрывал раунды не картами, а силой воли, заставляя Феликса сомневаться даже в самых сильных комбинациях. Фишки перетекали от одного к другому, словно живая, дышащая сущность их конфликта. Каждый розыгрыш рук был отдельным сражением — с тактикой, маневрами и молниеносными решениями. Воздух стал густым от непроизнесенных слов, от взаимного изучения, от осознания, что они встретили в лице друг друга равного. Игра приближалась к своей развязке. На столе лежали Бубновый Туз, Червовая Дама, Червовый Король, Пиковая Десятка и Трефовая Пятерка. Феликс смотрел на свои две карты, скрытые от глаз. В его глазах плескалась буря — надежда, азарт, расчет. У него на руках была Червовая Десятка и Червовый Валет. У него был флеш-дро — мощная комбинация с шансом собрать масть, способную победить почти всё. Он пытался поймать взгляд Хёнджина, прочитать в нем хоть что-то, но тот был пуст, как заброшенный колодец. Хёнджин не смотрел на карты. Он смотрел на Феликса. Его собственные карты лежали перед ним рубашкой вверх, будто ему и не нужно было знать, что там. Он видел малейшую дрожь в кончиках пальцев Феликса, сжимавших карты. Видел, как тот на секунду задержал взгляд на червовой карте на столе. Хёнджин знал. Он всегда знал. — Вскрываемся, — его голос был тихим и безразличным, как приговор. Феликс с торжествующей, еще не сорванной улыбкой положил на стол свои червы. Флеш-дро — сильная рука с огромным потенциалом. Хёнджин медленно, будто нехотя, перевернул свои карты. Бубновый Король и Бубновый Туз. На столе уже лежал Бубновый Туз. У Хёнджина была пара Тузов с самой сильной картой на столе. Это был Сет Тузов— одна из самых сильных и практически непобедимых комбинаций в этой раздаче. Воздух вырвался из легких Феликса со свистом. Он смотрел на карты Хёнджина с немым потрясением. Весь его блеф, все его расчеты разбились о каменную, неумолимую реальность. Хёнджин не выиграл благодаря удаче. Он выиграл, потому что позволил Феликсу поверить в свой шанс, заманил его в ловушку надежды и хладнокровно захлопнул ее, как только тот сделал свою последнюю, решающую ставку. Хёнджин не улыбнулся и даже не потянулся к фишкам. — Кажется, я выиграл, — произнес он, и в этих словах был не просто итог игры, а начало чего-то нового и необратимого. — Красная комната ждет. Хёнджин встал и сжал его запястье — жест не грубый, но не допускающий возражений, — и повёл за собой. Дверь в комнату, залитую алым неоновым светом, захлопнулась, и щелчок автоматического замка прозвучал как выстрел. Феликс застыл на месте, но его мысли неслись в вихре. «Откуда это электричество, эта гроза в воздухе, если всего несколько дней назад мы нежились на кухне, делясь безобидными рецептами?». Аскетичная обстановка — лишь телевизор, кожаный диван, широкая кровать казались декорацией к чему-то неизбежному. И странно: Феликс, всегда сохраняющий контроль, вдруг поймал себя на мысли, что жаждет этого начала больше, что позабыл даже о своем проигрыше. Хёнджин бесшумно подошел к нему сзади. Его дыхание обожгло оголенную кожу у шеи Феликса, и тот невольно вздрогнул. Пальцы Хёнджина, уверенные и медлительные, аккуратно, почти с благоговением, надели на него кружевную маску. Шелковые шнурки затянулись, и реальность сузилась до этого алого свечения, до звука собственного сердца и жаркого дыхания за спиной. — Пора нам познакомиться поближе, — его низкий, властный шепот лизнул ухо Феликса, обещая отметины не только на коже, но и на чем-то глубоко внутри. А Феликс был не против. Он был готов подлить масла в этот огонь, сделать всё, чтобы сорвать с Хёнджина последние оковы контроля. Чтобы наконец увидеть, что скрывается за этой маской. Чтобы это напряжение, острое, как лезвие, наконец-то разрешилось. Надев идентичную маску, Хёнджин обвил руками талию Феликса, прижался губами к шеи, выжигая мокрые, неторопливые поцелуи. Феликсу было щекотно, сладко, унизительно и порочно. Секс? Неужели вся эта сложная игра была лишь для этого? — подумал он. — Я думал, ты робкий и тревожный, — выдавил он сквозь нервный смешок, пытаясь вернуть себе хоть крупицу контроля. — В этой комнате мы можем быть кем угодно, — голос Хёнджина из-за маски звучал чужим, глубоким и бездонным. Это была его ошибка — дать определение их игре. В одно мгновение Феликс резко развернулся и с силой, которой от него не ждали, толкнул Хёнджина на низкий кожаный диван. Тот откинулся на спинку, и в его позе не было испуга — лишь готовое любопытство. «Насколько далеко готов ты зайти?» — пронеслась у них в головах одна и та же мысль, синхронная и пугающая в своей абсолютной гармонии, будто они и впрямь чувствовали друг друга без слов. Не спеша, Хёнджин расслабил узел галстука, сбрасывая последние условности. Его взгляд, горящий из-под маски, был прикован к Феликсу, который приближался к нему кошачьей, хищной походкой. — Кем угодно, говоришь? — Феликс присел к нему на колени, колени раздвинулись, принимая его вес. Его руки легли на плечи Хёнджина, пальцы впились в мышечное напряжение. — Да? — Как же давно я ждал этого дня, — выдохнул Хёнджин, и в его голосе прорвалась плохо скрываемая, копившаяся годами дрожь. — Что ты имеешь в виду? — шепнул Феликс, наклоняясь так близко, что их маски почти соприкоснулись. Ответом были не слова, а действие. Руки Хёнджина с силой впились в его спину, прижимая так крепко, что дышать стало трудно. Его ногти впились в ткань рубашки и кожу под ней с такой яростью, будто он пытался не просто обнять, а вскрыть, добраться до сути, до костей. Швы на плече с треском поползли. Феликс инстинктивно попытался вырваться, но этот натиск был сокрушительным. Хёнджин подался вперед, его тело, жесткое и неуступчивое, все крепче прижимало Феликса, а поцелуй стал не просто жадным, а поглощающим, словно он пытался вдохнуть в себя его душу, стереть все границы. Феликс чувствовал влагу, пьянящий привкус вина на его губах, но не успевал отвечать — Хёнджин не терпел чужой инициативы, и Феликсу оставалось только принять и сдаться. — Х-хёнджин, ты что делаешь… — он не успел закончить, как резкий шлепок по бедру отозвался горячей волной, заставив его коротко, глухо застонать прямо в губы Хёнджина. Алый неон погас, и комната погрузилась в темноту. В следующее мгновение стены, потолок и экран телевизора вспыхнули холодным светом, проецируя десятки видеозаписей и фотографий. На всех поверхностях комнаты одновременно заиграли разные кадры, окружив их со всех сторон. С потолка на них давил кадр, где показывали стену в спальне Феликса с фотографиями Хёнджина — скрытые снимки, сделанные через длиннофокусный объектив, вторгающиеся в каждую минуту его жизни. С экрана телевизора холодно демонстрировали различные записи: вот Феликс в безупречном костюме вел светскую беседу с акционерами в китайском ресторане, вот он ловко менял машины после похищения картин, вот он натягивал на себя маску отчаяния, мчась спасать Чанбина. А на стенах мелькали более вещественные доказательства: синий парик на тумбочке, коробка с цветными линзами, аккуратная стопка паспортов с разными именами. И последний, самый страшный кадр — маленькая лаборатория, где он, вдохновенный и сосредоточенный, экспериментировал с разными таблетками, предназначенными для Хёнджина. Всё. Хёнджин выставил напоказ всю его подпольную жизнь, все его тайны, до мельчайших, унизительных деталей. Феликс застыл. Ледяной ужас, стремительный и неумолимый, сковал его конечности, парализовал волю. А поцелуй… поцелуй стал еще более властным, почти карающим — последний глоток перед падением в пропасть. Хёнджин не мог насытиться. Одна его рука все туже смыкалась на талии, а другая поднялась выше, вцепившись в золотистые волосы Феликса. Пальцы с силой впились в кожу головы, и он резко оттянул его голову назад, обнажив уязвимую линию горла. Этот жест не оставлял сомнений — это было полное подчинение. И с новым, еще более глубоким доступом, Хёнджин возобновил свой голодный поцелуй. Его язык проник глубже, настойчивее, вытесняя последние остатки воздуха из легких Феликса. Тот захлебнулся, его разум затуманился от нехватки кислорода и шока. Перед глазами поплыли темные пятна, а колени предательски подрагивали. И именно этот Феликс парализованный, пойманный, до жуткого уязвимый и оттого наконец-то настоящий, тающий в его крепких, неумолимых руках, казалось, сводил Хёнджина с ума. Из его горла вырвалось низкое, приглушенное рычание, вибрация которого передалась прямо в губы Феликса. В этом звуке не было ничего человеческого — лишь чистейшее, первобытное торжество охотника, наконец прижавшего к земле свою самую желанную и неуловимую добычу. Наконец, едва оторвавшись, Хёнджин закусил свою нижнюю губу, не отрывая горящего взгляда от побелевшего лица Феликса. Затем он резко встал и с силой толкнул Феликса на кровать. Он выпрямился во весь рост, поправляя манжет рубашки с ледяным спокойствием. Вся его фигура вновь была воплощением безупречного контроля, лишь разгоряченная кожа да яростный блеск в глазах выдавали неистовство, бушевавшее в нем секунду назад. Маска, все еще скрывавшая его черты, делала его безжалостным судьей. — Приятно познакомиться с тобой, Ли Феликс, — его голос был тихим, отточенным, как лезвие. — Международный разыскиваемый аферист. Или тебе больше нравится, когда тебя называют Ёнбоком, твоим настоящим именем?
