Флёр белой акации

— Ёнбоки, просыпайся, милый. Раздался над ухом нежный женский голос. Вороны встрепенулись, и громкое карканье сорвалось в утреннюю тишину. Феликс вздрогнул и распахнул глаза. Мягкий золотистый свет тянулся по стенам, ложился на лицо, щекотал ресницы, а в голове лишь стучал колокол — лишь миг, когда он бессознательно ухватился за простыню, сжимая пальцы, чтобы разбудить и себя, чтобы убедиться, что всё это — не иллюзия, не сон. Рядом сидела мама. Её улыбка была знакомой, той, что всегда возвращала ощущение дома. В блеске её чистых глаз, как кристаллы в солнечных лучах, отражалась его растерянность. Она медленно провела рукой по его волосам, расплескивая темноту вокруг него. — Всё хорошо, — сказала она тихо, и её голос будто растаял в воздухе, — всё хорошо, ты дома, мой милый Ёнбоки. — Мама, а сколько мне лет? — спросил он, медленно поднимаясь, все еще не до конца веря, что проснулся, и с любопытством глядя на свои маленькие, будто чужие, пальцы. — Тринадцать, — мама рассмеялась. — Милый, ты ведь каждое утро это спрашиваешь. Что ж ты у меня такой забывчивый стал, а? — А папа? Где папа? — вдруг встрепенулся он и, не дожидаясь ответа, бросился на кухню, залитую светом, откуда доносилась старая, любимая песня папы «The World We Knew» Фрэнка Синатры.

«And every bright neon sign turned into stars

And the sun and the moon seemed to be ours»

Отец сидел за столом, пряча улыбку за газетой, и дым от сигареты поднимался над ним тонкой струйкой. Он отпивал кофе из чашки из своей коллекции королевской знати Великобритании. Папа был тем ещё заядлым коллекционером или, как любила говорить мама, «барахольщиком».

«Each road that we took turned into gold

But the dream was too much for you to hold»

За окном возвышался Биг-Бен, и его часовой удар гулко разрезал воздух. Феликс действительно проснулся. Он правда был здесь. — Ёнбоки, ты проснулся, — сказал отец, отложив газету и глядя с той особой теплотой, от которой сердце всегда становилось лёгким. — Ух, каким большим мальчиком ты стал! — Что читаешь, папа? — спросил Феликс, подходя ближе, будто боялся упустить что-то важное, какой-то взрослый секрет. Феликс очень любил свою семью. Любил, наверное, сильнее, чем могло вместить его детское, хрупкое сердце. Отец строил крупный бизнес в Великобритании, имел множество связей, но никогда не давил на мальчика. Наоборот, проводил с ним много времени: водил на разные кружки, учил языкам, рассказывал смешные и мудрые истории. Феликс именно от отца унаследовал привычку рассказчика. В школе он часто повторял его тот самый уверенный, добродушный тон, в котором каждое слово звучало живо и значимо. Когда отец громко говорил: «Ты прав, это так и есть!» — Феликс тоже дожидался момента, когда кто-то из друзей закончит своё предложение, чтобы сказать эту фразу с тем же выражением, тем же искренним восторгом. Это была их игра, их маленький мир, их вечность, разделённая на двоих. Феликс рос добрым, любознательным мальчиком. Он любил помогать животным в свободное время, смешивать разные химические вещества в маминой лаборатории, разговаривать с отцом на нескольких языках и украшать комнату постерами, прибивая на стену пластинки со старыми песнями восьмидесятых. Но самым любимым временем был вечер, когда он сразу шёл к отцу в офис, где с восторгом слушал рассказы о бизнесе, наблюдал за внутренней работой системы, за тем, как всё устроено и движется. Конечно, он ничего не понимал, да и нужно ли было понимать? Феликсу просто нравилось слушать отца. Когда наступало время тяжёлых переговоров или к ним приходили «плохие дяди», как говорила мама, Феликс покидал комнату и ложился на диван у ресепшена, терпеливо ожидая, пока отец закончит свои дела. Первое правило, которому отец его выучил, — никогда не общаться с плохими парнями. А второе — никогда не приближаться к чёрному рынку. Правда, что такое этот чёрный рынок, Феликс понимал плохо, да и не особо задумывался: рядом с отцом он чувствовал себя в полной безопасности. В последние дни папа выглядел тревожным и Феликс это замечал. Они проводили вместе так много времени, что мальчик чувствовал малейшее изменение в его голосе, взгляде, жестах. Мама ворчала, что Феликс совсем не уделяет внимания ей, но он ничего не мог поделать со своей любовью к отцу. Папа в один ноябрьский день, во второе воскресенье месяца, посадил его в машину и сказал, что покажет, как выглядит светское общество, и как он рад наконец показать миру своего большого мальчика. Счастью Феликса не было предела. Он сидел в тёплой машине отца, и дорога до вечеринки казалась короткой, будто заняла не больше пяти минут, ведь с папой никогда не было скучно. — Открой бардачок, там мои документы, — сказал он. Феликс послушно открыл и увидел внутри целую горсть сладостей. Обрадовавшись, он посыпал отца благодарностями. Да, папа всегда был рядом. Папа всегда умел делать его счастливым. Та светская вечеринка показалась Феликсу странной и напряжённой. Он не мог объяснить почему, но когда взрослые разговаривали друг с другом, ему чудилось, что все они в масках, и это угадывалось в мелочах: сияющая улыбка, но взгляд настороженный, слова кажутся живыми, но в них чувствуется натянутость и вязкость. Феликсу это не понравилось, поэтому он сидел в сторонке и уткнулся в переписку с друзьями, где, как всегда, писал: «Ты прав, это так и есть!». — Это мой сын, Ли Ёнбок. Увидев, как к нему приближаются незнакомые, большие люди вместе с папой, Феликс привстал, слегка смущённый. — Да ваш сын очень красивый! Рядом с папой стоял дядька. Страшный. Такой, каким в сказках описывали волка, вышедшего на охоту за беспомощными зайками. Его тень казалась длинной и мрачной, и Феликс невольно закусил губу, глядя в его ядовитые, холодные глаза, наполненные непонятной для мальчика жаждой. Он был крупным, накачанным, а в области виска тянулся длинный шрам. Этот мужчина сразу не понравился Феликсу. — Слышал, ты владеешь испанским языком? — переходя на этот язык, басом произнёс он. — Да, сэр, — ответил Феликс на том же языке. Папа потрепал его по голове, и тучи мгновенно разошлись с лица ребёнка, уступив место улыбке. — Он мой будущий наследник. Я планирую отдать ему руководство над всеми моими делами, — гордо, но с теплом сказал папа. — Да, Ёнбок перспективный мальчик, — продолжил тем же скользким тоном незнакомый мужчина. — Хотел бы тебя познакомить со своим сыном. Хёнджин, подойди сюда. Хёнджин, ловко и уверенно общавшийся со взрослыми, вежливо отклонился от разговора и подошёл к ним. Под мерцанием длинных хрустальных люстр его фигура выделялась из толпы: гладкое движение, спокойная осанка, уверенный шаг. В глазах юноши отражался свет, и этот блеск не был пустым: он выражал ум, холодную собранность и какую-то внутреннюю зрелость, от которой Феликсу вдруг стало не по себе. Он испытал странное, щекочущее сердце волнение, то самое, детское, когда впервые встречаешь кого-то, кто кажется слишком совершенным, почти нереальным. Хёнджин будто был соткан из всего того, что люди называют идеальным. Он был старше Феликса всего на три года, но уже участвовал в делах своего отца, учился в частной математической школе для детей богатых семей и, по слухам, выиграл грант в Королевском колледже искусств — невероятная редкость даже среди гениев. Все о нём знали и все о нём говорили. — Рад знакомству, Ёнбок, — произнёс он сдержанно, протягивая руку. — Я Хван Хёнджин. — Хёнджин, относись к Ёнбоку как к своему младшему брату, ясно? — сказал Сону, отец Хвана. И Феликсу показалось, будто в лице юноши на секунду дрогнуло лёгкое раздражение, которую он сразу же спрятал за улыбкой. — Да, отец. Между ними повисла пауза. В этот миг Феликс почувствовал, как тёплый воздух вечеринки будто остыл, и шум вокруг стал глуше. Он протянул руку в ответ, чувствуя, как сердце колотится. — Я тоже рад знакомству, — произнёс он тихо. Их пальцы сомкнулись. Рука Хёнджина была тёплой. — Хёнджин, ты молодец, уже столько ответственности несёшь на своих плечах в таком раннем возрасте, — улыбнулся папа Феликса. — Не нахваливай его сильно, — отозвался Сону. — Ему ещё многое предстоит выучить. Пусть не расслабляется. — Да, отец. «Какие у них странные отношения», — пронеслось у Феликса в голове, но он не подал виду. Папа отошёл с отцом Хвана, чтобы обсудить что-то касательно бизнеса, а они остались вдвоём в почти осязаемом, вязком молчании. — А тебе сколько лет? — нарушил тишину спокойный голос Хёнджина. — Тринадцать. А тебе? — Шестнадцать. Повезло тебе с таким отцом. — Да, мой папа хороший человек, — сказал Феликс, присаживаясь на свободный стул. — Ты отличаешься от всех детей, с которыми я тут познакомился. — И чем же? — Ну… ты первый, кто не стал спрашивать, какая у меня любимая игра, — Феликс задумчиво склонил голову. — А ещё ты не разговариваешь со мной свысока и не спрашиваешь о деньгах. Хёнджин улыбнулся. Феликс был удивлён. За весь вечер он впервые увидел у него искреннюю улыбку. — Ты просто ребёнок. Я и разговариваю соответствующе. — Эй, ты старше меня всего на три года! — возмутился Феликс, но в голосе слышалась не злость, а скорее тихое восхищение. Они довольно быстро нашли общий язык. Впервые в жизни Феликс почувствовал, что у него появился настоящий друг. После вечеринки они начали проводить вместе всё свободное время, чаще в укрытых от посторонних глаз местах. Хёнджин с отцом были слишком известны в сфере искусства, поэтому им не всегда можно было появляться на людях. Феликса это не смущало. Напротив, ему нравилась эта тайна, как будто они были героями из книжки, живущими между двух миров: шумного взрослого и тихого, их собственного, где можно просто быть собой. Хёнджин помогал Феликсу с домашними заданиями, терпеливо объясняя формулы и слова на английском, а Феликс в ответ приносил ему свои детские находки: плееры, редкие журналы, старые пластинки, наклейки, какие-то мелочи, которые для других были ерундой, а для них становились сокровищами. Они много смеялись, спорили, слушали музыку, пока солнце не садилось, и тогда свет ложился на лицо Хёнджина так мягко, что Феликсу казалось — вот она, настоящая магия. Феликс любил рассказывать. Любил наблюдать, как Хёнджин слушает внимательно, серьёзно, будто каждое его слово что-то значит. Но больше всего он любил его улыбку. Она появлялась редко, зато когда случалась, освещала всё вокруг. Иногда, правда, Феликс замечал на теле Хёнджина следы — длинные рубцы, синяки, порой он приходил к нему почти в убитом состоянии. Тогда Феликс не спрашивал ничего. Просто доставал из дома таблетки, бинты, мази и, делая вид, что это игра, начинал лечить его. — Мне не продали обезбол, — жалобно простонал Феликс, держа в руках несколько пузырьков с химическими веществами. — Сейчас я сам его сделаю. — Честно, Ёнбок, — усмехнулся Хёнджин, — меня поражает твоя любовь к химии. Он попытался улыбнуться, но живот снова болезненно скрутило. Феликс опустил глаза и зашептал что-то себе под нос, смешивая жидкости. Сквозь открытое окно лился лунный свет, и казалось, что в этот момент в комнате творится что-то настоящее, доброе и волшебное, как в сказках, где добро всегда пытается спасти тех, кто уже почти забыл, какого это — быть любимым. Хёнджин всегда доверял ему безоговорочно. Феликс готовил для него самые вкусные блюда, варил отвары, смешивал травы и порошки так, будто колдовал. Он знал немного — как сделать обезболивающее, успокоительное, таблетку от бессонницы, но этого хватало. Его лекарства всегда действовали. Все нужные ингредиенты он, конечно, стаскивал из дома. Любовь к фармацевтике досталась ему от мамы. — Мне кажется, я твой подопытный, как в страшных фильмах, — засмеялся Хёнджин, выпив очередную таблетку. Феликс тоже рассмеялся. Они лежали на полу в подвале пятизвёздочного отеля, куда тайком пробрались, чтобы родители не нашли. Потолок тихо потрескивал от ветра, люстра звенела, отражая отблески луны, и тени на стенах будто двигались под их дыхание. Папа-то Феликсу доверял, но отец Хвана… он был из тех людей, чей взгляд оставляет холод даже после того, как они уходят. — Меня пугает твой отец, Джинни, — вдруг сказал Феликс, глядя в потолок. — Он такой страшный. — Да, он такой, — тихо ответил Хёнджин, не открывая глаз. — Но он мой отец. А от этого не убежишь. — Я бы хотел однажды поночевать у тебя, — искренне сказал Феликс. — Когда станем взрослыми, ты будешь ночевать у меня сколько захочешь, — улыбнулся Хёнджин и повернулся к нему. — Дай я тебе кое-что покажу. Он мягко взял его за запястье, достал из кармана фломастер и, задержав дыхание, нарисовал на его коже кривую, дрожащую линию — пентаграмму. — Что это? — удивился Феликс, приподнявшись. — Это пентаграмма, символ Алистера Кроули, — ответил Хёнджин с тихим азартом. — Кроули хотел открывать людям тайны мира, но его никто не слушал. Сказали, что он просто сатанист. — Жуть какая… — пробормотал Феликс, разглядывая рисунок. — А красиво всё равно. Как будто светится. — Это просто луна отражается, — усмехнулся Хёнджин, но глаза его блеснули, будто он и сам не был уверен. Феликс задумался. — Как думаешь, мне подойдут татуировки? У меня такая милая внешность, а я хотел бы выглядеть грозным, как ты. Хёнджин засмеялся, потрепал его по голове. — Тогда тебе придётся набить что-то на шее. Это всегда круто. — Когда стану взрослым, я набью пентаграмму на запястье и крутую татуировку на шее, — сказал Феликс, глядя на свой рисунок. — Может, тогда я хоть чуть-чуть буду похож на тебя, хён-и. Они снова легли рядом, и в подвале стало тихо. Луна прошла по окну, касаясь светом их лиц, и тень от пентаграммы дрогнула. Феликс тяжело ловил воздух ртом, не понимая, почему рядом с хёном всё внутри становится горячим, почему каждая секунда вспыхивает, как звезда, готовая сорваться с неба и ослепить его в виде той самой доброй, чуть усталой улыбки Хёнджина. Они не могли проводить слишком много времени вместе, как бы им ни хотелось, но те дни, что удавалось украсть у мира, были волшебными. Они гуляли по набережной, слушали, как вода разбивается о камни, и смеялись. Бегали босиком по песку, любили ночной город, свет фонарей, что дрожал на волнах, и всё, что можно было разделить надвое: пирожное, мелодию, тайну, дыхание. Хёнджин просил хранить молчание, чтобы не вызвать слухов, и Феликс сделал его первой своей тайной, хранил в сердце всё: взмокшие пряди Хёнджина, когда они купались в ночном море; его пальцы, рисующие узоры на песке; их маленький песочный дворец, который разрушал утренний прилив. Всё казалось чудом. Феликс не мог объяснить, что именно чувствует. Он просто знал, что хочет остаться в этом свете, в этой дружбе, в этом трепете навсегда. Они оба любили триллеры, головоломки, шахматы и математику. Вместе покупали газеты, решали задачи, спорили до ночи. Часто они превращали всё это в игру: Хёнджин, когда выходил на телевидение вместе с отцом, прятал в своих речах намёки на проекты, над которыми работал, а Феликс должен был их разгадать. Хёнджин говорил обтекаемо, почти загадками, а Феликс ловил интонации, запоминал слова, и почти всегда угадывал. Когда Феликс выигрывал, Хёнджин смеялся и обнимал его крепко, долго, будто не хотел отпускать. А Феликс, будучи по природе тактильным ребёнком, всегда нырял в эти объятия без страха. Только к Хёнджину он мог прикасаться, и только его касания Хёнджин никогда не отталкивал. Иногда, когда вечер стекал с неба густыми тенями, и в окнах отражались их силуэты, Феликсу казалось, что всё это не просто дружба. Что где-то в глубине их души уже нашли друг друга, как две звезды, что встретились в темноте и решили не гаснуть. И чтобы таких мгновений становилось больше, они научились маскироваться. Феликс экспериментировал с одеждой, наносил лёгкий макияж, превращаясь в кого-то нового, а Хёнджин менял причёску, надевал очки с растрёпанной одеждой. Им нельзя было встречаться часто, потому что отец Хвана следил за сыном почти как тень, но они находили выход: превращали встречу в игру, где каждый раз примеряли новые роли, новые голоса и судьбы. В тот день шёл дождь. Сначала тихий, будто звенящий, потом ливень, что лупил по асфальту как по барабану. Они бежали, хохоча, прячась в каплях, и наконец добрались до старой телефонной будки, куда можно было укрыться. И стояли там, тяжело дыша, и лужи вокруг отражали их, словно два огонька, застрявших в стекле. — Ну, у нас получилось не сильно намокнуть, — усмехнулся Хёнджин, откидывая мокрую прядь. — Боже, Ёнбоки, ты весь промок… Я же говорил тебе не носить такую лёгкую одежду. — Я специально ношу лёгкую одежду, чтобы хён-и позаботился обо мне! — довольно улыбнулся Феликс, упрямо глядя ему в глаза. Хёнджин тихо фыркнул, но его длинные и тёплые пальцы уже легли на холодные щёки Феликса. Он стал аккуратно растирать их, согревая. — Сегодня на тебе золотистый парик? — спросил Хёнджин, вглядываясь в его лицо. — Тебе идёт быть блондином, Ёнбоки. Это твой цвет. Феликс чуть рассмеялся, опустив глаза. — Кто бы говорил. Ты самый красивый даже когда растрёпанный, — сказал он, и не лгал. Сердце в груди билось быстрее, а мир будто мерцал от улыбки Хёнджина, от того, как по его вискам стекала вода, от морщинок, что появлялись, когда он смеялся. — Ты совсем как ребёнок, — вздохнул Хёнджин, но в голосе не было строгости, только нежность. — Ёнбоки, у тебя когда-нибудь была первая любовь? Феликс замер. Он хотел сказать что-то простое, шутливое, но не смог. Только посмотрел прямо, открыто, с тем самым странным чувством, когда всё внутри хочет быть ближе, а язык не слушается. — Может быть… — тихо ответил он. — А у тебя, хён? Хёнджин не сразу ответил. Он всё ещё держал его щёки в ладонях. — Как бы тебе объяснить, чтобы ты понял, о какой любви я говорю, — начал Хёнджин мягко. — Бывает ли у тебя такое, что ты сильно любишь человека? Не как папу или маму, не как друга, а как кого-то, рядом с кем у тебя сердце бьётся слишком быстро. Когда тебе хочется касаться, слушать, просто быть рядом, и ты смущаешься, и тебе кажется, что это не помещается внутри тебя. В общем, много чувств. Понимаешь? Феликс поднял на него глаза и чуть улыбнулся, неуверенно, как ребёнок, пойманный на правде. — Хён, но ведь ты просто описываешь мои чувства к тебе, — выдохнул он тихо, почти шёпотом. Хёнджин застыл, потом рассмеялся так искренне, как не смеялся никогда. В его лице не было ни капли удивления, а только счастье, чистое и тёплое, будто он всю жизнь ждал этих слов. — Да? — улыбался он широко, и глаза его засияли. — Тогда, наверное, всё правильно. У меня то же самое к тебе, Ёнбоки. Ты — моя первая любовь. Феликс не знал, что сказать. Ночь вдруг стала живой: дождь перестал падать, капли зависли в воздухе, луна сделалась огромной и мягкой, и всё вокруг замерло, слушая их. В груди что-то горело. Не больно, а светло, будто он стал внутри солнцем, которое не умеет гаснуть. Он хотел сказать в ответ: «Ты тоже моя первая любовь», но слова застряли в горле. Может, от смущения, может, потому что не знал, как сказать так, чтобы это звучало достойно. Но, кажется, им не нужны были слова. Они и так умели чувствовать друг друга, как ветер чувствует море, как свет чувствует кожу. И впервые в жизни Феликс понял, что любовь — это не громкие слова и не обещания. Это просто когда сердце кого-то другого вдруг начинает биться внутри тебя. Так быстро наступил холодный декабрь — второе воскресенье месяца. Феликс снова ехал с папой на то самое высокое здание, где собирались все богатые люди Великобритании, но на этот раз с ощущением искренней радости. В руках он сжимал детские книги с рассказами, перевязанными пёстрыми лентами, а в рюкзак спрятал несколько ярких обёрток, чтобы отец Хвана не догадался. Музыка на вечеринке текла, как шампанское. Феликс в предвкушении оглядывался по сторонам, выискивая знакомый силуэт и наконец увидел его. Хёнджин стоял в углу, рядом с отцом. Он говорил с ним тихо, почти не шевеля губами. Взгляд был пустым, каким-то омертвевшим. Сону что-то резко сказал и ткнул пальцем в плечо сына. Хёнджин послушно кивнул. Когда взгляд Сону встретился со взглядом Феликса, лицо мужчины тут же сменилась и появилась натянутая улыбка. Он поднял руку и помахал им, подходя ближе. — Ёнбоки, ты как всегда выглядишь неотразимо, — произнёс он, растягивая слова. Феликс молча кивнул. Внутри всё холодело, будто кто-то расплескал на него лёд. — Я заметил, вы очень сдружились с моим сыном. — Голос Сону был тихим, грозным. — Я рад этому. Безмерно рад. Я как раз собирался пригласить тебя к нам домой, чтобы вы с Хёнджином могли провести время. Феликс нервно теребил ремешок рюкзака, где под обёртками лежали книги, будто защищая их. Он украдкой взглянул на Хёнджина. Тот стоял, опустив глаза. Воротник пиджака был поднят выше обычного, и всё же Феликс успел заметить багровые следы на шее. А костяшки на руках юноши были разбиты, кожа потрескалась. — Да, я обязательно приду, — произнёс он почти не своим голосом. — Отлично! — Сону резко хлопнул его по плечу слишком сильно, как будто проверяя, не сломается ли мальчик от этого удара. — Я поговорю с твоим отцом, а то вдруг он не захочет отпустить своего птенчика ко мне. Он рассмеялся. Смех был короткий, резкий, будто скрежет ножа по стеклу. Феликс невольно отшатнулся, но Сону уже ушёл, растворившись в толпе. — Джинни, ты как? Я не прихватил мази, — вылупившись на него, сказал Феликс. — Он тебя снова побил? — Это не имеет значения. У меня есть дела, Ёнбоки, иди пообщайся со своими сверстниками, — Хёнджин погладил его по голове и, избегая взгляда, шагнул в сторону. — Не приходи ко мне домой, пожалуйста. Придумай какую-нибудь причину. — Но почему? — Я прошу тебя, — только и ответил он глухо. Он сделал несколько шагов вперёд, но Феликс, не думая, ухватился за его плечи. Под пальцами чувствовалось, как кожа горячая, воспалённая, а мышцы будто дрожат от боли. Хёнджин поморщился. Видимо, синяки были и там. Феликс, смущённо опустив глаза, заговорил быстро, будто боялся, что тот уйдёт, не дослушав. — Прости, что резко, — торопливо вытащил книги и разноцветные обёртки, держа их обеими руками, — я не знал, какой у тебя любимый цвет, поэтому принес все, чтобы не ошибиться. Почитай эти книги, они очень интересные, тебе понравятся, я уверен. Хёнджин осторожно взял пакет. Феликс вдруг приподнял рукав и показал запястье, где слабым светом отражалась пентаграмма. — Папа разрешил мне набить татуировку, — произнёс он с сиянием в глазах, — не переживай, Джинни, я научусь защищать тебя, вот увидишь. Кроули ведь тоже не сразу поняли, но теперь у него есть два последователя. Хёнджин застыл. И всё-таки улыбнулся, так, как улыбался только ему. В этот момент Феликсу показалось, что где-то далеко, за окном, по стеклу скользнула звезда, оставляя за собой тихий след света. Он не знал, что это значит, но почему-то верил, что этот знак сохранит их обоих, даже если впереди ждал холодный декабрь, наполненный не снегом, а бурей. Конечно, он ослушался Хёнджина и всё равно поехал к ним домой во второе воскресенье января, когда мороз стоял густой, как туман, и дыхание людей превращалось в белый пар, а город медленно отходил от праздников, просыпаясь после длинного сна. День казался волшебным, почти праздничным, но с того вечера, когда они виделись в последний раз, Феликс больше нигде не встречал Хёнджина: ни на улицах, ни на вечеринках, ни даже среди знакомых лиц. Только экран телевизора стал тем окном, через которое он мог его наблюдать, и каждый раз, когда Хёнджин появлялся там в костюме, сдержанный, взрослый, Феликс ловил каждое слово, переписывал его фразы в свой дневник, собирая осколки его разговора. Ему нравилось изучать Хёнджина, следить за каждым движением, угадывать, что он хотел сказать между строк. Он превращал это в игру, в головоломку, как те, что они решали вместе, и от этого казалось, что между ними всё ещё есть связь. Иногда это походило на детский фанатизм, и, может быть, так оно и было. Хёнджин стал для него кем-то вроде кумирa. В своём дневнике Феликс лепил вырезки из журналов, фотографии Хёнджина, кусочки интервью, а под ними писал строки, которые слышал от него лично. Среди них была и та, что грела его сильнее всех. «Ты моя первая любовь, Ёнбоки». Он перечитывал её снова и снова, пока чернила не начинали расплываться, будто от тепла его ладоней. Они больше не виделись. Письма, что он отправлял, оставались без ответа. Сообщения в социальных сетях были прочитанными, но не отвеченными. Феликс волновался, не находил себе места, но отец просил не тревожить Хёнджина, говорил, что тот сейчас готовится к поступлению в колледж, что у него важный период, что нужно дать ему время. Феликс слушал, но не верил, потому что чувствовал: что-то не так. И всё же, когда отменили светскую вечеринку и отец Хёнджина позвал его к себе домой, Феликс испытал ту же радость, что и тогда, когда впервые услышал его голос. Он аккуратно сложил свой дневник в сумку, как оберег, и надел самые тёплые перчатки, потому что знал: этот январь будет холодным, но, может быть, именно сегодня он снова увидит своего хёна. Сегодня как раз был этот день, которого Феликс ждал с таким нетерпением, что едва мог усидеть на месте. Он не видел Хёнджина целую вечность, и сердце стучало так сильно, будто собиралось вырваться наружу. Когда шофёр остановил машину перед домом, перед ним вырос высокий особняк с окнами, похожими на холодные зеркала. Он был в разы больше их частного дома, и от этого зрелища у Феликса перехватило дыхание. Он нажал на кнопку звонка, и металлический звук эхом разлетелся по пустынному двору. Ворота открылись, и дворецкий, в чёрном костюме, склонил голову, приглашая войти. Когда Феликс переступил порог, его сразу окутал запах дерева и холода, будто дом не согревали уже много дней. Всё было вычищено до блеска. — Господин Хван, к вам гости, — раздался голос дворецкого. — Кого ты позвал в такое время? Я же сказал, что сегодня без гостей, — послышался топот шагов, и в следующую секунду Хёнджин застыл в дверях, глядя на Феликса так, словно увидел призрак из прошлого. — Ёнбок… — Хён-и! — Феликс радостно замахал рукой и, не сдержавшись, бросился к нему наверх, в объятия. — Ты опять в лёгкой одежде, — раздражённо сказал Хёнджин, но уже через миг его голос смягчился, и он закрыл глаза, обнимая его крепче. — Я же просил тебя не приходить ко мне домой, Ёнбоки, ты сводишь меня с ума. — Хён-и меня ругает, я так счастлив, — Феликс засмеялся, шмыгнув носом. — Обними меня ещё, я так скучал! В этот момент за спиной раздался тяжёлый голос. — Почему же ты просил его не приходить к нам, Хёнджин? — у порога стоял Сону. — Добро пожаловать к нам домой, Ёнбок. Мой сын часто язвит, не обращай внимания. — Отец… — Хёнджин вмиг помрачнел. — Добрый день, господин Хван, — поклонившись, улыбнулся Феликс. — Хёнджин, покажи ему свою комнату, поиграйте, — спокойно сказал Сону, — ты, наверное, проголодался, Ёнбоки. Слуга, подайте им блюда с говядиной. Хёнджин резко схватил Феликса за руку, почти больно, и поспешно потянул за собой по длинному коридору, где пахло полиролью, лаком и чем-то металлическим. Его ладонь была горячей, словно он боялся отпустить. Комната Хёнджина оказалась огромной: светлые стены, идеальный порядок, посередине стоял чёрный рояль, блестящий, как зеркало ночи, и высокая библиотека, до потолка, с книгами, стоящими будто по линеечке. Всё выглядело слишком совершенным, как будто этой чистотой он пытался спрятать беспорядок внутри. — У тебя такая большая комната, хён-и, — восхищённо сказал Феликс, сбрасывая лёгкий бомбер. — Ты любишь синий к синему? — В основном да, — ответил Хёнджин, — но твои книги я обернул в синий и чёрный, чтобы тебе понравилось. Он вдруг обнял его сзади так мягко, что Феликс ощутил тепло его дыхания у себя на шее. — Ёнбоки, — прошептал Хёнджин, — не отходи от меня ни на шаг. Хорошо? — Я тебя так долго не видел. Я собираюсь прилипнуть к тебе! — весело ответил Феликс, стараясь вернуть ту лёгкость, что у них всегда была. Но лёгкость испарилась, когда Хёнджин снял с себя футболку. На спине у него расползались огромные багровые пятна, синяки, свежие следы ремня и кожа на спине словно горела. — За что он так с тобой?.. — голос у Феликса дрогнул. — Ты в чём-то провинился, Джинни? Хёнджин на мгновение застыл, потом небрежно натянул чистую футболку. — Нет, просто повздорили, — произнёс он, — ничего такого. — А ты… ты не можешь ударить его в ответ? — Феликс сжал кулаки, глотая ком. — Это неправильно, что он тебя так избивает. Хёнджин посмотрел на него так, как будто в этом взгляде пряталось целое море боли. Он прикусил губу. — Я боюсь его, — прошептал Хёнджин почти неслышно. Феликс не знал, что ответить, но в груди защемило что-то теплое и беспомощное, он хотел обнять весь мир, чтобы тот перестал быть злым к его хёну. Но Хёнджин вдруг распрямился, с усилием улыбнулся и встряхнул с себя напряжение: — Ёнбок, давай поиграем в игру, — сказал он, потянувшись во весь рост. Феликс на секунду замер, рассматривая его. Хёнджин стал выше, взрослее: плечи крепче, голос глубже, а взгляд… в нём уже не было той прежней лёгкости, но оставалось что-то чарующее. — Я люблю игры! — воскликнул Феликс и закружился. — Только дай мне задачу посложнее! Все твои головоломки я стал решать слишком быстро! Хёнджин усмехнулся, достал со шкафа два листа бумаги. — Хм, тогда в будущем я обязательно придумаю для тебя очень сложную головоломку. А сегодня давай порисуем? — Нарисуем? — Феликс удивлённо моргнул. — Хорошо, хён-и.

«If you really love me

Let me be your fool»

Come back — Buddha Remastered

Они легли на кровать, вытянувшись рядом, будто два облачка в одном небе. Между ними лежала стопка цветных карандашей, и комната наполнилась лёгким шуршанием бумаги. Они рисовали молча. Феликс то и дело поглядывал на Хёнджина и ловил себя на том, что не может отвести взгляд. Карие глаза хёна мерцали, как растаявший шоколад, а губы чуть шевелились, когда он думал над каждым штрихом. Феликс ощущал, как сердце стучит громче карандаша. Он всё не мог понять, что именно чувствует, но это чувство выливался из груди и не помещался обратно. — Давай обменяемся картинами, — наконец сказал Хёнджин, повернувшись к нему. — А… да, давай, — смущённо ответил Феликс, опуская взгляд. Хёнджину всегда нравилось, как Феликс смотрел на него детскими глазами, в которых зажигалась вера. После работы отца, постоянных сделок с чёрным рынком, где его самого порой использовали как мальчика на побегушках, после долгих лет под гнётом его вспышек и тирании, в душе Хёнджина поселилась пустота. Мать он почти не видел: та жила в больнице, и от её слабого, еле узнаваемого голоса у него внутри лишь росла вина. Но Феликс… Феликс был для него глотком света. И сильнее всего Хёнджин любил те моменты, когда Феликс подглядывал за ним, изучал, будто пытался разгадать, кто он есть на самом деле. Может, Феликс и правда мог увидеть его целиком — не только мальчика с синяками, но и человека, спрятанного за ними. — Что это? — с интересом спросил Хёнджин, разглядывая рисунок. — Это акация! Мой любимый цветок, — улыбнулся Феликс. — Помнишь, я делал тебе настои от бессонницы? Они были из акации. — Не знал, что у неё есть такие свойства. Ты силён в фармацевтике, Ёнбок, — Хёнджин аккуратно сложил рисунок и убрал его в карман. — В будущем я подарю тебе букет из акации. Чтобы ты мог спать спокойно, хёни. — Дурачок, — Хёнджин усмехнулся, — букеты дарить должен я. Я тебе дам. — Но я тоже хочу! — Феликс надул губы. — Тебе никогда не нравится, когда я проявляю инициативу. Хёнджин приподнял брови и, чуть улыбнувшись, спросил: — Да? А ты бы так смог? Он мягко взял Феликса за локоть, развернул и, играючи, навалился сверху. Феликс в удивлении замер, дыхание сбилось. — Хён-и… ты весь красный, — прошептал он, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Ты тоже, — ответил Хёнджин, едва сдерживая улыбку. Он наклонился ближе и шепнул почти неслышно. — Джинни. Пожалуйста, зови меня Джинни. Феликс кивнул, чуть не выронив дыхание. Уши горели и лицо пылало так, будто под ним спрятали солнце. Он смотрел, как Хёнджин неуверенно мечется, как дрожат его губы, и от этого дрожания сердце Феликса прыгало в горло, не находя себе места. — Я тоже хочу какое-то уникальное имя, хёни, — выдохнул он, почти жалобно. — У тебя Джинни, а у меня что будет? — Феликс, — без раздумий сказал Хёнджин, глядя ему прямо в глаза. — Когда мы будем с тобой наедине, я буду звать тебя просто Феликсом. Позволишь? Феликс закивал, чувствуя, как в груди зажигались и гасли крошечные светлячки, как внутри всё пульсирует. Хёнджин чуть опустил голову, и теперь их лица были совсем рядом. Ему было непривычно видеть, что вечно шумный и подвижный Феликс затих от одного его прикосновения, словно завороженный. Они смотрели друг на друга целую вечность, растянувшуюся в тридцать секунд. Взяв волю в кулак, Хёнджин прильнул к его губам. Этот поцелуй был похож на короткий, тихий «чмок». Но чары быстро рассеялись, оставив лишь оглушительный гул стыдливой реальности. Хёнджин с неестественной резкостью свалился на спину рядом. И они лежали в молчании, в воздухе все еще танцевала волшебная пыль, а на их губах оставалось сладкое послевкусие первого поцелуя — вкус, похожий на растопленное солнце и секрет, наконец-то ставший явью. — Хенджин, — постучав в дверь, вошёл Сону, даже не дождавшись ответа. — Сходи, принеси с дома Якамудза полотна. Он живёт в пяти минутах ходьбы отсюда. — Пошли, Ёнбоки, — быстро сказал Хенджин. — Зачем ты грузишь мальчика своими делами? Я сказал тебе пойти, — басом прорычал отец. Феликс вздрогнул от этого тона. Хенджин выдохнул тяжело. — Я приду скоро, хорошо? — сказал он уже мягче, глядя на Феликса. Феликс кивнул. Хенджин задержался на секунду у двери, словно хотел что-то сказать, но не решился. Потом всё же вышел. Он остался один. Феликс сел обратно на кровать, взял карандаш и стал дорисовывать их с Хёнджином под большими деревьями — теми самыми, что росли возле берега, где они часто играли. Дверь снова приоткрылась, и Феликс подумал, что это вернулся Хенджин. Но в комнату вошёл Сону. — Что рисуешь, Ёнбоки? — спросил он, медленно подходя ближе. — Деревья… и меня с Хенджином, — ответил Феликс, стараясь улыбнуться, хотя пальцы у него слегка дрожали. По спине побежали противные мурашки. Пальцы вдруг стали влажными и скользкими, и карандаш сам выпал из руки, покатившись по полу. Когда мальчик наклонился, чтобы поднять его, Сону легко поднял его за талию, будто он был совсем невесомым. — Закрой глазки, Ёнбоки! Не смотри! Какой же ты послушный мальчик. — Но зачем? — прошептал Феликс, чувствуя, как дрожит его подбородок. — Я покажу тебе кое-что интереснее, чем то, что показывает Хёнджин! Хочешь увидеть настоящие чудеса? Феликс молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Дыхание Сону стало громким и тяжелым. Он с грохотом бросил мальчика на голый пол, и тот больно ударился локтем о доски. Тяжелое тело навалилось на него сверху, стало трудно дышать. Феликс сдержал обещание и лежал с закрытыми глазами, стараясь не шевелиться. Хёнджин едва успел дойти до дома, как Сону уже отправил Феликса к родителям. Дверь со скрипом открылась, и на пороге оказался Хёнджин, беспомощно сжимая в руках свертки с рисунками. — Опоздал, Хёнджин. Снова опоздал. — Отец говорил тихо, но от этого становилось еще страшнее. — Который час? — Где Ёнбок? — Хёнджин озирался, но в комнате никого не было. — Тридцать минут и двадцать секунд. Я говорил вернуться через десять минут и пятнадцать секунд. Ты снова меня подвел. — Отец медленно снял ремень. Хёнджин почувствовал, как подкашиваются ноги. — Твоего Ёнбока больше нет. Он ушел. Бедный мальчик поранился. Если бы ты пришел вовремя, ничего бы не случилось. Это опять твоя вина. — Что вы с ним сделали? — голос Хёнджина дрогнул, наполняясь ужасом. — Где Ёнбок?! Резкий взмах ремня, и Хёнджин упал на колени. — Как же я ненавижу твои истерики! — сквозь зубы прошипел отец. — И такой как ты хочет унаследовать все мое дело? Иди в подвал. Приготовь инструменты. Надо тебя перевоспитывать. Горячие слезы потекли по лицу Хёнджина, но он сделал все возможное, чтобы никто их не заметил. Ёнбок вернулся домя в полной тишине. Его взгляд был пустым и отсутствующим, будто он смотрел куда-то далеко, сквозь стены и время. Когда дверь открылась, и папа с радостной улыбкой бросился к нему, чтобы расспросить, во что они играли с Хёнджином, Феликс ничего не ответил. — Ёнбоки, сынок, что случилось? Почему ты такой растерянный? Давай переоденем тебя, — папа бережно начал снимать с него штаны, но вдруг замер, увидев кровавые подтёки на бёдрах мальчика. Феликс тихо заплакал. Лицо отца мгновенно изменилось. — Иди к маме, Ёнбок. Папе нужно ненадолго уйти. Это я виноват. Феликс впервые видел такое грозное и страшное выражение на лице отца, впервые заметил, как вздулись вены на его руках. Мальчик побежал к маме, и та, обняв его, начала плакать вместе с ним. Отец тем временем схватил оружие из сейфа и выбежал из дома. Маме с трудом удалось успокоить Ликси, но ненадолго: в час ночи Феликс услышал, как дверь с оглушительным грохотом распахнулась. Тяжёлое тело рухнуло на пол. Мать, выскочив из спальни, громко вскрикнула — и в следующую секунду раздались выстрелы. Феликс не хотел этого. Он понимал, что не должен выходить. Но всё же вышел. — Мама… папа… — он в ужасе уставился на бездыханные тела родителей в прихожей, затем, дрожа, поднял глаза и увидел в темноте силуэт Хёнджина. Всё тело того тоже было в крови, а в руках он сжимал пистолет. — Ёнбоки, я… я всё объясню, — задрожал Хёнджин, но Феликса стошнило, и он рухнул без сознания. Всю свою дальнейшую жизнь Феликс помнил смутно, как сквозь плёночную пыль на старом окне: не помнил точно как оказался в чужом корабле, где плохие дяди улыбались ему так широко, как он продолжал бессмысленно спрашивать, как его зовут и сколько ему лет, а в ответ слышал новые имена — Сонхва, Мэтью и ещё сотни чужих кличек. Первый год жизни в роли раба прошёл в тумане, где дни стекали один в другой: его перегоняли из страны в страну, то на завод, то в подземные лаборатории, где он под надзором взрослых должен был делать то, что говорили, изготавливать то, что требовали, и постепенно из ребёнка сделали удобного работника, мальчика на побегушках, чью жизнь можно было переложить на чужие плечи. Но глубоко внутри, под слоями страха и боли, Феликс хранил своё настоящее «я». Он помнил каждый год своего возраста. Помнил тёплые руки матери. Помнил, как отец учил его держать кисть. Помнил своё имя — настоящее, данное при рождении. И помнил лицо Хёнджина, того, кто отнял у него всё. Пока Феликс влачил жалкое существование в подпольных цехах, Хёнджин, как он позже узнал, набирал влияние и власть, а затем и вовсе перебрался в Японию. Именно туда Феликс и решил держать курс. Настоящей трагедией для него было узнать, что отец Хвана пропал без вести через два года после тех событий, а мать со временем умерла, и если бы раньше у него оставалась надежда на возмездие через родителей, то теперь не осталось никого, кому можно было бы отдать свою месть, и тогда в его сердце воцарилась странная молитва — пусть Хёнджин будет жив, чтобы он мог встретить его лицом к лицу, чтобы он дожил до того дня, когда Феликс сможет лично лишить его жизни. Как сын человека, который после стрельбы забрал их земли, бизнес и всё, что они имели. Как сын того, кто лишил его обоих родителей. Как сын труса, который, испугавшись ответственности, бросил Феликса на произвол судьбы, отправив прямиком в ад, надеясь, что тот просто сгинет без следа. Феликс не знал, как и когда приведёт свою месть в действие, поэтому просто жил дальше, работал, учился и впитывал уличные уроки выживания: мастерил поддельные документы, подделывал деньги, учился маскироваться от полиции и прятаться от людей, и через три года ему впервые предложили принять участие в крупном деле — ограблении, которое он довёл до конца с такой хладнокровной точностью, что сам себя чуть не испугал. На этом рынке и в той заварухе судьба свела его с Джисоном, который с первого дня его появления в конторе не слазил с его пят. Мальчик буйный, слишком эмоциональный, весь в грязных лохмотьях, но от этого ещё более живой, чем все остальные, и между ними сразу завязалась странная, простая дружба: Джисон не донимал вопросами, зачем Феликс здесь оказался, и сам Феликс не пытался копаться в прошлом напарника, потому что у них было общее дело, которое делало их ближе, чем многие родственные узы. Джисон крал еду, когда могли остаться без обеда, Феликс приносил запрещённые журналы и всякое барахло, и это барахло настолько прижилось у Джисона, что они придумали свою маленькую традицию — обставлять комнату так, чтобы каждый входящий сразу понял: здесь живут они двое, и их следы не стереть просто так, поэтому среди вещей будто случайно оказывались постеры и пластинки, старые книги по языкам, куклы вуду, парики проституток, ручка какого-то министра и даже коллекция пачек сигарет из разных стран с нарочито выскобленной надписью «смерть». В той груде вещей они строили свой оберег против того мира, который украл у Феликса имя и дом. У Феликса, помимо таланта к махинациям, была настоящая клептомания — не болезнь, а какое-то особое, тихое удовольствие от того, чтобы утащить у мира то, что мир посмел не подарить. Он мог стащить всё, что угодно: парики проституток, кольца с пальцев тех, кто зазевался рядом, и даже однажды, после бурной ночи с одним состоятельным мужчиной, притащил в их комнату огромный телевизор, волоча его по лестнице, а Джисон, увидев это, упал со стула и ревел от смеха. Ни разу Феликса так и не поймали, словно сама судьба прикрывала его, давая возможность снова и снова испытывать адреналиновый вкус свободы. После первого громкого ограбления его карьера пошла вверх. С каждым месяцем он становился всё увереннее, острее, холоднее. Людей, которые раньше гоняли его на чёрном рынке, он бросил без сожаления, исчез из их поля зрения, как будто стерев себя из всех карт. И вскоре имя «Феликс» стало шепотом проходить в коридорах подпольных собраний — легенда, аферист международного уровня, тот, кто мог провернуть дело, не оставив даже следа. Джисон, конечно, не отставал. Феликс помог ему с документами, дал крышу, связи, научил, как держать удар, и тот в благодарность жил легко, без оглядки, шутил, пил, ел сытно и говорил, что чувствует себя «как плавленный сыр на солнце». А потом, уже ближе к двадцати двум, Феликс встретил Чанбина случайно. Они встретились не на светской вечеринке и не в баре, а во время дела. Феликс тогда как раз покушался на богатство семьи Чанбина. И это был конец для обоих: для одного — начало новой охоты, для другого — начало любви, такой невыносимо острой, что Чанбин будто сам в себя стрелял, когда впервые увидел Феликса. — Ну че, ты как? — Джисон, лениво выдыхая дым, усмехнулся, наблюдая, как Чанбин сияет будто мальчишка после первого поцелуя. — У нас прошло третье свидание, — глаза Чанбина блестели. — И, кажется, всё взаимно. Он смеялся, слушал, даже сказал, что я единственный, кто его не раздражает. — Да? — Джисон прищурился, медленно откинувшись на спинку старого дивана. — А где тогда твои часы от Rolex? Чанбин опустил взгляд на запястье. Пусто. Потом полез в карман, потом во второй. И только после этого лицо его побелело. — Этот маленький… — пробормотал он. — Он стащил и кошелек, и часы. Джисон не удержался и расхохотался, аж закашлялся от дыма. — Я говорил тебе, братан, — хрипло выдохнул он. — Ты пошел на свидание не с человеком, а с ураганом. Я понимаю, ты по уши влюблен, но поверь, он никого не видит, кроме Хёнджина. — Он ненавидит Хенджина, — Чанбин всё еще стоял, сжимая кулаки, будто убеждал не Джисона, а самого себя. — Он живет этой ненавистью. И если я смогу быть рядом, может, я… — Может, ты что? — Джисон ухмыльнулся, достал новую сигарету и закурил. — Излечишь его? От себя, что ли? Не смеши. Сердце Феликса давно занято. Но, — он подался вперед, зыркнув глазами, — если хочешь проверить, зайди в его спальню. Только будь готов. — К чему? — К тому, что там не твое место, — Джисон затушил сигарету в пепельнице. — Он не пускает туда никого. Ты думаешь, почему он спит с парнями только в отелях, а домой никого не приводит? Чанбин, честно говоря, не собирался устраивать Феликсу никаких ловушек. Он вообще не был тем, кто проверяет. Умел лишь верить глупо, слепо, до боли в груди. Да и они ведь даже не встречались по-настоящему. У Феликса всё было иначе: он не говорил «люблю», не обещал, не прикасался дольше, чем позволяла игра. Он словно держал Чанбина на тонкой ниточке, управляя им так ловко, что тот даже не замечал, как добровольно превращается в послушную марионетку. И, всё же, он был счастлив. Счастлив, что Феликс хотя бы позволил ему быть рядом, взял с собой в это безумное путешествие по континентам, где ночь пахла деньгами, опасностью и запахом чужих тел. В тот день Чанбин просто зашел к нему. Ничего не искал и не ожидал. Комната Феликса была, как всегда, безупречна: чемоданы идеально выстроены, на кровати не смята ни одна складка. Всё выглядело под контролем, как и сам Феликс. Но что-то в этом идеальном порядке вдруг показалось фальшивым. И тогда Чанбин, будто ведомый чужой волей, открыл нижний ящик тумбочки. Сначала он просто замер. Потом сел. Перед ним лежала аккуратная стопка фотографий — десятки, если не сотни снимков Хенджина. Газетные вырезки, полароиды, распечатанные кадры с экранов, где Хенджин улыбался, играл, говорил. У каждого фото подписи, даты, комментарии. Некоторые строки были выцветшими от времени, другие были написаны недавно. Каждая из них звучала как признание, как молитва, как боль. Чанбин сжал бумагу так сильно, что на пальцах выступила кровь. Всё стало кристально ясно. Каждый раз, когда Феликс внезапно исчезал на несколько часов после того, как в новостях появлялось имя Хенджина, он не прятался, а вслушивался в его голос, записывал слова, будто ловил дыхание прошлого. Чанбин хотел убедить себя, что это — из ненависти, что Феликс просто одержим местью. Но тогда почему в этих вырезках было столько нежности? Почему под фото он писал: «улыбка всё ещё такая же» или «синий к чёрному»? Почему от этого у него самого кровь закипала от ревности, а в горле стоял ком? Позже, когда Феликс закрыл последнее дело и готовился к поездке в Японию, он выглядел почти вдохновлённым. Горели глаза, голос дрожал, но не от страха, а от чего-то похожего на надежду. Он снова и снова строил схемы, расписывал план, говорил, как уничтожит Хенджина, как заставит его заплатить. Но всякий раз, когда произносил его имя, будто бы сердце у него невольно пропускало удар. Когда же пришла новость, что у Хенджина амнезия, мир Феликса рухнул. Он исчез. Просто пропал. Закрылся в комнате и не выходил две недели. Не ел, не отвечал, не реагировал. Джисон тогда сказал: — Он хотел, чтобы тот вспомнил. Хоть бы одно слово, хоть бы одно лицо — и, может быть, тогда смог бы его убить. Но Чанбин знал, что дело не в убийстве. Феликс просто не мог вынести мысли, что тот забыл. Забыл его. И все, что у них было, теперь существовало только в его собственной памяти — единственной, которая все ещё горела.