Флёр белой акации

      Хёнджин уже давно не мог понять, что с ним происходит. Сначала всё казалось просто — любопытство, обычный интерес к парню, который разливал алкоголь уверенными руками, покрытыми татуировками, и при этом смотрел на всех так, будто ему никто не нужен. Потом захотелось узнать его ближе, подружиться, разбавить однообразные серые дни чем-то живым, но из этого интереса быстро выросло что-то большее: странная тревожность, украденные картины, испорченная репутация, скомканные оправдания и ощущение, что земля под ногами всё время дрожит. Ему казалось, что Феликс его ненавидит, но он не понимал, за что. В его жизни уже были люди, которые приходили мстить за проделки отца, и со всеми он справлялся — кто-то получал деньги, кто-то извинения, кто-то просто исчезал, когда понимал, что перед ним не тот, кто виноват. Поэтому Хёнджин решил, что и Феликс здесь по тому же поводу, просто ещё один человек, пришедший свести счёты с прошлым, которое он не выбирал. Но к прошлому возвращаться не хотелось. Психолог сказал, что с амнезией лучше не спешить, что память должна возвращаться медленно, кусками, а не обрушиваться сразу, потому что неизвестно, что произойдёт, если он вспомнит всё. Из того времени он помнил только день, когда потерял над собой контроль, когда ярость захлестнула его так, что он сам себя не узнавал, когда стал опасен для всех, кто находился рядом. Помнил, как врачи волокли его по тёмному коридору, как ремни врезались в запястья, как подносили таблетки одну за другой, пока он не перестал различать лица. После этого он проснулся другим: спокойным, вялым, осторожным, будто прежнего Хёнджина оставили там, в той больнице, а наружу выпустили кого-то нового, пустого и тревожного. Теперь этот парень с татуировками на руках, с насмешливым взглядом, от которого становилось тошно и странно легко одновременно, будто снова разбудил в нём то, что врачи пытались убрать. Сначала это было похоже на мягкую, почти робкую влюблённость, но чем дальше, тем сильнее всё искажалось. Когда Хёнджин понял, что Феликс крадёт его картины, когда заметил, что делает это нарочно, с ухмылкой, словно проверяет границы, всё начало рушиться. Феликс стал играть открыто, соблазнять, трогать его жизнь пальцами, как чужой инструмент, и с каждым таким прикосновением в Хёнджине поднималось что-то старое — злая, плотная, почти осязаемая энергия, которую он когда-то боялся до дрожи. Он ощущал этот ступор постоянно. Когда Феликс садился напротив, когда готовился к встречам с ним слишком тщательно, когда рушил его распорядок, будто между ними был какой-то негласный договор. Хёнджин не раз хотел подойти, просто сказать: «Хватит, давай нормально», предложить перемирие, закончить этот бесконечный бой, но стоило ему открыть рот, Феликс просто кивал, и через пару минут снова делал что-то, от чего Хёнджин сходил с ума. И всё же его тянуло к нему. Тянуло не просто сильно, а так, будто в груди открылся какой-то магнит, и он уже не мог оторваться. Он позволял ему всё — красть, вмешиваться, рушить, перебивать, и при этом не чувствовал злости, только странную слабость, как будто эта власть Феликса над ним была естественной. Иногда он ловил себя на мысли, что если бы однажды Феликс подошёл к нему и спокойно сказал: «Хёнджин, я сжёг твой офис и убил всех твоих сотрудников», он бы не разозлился, не ударил, не выстрелил. Его бы просто кольнуло где-то глубоко внутри, потому что Феликс сказал «Хёнджин» вместо «Джинни». Может, всё дело было в его красоте, в этой невыносимо притягательной внешности, на которую невозможно было смотреть спокойно. Хотелось отвести взгляд, но он всё равно возвращался, как будто сам выбирал, куда смотреть. Может, это из-за его пальцев, длинных и уверенных, которые всегда слишком медленно расстёгивали верхние пуговицы рубашки. А может, дело было в вечерах, когда они сидели напротив друг друга за ужином, и музыка едва слышно тянулась где-то сбоку, а слова вязли между ними, и от тишины становилось так тесно, что хотелось либо сказать что-то, либо коснуться. Или то, как Феликс всем видом показывал, что ему всё равно, что он хочет убежать, но при этом каждый раз менял своё поведение и характер, чтобы снова оказаться рядом, чтобы подстроиться, и сам не замечал, как становится другим рядом с ним. Главное было не показать этого. Главное — сохранить видимость контроля. Он мог сказать, что кофе Хёнджина отравлен, что разбросанные книги на полу — это случайность, просто раздражение от стерильности его офиса. Но всё равно приходил ровно в девять, неизменно заглядывал в его кабинет, будто случайно, и знал его день до мелочей. Знал, когда у Хёнджина встреча, когда обед, когда он останется один. А ещё не забывал подкрасить губы. Обязательно в нежно-алый цвет. Всё, абсолютно всё, что делал Феликс, сводило Хёнджина с ума — не сразу, а медленно, мягко, как яд, который не убивает, а делает зависимым. И сегодняшний день не стал исключением. Просто сегодня Феликс выбрал новую роль — послушного, вежливого, почти покладистого мальчика. «Осторожнее с кофе, господин Хван. Мало ли что туда могли подложить.» Хёнджин даже не отвечал. В голове звенела только одна фраза, та, что он шептал вчера под столом, с издёвкой, но так тихо, сладко и тянуще, будто это было не слово, а звук, от которого у него перехватывало дыхание. «Господин Хван, господин Хван». Каждое повторение будто отпечатывалось на коже, и теперь, слыша то же обращение, но в другом тоне, он чувствовал, как что-то внутри снова сжимается. Феликс же выглядел непривычно спокойно: рубашка сидела идеально, галстук был завязан ровно, и именно это мешало Хёнджину смотреть на него прямо, ведь в его голове Феликс был без этой холодной элегантности, без деловой маски, и без этого чертового костюма. Хёнджин нарочно завалил его работой, чтобы тот не смел снова появляться в его кабинете. Он говорил сухо, отстранённо, держался строго, как настоящий начальник, не позволяя ни намёка на вчерашнее. За каждую неточность в отчётах следовал комментарий — короткий, холодный, точный. Но чем больше Феликс путался, тем сильнее Хёнджин чувствовал, как теряет контроль. Этот лёгкий оттенок смятения на лице Феликса, то, как он кусал губу, пытаясь сосредоточиться, и как пальцы чуть дрожали над бумагами, действовало на него почти гипнотически. Вместо того чтобы остудить его, всё это только разжигало внутри тихое, глухое волнение. Он понимал, что должен держаться, но совсем уже не мог сосредоточиться на работе. — Это уже двадцатый документ, я больше не в силах это исправлять, — взорвался Феликс, швырнув на стол папку с бумагами. Хёнджин молча встал, взял эти листы и разорвал их пополам. Бумага зашуршала слишком громко в тишине, и Феликс застыл, не веря, что тот действительно это сделал. — Разве не ты сам решил сорвать мои совещания и переговоры вместо того, чтобы просто выполнить свои обязанности? — Хёнджин смял разорванные листы и бросил их в урну, не сводя с Феликса холодного взгляда. — Неужели ты до сих пор не остыл после вчерашнего? Что ты ко мне прицепился? Я же извинился, — Феликс закатал рукава и приблизился к столу, наклонившись так близко, что их дыхание смешалось. — Или ты всё не можешь успокоиться из-за того случай под столом? Те же блядские ключицы. Тот же запах. Тот же нежно-алый оттенок губ, который он ненавидел за то, что не мог отвести взгляд. — Тебя успокоить, Хёнджин? Очередная провокация. Всё по одному и тому же кругу. Надо поставить точку, пока он окончательно не сорвался. Хёнджин не стал реагировать, просто отстраненно сказал, как руководитель, а не человек, которому только что бросили вызов. — Выбирай: сейчас в тюрьму или вести себя как нормальный офисный сотрудник, — он откинулся на спинку стула, не сводя с него взгляда. — Все твои документы с ошибками. Как я должен на это реагировать? Исправь всё и принеси новые. По лицу Феликса было видно, что он едва сдерживается. Секунда — и он мог разнести весь кабинет, но вместо этого лишь шумно выдохнул, будто выталкивая злость наружу. — Хорошо, — тихо сказал он и повернулся, чтобы выйти. Когда рука уже коснулась двери, за спиной раздался приглушённый голос Хёнджина. — Исправь пирсинг на губах. Он снова съехал в сторону. — А вы не пяльтесь на мои губы, господин Хван, — бросил Феликс через плечо и с грохотом захлопнул дверь. Хёнджин снял очки, откинулся на спинку кресла и несколько раз провёл пальцами по вискам, пытаясь привести себя в порядок. Нужно было приложить какое-то титаническое усилие, чтобы продолжать делать вид, будто ничего не произошло. Как Феликс умудрялся вести себя так спокойно после вчерашнего, он понять не мог. Смотреть на него теперь было тяжело, поэтому он и отправлял его куда угодно — на переговоры, на встречи, лишь бы не пересечься с ним ни в коридоре, ни в столовой. Иногда, собираясь в туалет, Хёнджин даже открывал камеру наблюдения, чтобы убедиться, что Феликса там нет. Смешно, конечно, но иначе не получалось. Он даже попросил продавцов из ближайших магазинов снять с прилавков чупа-чупсы. А вечером, чтобы уже наверняка избежать встречи, он отправил его за Сынмином. — Надеюсь, это последняя задача от тебя? Сходить за Сынмином? — Да. Потом можешь ехать домой, — Хёнджин стоял у входа, вытаскивая сигарету и наблюдая, как Феликс надевает пальто. На улице уже стемнело, свет из офиса падал на асфальт тусклыми прямоугольниками. — После того, что ты сегодня устроил, домой я вряд ли поеду, — сказал он, застёгивая пуговицы. — А куда ты собрался? — Хёнджин говорил ровно, но в голосе всё равно слышалось напряжение. — Это уже невежливо спрашивать, господин Хван. Мы ведь всего лишь коллеги, да? Как ты сам сказал — нормальные офисные сотрудники. Феликс сел, закрыл дверь и, не глядя в его сторону, тронулся с места. Хёнджин стоял, глядя на уезжающие огни, чувствуя, как сигарета в пальцах сжимается почти до фильтра. Вечерний воздух был холодным, но дыхание всё равно сбивалось. «Я же просил исправить тебя пирсинг» Перехотелось курить. Хёнджин выкинул окурок, но тот попал в лужу и вспыхнул короткой искрой, будто отозвался на раздражение, что уже несколько часов не отпускало. Он посмотрел, как пламя погасло, и пошёл обратно в здание. Не в кабинет — туда идти не хотелось. Остановится в коридоре, достал телефон, открыл рабочий чат и увидел, что Феликс был онлайн минуту назад. Пальцы замерли над экраном. Написать что-то было бы глупо. Спросить — тем более. И всё же он не выключал экран ещё долго, пока значок «в сети» не погас. В кабинете пахло бумагой и кофе. Хёнджин включил лампу, свет упал на урну, где лежали разорванные листы — те самые, что он уничтожил днём. Он смотрел на них и думал, что, может, зря. Может, надо было просто промолчать. Но потом снова всплыло лицо Феликса, его полусдержанная улыбка, голос, обращение — господин Хван. И всё возвращалось на круги своя. «Куда ты собрался, Феликс? Что у тебя на уме?» Он открыл отчёты, пытался сосредоточиться, но ноги сами начинали беспокойно двигаться под столом, а мысли одна за другой скользили к тому, куда мог уехать Феликс. Если не домой, то, вероятно, в клуб, где он, наверное, будет стоять с бокалом, улыбаться кому-то, наклоняться ближе, говорить вполголоса, и от этой картины у Хёнджина всё внутри сжималось так, что он едва мог дышать. Прошёл час, но отчёт так и не сдвинулся с места. Телефон лежал под рукой, и в конце концов он не выдержал и набрал Сынмина. Феликс не поехал с ним. Сказал, что у него «дела». После этого Хёнджин уже не помнил, как вышел из офиса, как сел в машину, как завёл мотор, просто мчался по ночной трассе, чувствуя, как рев двигателя перекрывает собственные мысли, а город мелькал размытыми пятнами света, и где-то между светофорами и полицейскими сиренами он понял, что не собирается останавливаться. Всё, что имело значение, — адрес, который прислал Сынмин. Когда впереди вспыхнула неоновая вывеска бара, он резко затормозил, так что колёса взвизгнули, вышел из машины и вдохнул влажный воздух, в котором смешались бензин, вечер и злость. Дверь хлопнула слишком громко, и он сразу вошёл внутрь, где воздух был густой от табачного дыма, музыка била прямо в грудь, люди смеялись и двигались, а он только искал глазами — среди света, среди теней, среди голосов — одно лицо, которое всё никак не находилось, и чем дольше он не мог его увидеть, тем сильнее поднималась тревога. Он даже не слушал девушку, которая встала у него на пути. — Вы за кем пришли? — её голос звучал вежливо, но настороженно, и когда она увидела, что Хёнджин готов устроить переполох, шагнула ближе, будто закрывая проход. — Феликс. Я ищу Феликса, — выдохнул он, чувствуя, как сердце бьётся уже где-то в горле. — Господин Ли сейчас никого не принимает, — сказала она спокойно, словно произносила отрепетированную фразу. — Все его клиенты уже записались заранее, если хотите, я могу поставить вас на бронь… Но он уже не слушал. Одним движением обошёл её и направился к лестнице, ведущей вниз, туда, где только что исчезли несколько мужчин. Бронь? Звучало слишком знакомо. Зачем он снова в это влез? Обладая большим состоянием, зачем он снова продолжает этим заниматься? С каждым шагом вниз гул усиливался — низкие басы, от которых дрожал пол, запах табака, пряных духов и чего-то металлического. Когда Хёнджин толкнул дверь, его ослепил поток неонового света, тёплого, густого, переливающегося золотом и бордо. Между колоннами стояли высокие пальмы с идеально расчёсанными листьями, и их тени скользили по стенам, создавая иллюзию, что пространство само колышется. Длинные столы, застеленные бархатом, отражали мягкий блеск бокалов, а на самих столах лежали предметы — редкие, странные, завораживающе дорогие, выставленные на показ, как на аукционе. Мужчины в дорогих костюмах сидели, облокотившись на спинки кресел, переговаривались вполголоса, кто-то смеялся с той расслабленной уверенностью, которая бывает только у тех, кто знает, что всё уже куплено, кто-то поднимал табличку с номером, кто-то лениво щёлкал пальцами, заказывая ещё вина. Центр зала был обтянут прозрачной завесой синего света, похожей на аквариум. Голубые шторы колыхались, плыли в воздухе, как волны, а за ними, под мягким куполом освещения, стоял аукционер — высокий, с узким лицом и хищным голосом, который звучал ритмично, почти музыкально, когда он объявлял цену за каждый новый лот. Свет преломлялся на его лице, делая черты более острыми, а фигуру почти бесплотной. И вот, за шторами, чуть в стороне от аукционера, Хёнджин наконец увидел его. Феликс стоял спокойно, почти расслабленно, в ослепительно белой рубашке, которая под синим освещением казалась прозрачной. Его руки были в карманах, подбородок чуть приподнят, а губы тронула лёгкая усмешка. В груди разлилось тяжёлое чувство — нечто между облегчением и злостью, как будто тело выдохнуло, но разум ещё сопротивлялся. Хёнджин сел на свободный диван, чувствуя, как мягкая ткань кресла будто втягивает его в себя. К нему подходили девушки редкой, безупречной красоты, улыбались медленно, как будто каждая улыбка стоила денег, и предлагали дорогие вина, каждое с историей, как и всё, что находилось в этом зале. Они, кажется, знали, что делать, их движения были отточены до мелочей, и Хёнджин подумал, что, возможно, учились у Феликса — слишком похожи были их плавные повороты головы, эти полуулыбки, в которых не было тепла, но было искусство. Он кивал, не разбирая слов, в горле пересохло, и где-то глубоко внутри появилось желание выпить что угодно. Не ради вкуса, а чтобы хоть как-то унять то бешеное биение сердца, которое уже стучало в висках. Феликс спустился со сцены неторопливо, как актёр, уверенный, что весь зал принадлежит только ему. Он обходил каждый стол, останавливаясь, чтобы сказать пару слов, и каждый, к кому он поворачивался, будто расцветал под его вниманием. Мужчины смеялись, кто-то тянулся, чтобы коснуться его руки, кто-то жадно ловил каждое слово. Он говорил на разных языках — легко, без акцента, словно подбирал их не для смысла, а для звучания. И всякий раз, когда аукционер хлопал в ладони, на сцене включался прожектор, и мягкий белый свет медленно высветил новый предмет, стоящий на бархатном покрытии. Это был антикварный лот, вероятно, из недавних краж, потому что аукционер сразу назвал имя заказчика, место и даже обстоятельства. Всё это преподносилось не как преступление, а как искусство. Феликс объяснял, что ценность вещи измеряется не только её редкостью, но и тем, сколько усилий потребовалось, чтобы добыть её, и чем сложнее было её достать, тем выше поднималась цена. Сцена превращалась в спектакль с плавными переходами света, со звучанием музыки, с кадрами, где показывали, как именно происходила очередная кража. Публика слушала, будто это была философия, а не исповедь преступника. Мужчины смеялись, аплодировали, хвалили Феликса, иногда кто-то позволял себе лёгкий жест, похлопывая его по бедру или касаясь запястья, и в эти моменты Хёнджину становилось душно. Цифры сыпались одна за другой, миллионы, миллиарды, названия банков, стран, компаний, и Хёнджин понимал, что за десять минут он услышал суммы, которых хватило бы, чтобы выкупить половину его бизнеса. И при этом, Феликс относился ко всему, что касалась его, чрезвычайно серьезно. Он выбирал свет, музыку, цвет ткани, аромат в зале и всё складывалось в единое целое, где ни одна деталь не была случайной. Благодаря этой одержимости, этой маниакальной точности, Феликс выстроил вокруг себя империю, где всё вращалось только вокруг него, где клиенты не просто покупали вещи — они выходили отсюда, веря, что приобрели нечто большее, чем предмет. Хёнджин сидел и не мог отвести взгляда. Его взгляд прожигал пространство между ними, словно пытался пробиться сквозь этот синий свет и гул голосов. Он ждал, терпеливо, не шевелясь, пока Феликс обойдет все столы, обменяется рукопожатиями, примет дежурные комплименты и, наконец, повернётся к нему. Феликс, к его удивлению, ничего даже не спросил у него и не был даже обеспокоен его внезапным появлением. Просто подошёл, остановился рядом, чуть наклонил голову и, глядя прямо в глаза, произнёс естественным, спокойным голосом: — Если ты продолжишь смотреть на меня так, будто хочешь съесть, мои клиенты могут заревновать. — В голосе скользнула насмешка. — Пошли за мной. Ты слишком выделяешься здесь, пойдут слухи. А ты ведь дорожишь своей репутацией, не так ли? Феликс говорил тихо, почти шепотом, и от этого слова звучали ещё более опасно. Хёнджин встал, не ответив, и пошёл за ним. Они миновали сцену, прошли за тяжёлые бархатные шторы. Здесь, за кулисами, тянулись узкие коридоры, подсобки, комната для официанток с разбросанными платьями и туфлями, склад с винами и ящиками стекла. Феликс остановился в полутёмном складе, где единственным источником света была настольная лампа с мутным стеклом, и налил в два бокала густую, тёмно-красную жидкость. Он протянул один Хёнджину и тот резко спросил в ответ: — Откуда появилась царапина на шее? Хёнджин обхватил бокал ладонями, взгляд не отрывался от его лица. — Просто баловался, — ответил Феликс, поднимая свой бокал и осушая его одним движением. — Вот и появилась. Теперь на нем были расстёгнуты не два, а все четыре пуговицы, и атласная рубашка расходилась, обнажая гладь кожи до самой линии пояса. Ткань лежала на нем мягко и немного мято, будто недавно была снята с тела. А на шее, в ложбинке между ключицами, холодным огнём пылало ожерелье из мелких бриллиантов, цеплявших и дробивших свет лампы на тысячи игольчатых бликов. — Мне его подарил посол США, — голос его был обволакивающе спокоен, а палец скользнул по камням, заставив их вспыхнуть. Он знал, что делает. — Красивый, скажи? Слова упали между ними как вызов. Кожа Феликса отозвалась на них мгновенным алым румянцем. Его шея казалась теперь еще хрупче, еще беззащитнее. Хёнджин следил, затаив дыхание: вот пальцы Феликса скользят по влажному стеклу, вот медленно, с вызовом поднимается подбородок, а вот губы — дрогнули, всего лишь на миг, но этого хватило, чтобы в Хёнджине всё оборвалось. Это была уже не просто ревность. Это было что-то плотное, удушающее, тяжелая волна, что подкатила к горлу, сдавила виски и накрыла с головой, выжигая изнутри. И то ли от этой всепоглощающей жары, то ли от ослепляющей усталости, Хёнджин сделал шаг вперед, стирая между ними безопасную дистанцию. Воздух трещал от напряжения. — Поехали со мной домой, Феликс, — его голос был низким, хриплым от сдерживаемой ярости. Феликс медленно поставил бокал на стол. Его улыбка была одновременно ангельской и дьявольской, обещающей и жестокой. — Тогда попроси на коленях. — Он сделал крошечную паузу, давая словам просочиться в сознание, как яду. — Здесь никого нет, Джинни. Только я и ты. Можешь не стесняться. Хёнджин уже не мог сдерживаться. Его пальцы обхватили шею Феликса, а голос перешел в низкое, гортанное рычание, губы почти прикасаясь к губам Феликса. — Я спалю дотла всю твою контору, если ты не поедешь со мной сейчас же. Угроза повисла в воздухе, густая и горючая. Но Феликс лишь выдохнул короткий, насмешливый смешок, который впивался в сознание Хёнджина острее лезвия. — Это ты так флиртуешь со мной? А затем, с притворным воспоминанием, его глаза блеснули мокрым стальным огоньком. — Ах да, Джинни, я совсем забыл про пирсинг, — он медленно, с вызывающей нежностью, провел кончиком языка по металлической шарику, выравнивая его. Каждое движение было пыткой. — Теперь так лучше? Но Хёнджин больше не слушал. Его терпение лопнуло. Раздался глухой грохот оштукатуренной стены. Он прижал Феликса всем телом, вцепившись в его губы. Это был влажный, долгий, удушающий поцелуй, в котором тонуло всё: ярость, ревность, животное желание. Он укусил пирсинг, оттянул его, чувствуя, как Феликс вздрагивает, и, не будь той руки, что уперлась в его плечо в тщетной попытке оттолкнуть, он бы и правда не стал сдерживаться. Сердце колотилось в его глотке, кровь гудела в висках, затуманивая разум. Его свободная рука обвила талию Феликса, и пальцы впились в обнаженную кожу под расстегнутой рубашкой, оставляя на ней алые полосы и вырывая приглушенный, сдавленный стон. Он прижал его к себе так крепко, что кости затрещали, а дыхание Феликса прервалось. Отстранившись на сантиметр, перехватив его запыхавшийся взгляд, Хёнджин обрушился на его шею. Он не целовал, а всасывал, кусал, метил, стремясь стереть, поглотить, выжечь каждый намек на чужой запах, чужие прикосновения. Его язык скользил по горячей коже, чувствуя учащенную пульсацию крови под ней. От такого яростного напора ноги Феликса подкосились, и он повис на руке Хёнджина. Тогда Хёнджин резко схватил его за волосы у самого затылка и оттянул голову назад, обнажая изгиб шеи в смертельной слабости. И снова впился в нежную кожу у ключицы уже не просто зубами, а с зверской решимостью оставить свой шрам, своё тавро. — Ты этого хотел? Этого и добивался? Чтобы я просто взял тебя грубо? — шептал Хёнджин, его губы скользили по влажной коже шеи Феликса, оставляя обжигающий след. Феликс не ответил словами. Вместо этого его пальцы впились в волосы Хёнджина, не отталкивая, а притягивая ближе, глубже. Его прерывистое дыхание было красноречивее любого согласия. Сдавленный стон, сорвавшийся с его губ, когда зубы Хёнджина вновь сомкнулись на чувствительной коже у ключицы, стал тем самым признанием, которого он ждал. — Я хочу тебя уже давно, ты только сейчас это заметил? Хёнджин рычаще выдохнул прямо в его кожу. Его руки скользнули под расстегнутую рубашку, ладони прижались к горячему телу, ощущая бешеный ритм сердца Феликса. Он оторвался от его шеи, чтобы вновь захватить его губы в поцелуе, который уже не был битвой — он был голодом, давним и неутоленным. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал он, едва касаясь его губ, и острым движением развернул его лицом к стене, прижав его горячей спиной к своей груди, ощущая каждый изгиб его тела через тонкую ткань собственной одежды. Пальцы Хёнджина вцепились в его бедра, он высоко задернул рубашку, и Феликс выгнулся в спине, обнажая татуировку на копчике с изящной длинной надписью на французском: «On ne guérit jamais de son premier amour». — Что это? — прозвучал его хриплый вопрос, заставивший обоих замереть, будто вскрылась какая-то тайна, слишком личная для этого момента. Феликс, все еще горевший под его прикосновениями, ответил, задыхаясь, его слова путались в горле: — Обычная фраза, ничего особенного, просто красивые слова. — Переведи, — потребовал Хёнджин, не отпуская его. — От первой любви не излечиваются никогда, — только и сказал Феликс, затем шумно вдохнул воздух в легкие, будто пытаясь вернуть себе контроль. — Блять, Джинни, ты весь настрой испортил. Затем он выпрямился, отошел от Хёнджина, и, переведя дыхание, холодно бросил: — Скоро привезут новую партию для продаж, деваться некуда, после этого можем поехать к тебе, надеюсь, теперь ты доволен? Хёнджин остался в легком смятении, внутри все еще не отошел от того электрического тока, что прошел между ними, и от той татуировки, что теперь будто горела у него в сознании, вызывая новые вопросы, новую ревность, новое желание. — На самом деле, меня кошка исцарапала, когда я хотел ее накормить по дороге сюда, поэтому расслабься, — улыбнулся Феликс и вышел, закрыв за собой дверь. «On ne guérit jamais de son premier amour» Если от первой любви не излечиваются никогда, то стоило ли оставлять вечное напоминание о том, чего Хёнджин забыл? Возможно, это и была не татуировка, а шрам. Не память, а приговор. И Феликс носил его на коже не для того, чтобы хранить прошлое, а чтобы никогда не прощать настоящее.