Трутница

      Мама накладывала горячую манную кашу. Густой пар валил с кастрюли, аромат кипяченого молока, старой мебели и еще, кажется, хлорки, наполнял крошечную кухню в хрущевке на улице Первомайской. Плоская суповая тарелка возникла перед носом, туда шлепнулся кусочек сливочного масла и тут же начал медленно таять, расходясь желтым пятном на белой каше. — Пока не доешь, никуда не пойдем, — мама вернулась к плите, готовя следующую порцию побольше. Я послушно закивала, накрошила батон в тарелку и старательно погрузила ложкой куски хлеба в вязкую, горячую топь. Черные точечки маковок с румяной корочки отошли, заплыв в масляное озерцо. Алюминиевая ложка старательно застучала по тарелке. С другой комнаты доносился голос папы, он гладил единственную праздничную рубашку и попросил маму не забыть забрать с балкона цветы для учителя — астры с дачи. Первое сентября. Как долго я ждала этого дня и теперь предвкушение школьных будней кипело в детской душе. Мы долго, все вместе, выбирали рюкзак (остановились на очень красивом, с Барби), дневник и цветные карандаши. Еще с вечера приготовили праздничный сарафан, белые гольфы, а пушистые волосы мама перед сном закрутила в газетные бигуди. В них было так неудобно спать, я жаловалась и ныла, но мне пригрозили возможностью остаться самой ненарядной девочкой на линейке. Такого допустить я точно не могла и быстро прекратила пререкания. Дорогу до школы папа записывал на видеокамеру. Он комментировал едва начавшие желтеть березовые листья, прекрасную погоду, а потом поместил в центр кадра маму в бежевом плаще. — А после праздника мы пойдем кушать мороженное, — папин голос, почти исчезнувший из памяти, играл счастьем, — так? — Только если немножко, — отвечала мама, затягивая банты на хвостиках потуже, — не хватало еще горло застудить в самом начале учебы. — Уф, мам, хватит! — Корни волос так больно тянуло, а хлопковые гольфы чесали голени, что праздничный настрой едва не испарился. Теплый осенний ветер раздувал дорожную пыль, детский смех и строгие учителя возвратили ожидание чего-то важного, а потом меня прокатили на плечах старшеклассника, заставив звенеть в тяжеленный колокольчик. Папа попросил меня на камеру подарить букет первому учителю и после мы отправились в «Снежинку» — старое городское кафе-мороженое. Вот только мороженое мне не взяли, заставив довольствоваться чаем с кусочком медового торта. А потом меня тряхнуло. Тряхнуло с такой силой, что сознание вышвырнуло из солнечного дня в непроглядную тьму. О затылок что-то звонко ударилось, да так, что, казалось, череп пошел волнами. Я силилась понять, что произошло, открыть глаза, оглядеться, понять, куда же с тарелки исчез десерт, где мама с папой и почему мне так больно и холодно. Но лишь непроглядный мрак и нескончаемый скрежет заполнили мир. Когда все утихло, меня пронзила боль страшной силы, глаза продолжали блуждать во тьме, и я руками зашарила вокруг. Осколки стекол впились в тонкую кожу, какие-то железные прутья и чавкающая жижа, трясущаяся под ладонью. Я не понимала, что происходит, где я нахожусь, на грани сознания дергалась мысль: «Должно быть, я умерла», но только шумное, колючее дыхание вторило об обратном. Грудная клетка все еще вздымалась, мысли лихорадило, значит, жива. Что-то схватило за ногу и потащило по острому стеклу, неглубокие раны появлялись одна за другой, порезы обжигало горячей кровью. Я пыталась вырваться, зацепиться, но не понимала, где верх и низ, а скользкие и склизкие поверхности не позволяли притормозить стремительное движение, меня ударило спиной о что-то жесткое и твердое, да так что вместо крика я издала сдавленный, скрипучий выдох. Набрать воздуха в опустошенные легкие не получалось, я пораженная и побитая свернулась калачиком, несколько ребер точно сломано. Только я понадеялась, что мучения закончены, как тело схватили за загривок, ворот одежды удушающим объятием обвил шею. Воздух рассек лязг металла. Меня отпустили. Я свалилась на колени, пытаясь отдышаться. — Девушка, вы в порядке? — среди шума хозяина вопроса по голосу узнать не удалось. — Вроде бы, — потирая саднящую шею прохрипела я. — У вас повязка на глазах, не снимайте ее, иначе снова угодите в ловушку сна. Я изумленно пощупала лицо и действительно обнаружила кусок ткани, затянутый на затылке. Вновь раздался страшный скрежет, взмахи меча и чавкающие шлепки, и сразу после пронесся стремительный гул, разносящий горячий и сухой, точно пустынный ветер. Лицо обожгло, и я, нарушив запрет, скинула подпаленную повязку, зажмурилась покрепче на всякий случай. Воняло горелой плотью, сладковатый гнилой душок, отдающий до того лишь на фоне, неожиданно резко ударил в ноздри. Едва удалось сдержать рвотный позыв, плечом я заткнула нос, как меня вновь что-то сильно ударило в бок, и я, не выдержав, распахнула глаза. Ужасающая до дрожи в поджилках картина настигла меня. С потолка вагона отлипала и шлепалась розовая, зловонная плоть. Некоторые куски продолжали висеть на последних кровавых ниточках, истекая слизью, болезненно подрагивали и стучали изнутри. Стены, окна, пол — все обвила бесконечная опухоль. Живые стены извивались разрубленным червем, беззвучно кричали и ненавидели. Кое-где бугры взбухали сильнее, и оттуда возникали глазные яблоки, которые, еще не успев сформироваться вдруг рассекались, и пускали струи крови. Свет молний, как пулеметная очередь вспышек фотоаппарата, мелькал всякий раз, стоило очередному бугру появиться. Поезд трясло и качало, я, даже стоя на четвереньках, теряла равновесие, ударяясь о ребра скамеек и в брезгливой панике шлепала ладонями по телу монстра. Мне хотелось кричать и плакать от ужаса, но я не могла и молилась неизвестно кому. — Мне стоило довериться вашим словам, — точно из ниоткуда, принесенная молниеносным потоком, возникла сильная фигура Ренгоку. Его боевая стойка нарушалась лишь обращенным ко мне из-за плеча взглядом. — Должен попросить у вас прощения. Поддерживать диалог в сложившийся обстановке я не имела возможности. Наверно, лишь мои полные страха дрожащие серые зрачки послужили ответом, и он вновь исчез, оставив после себя накал температур. Откуда-то из другого вагона послышался грозовой грохот на мгновенье оторвавший многотонный состав с рельс. Меня подняло, тело повисло в воздухе, то, что раньше было полом, стало выбитым окном. Пространство вокруг завертелось, и я поняла, что теперь-то и умру, придавленная сошедшим с рельс вагоном. Последние мгновения жизни время замедлило свой ход, я разглядела каждый осколок стекла, блестящий в лунном свете, каждый блик на влажных багряных поверхностях и приметила развязавшийся шнурок на левом ботинке. Свободные края его невесомо парили, огибая каблук, а потом все загремело, и я приготовилась к смертельной агонии. Три. Два. Один. Поезд проскрежетал на земле, один вагон подталкивал другой, толстенные рельсы гнулись точно проволока, утягивая за собой шпалы. Треск разбивающихся стекол волной унесся вдаль, а я… я покоилась на твердых руках, прижатая грудью к чужой груди. Сердце стучало, вырываясь из-под ребер, рваное дыхание зажалось мужским плечом. «Я жива?! Жива!» — солнечным лучиком мелькнула мысль, как мы повалились на землю, покатившись кубарем по склону. Сухая трава царапала лицо, щебень впивался в тело, отчего сломанные ребра пронзило невыносимой болью. Ночной мрак замедлил мои опознавательные процессы и с задержкой я узнала в спасителе самого трусливого истребителя. Я глядела на его лицо, расположенное в нескольких сантиметрах от носа, и ощущала искры статического электричества, бьющие по тонкой коже. Его выгоревшие волосы пушились, а спокойное лицо не выражало не единой эмоции. Кажется, он не дышал. Боль от падения утихла, заглушенная паникой. — Эй-эй-эй! — я с трудом вырвалась из стального захвата. — Ты живой?! Дрожащие руки схватили того за плечи и затрясли. — Ответь! Эй! Как тебя там? Очнись же, ну! Никакой реакции не последовало, и я истерично припала ухом к груди. Сперва в ушах гудела собственная кровь, и лишь старательно прислушавшись, я расслышала ритмичный, равномерный стук сердца, грудная клетка поднималась и опускалась. — Мой браток спит, успокойся, глупая женщина, — нахрапистый голос кабана послышался сверху. Парные клинки мерцали во мраке, следуя за размашистыми жестикуляциями. — Спит?! Не поверив, я пошарилась по телу и действительно не обнаружила ранений. Кабан говорил правду. — Все целы? — зычный глас Ренгоку заслышался издалека. Он шагал на встречу к нам, изучая быстрым взглядом округу, заметив нас, лежащих в овраге, в последнюю очередь. Золотые, будто горящие в ночи, глаза заулыбались, стоило им понять, что все если и не невредимы, то живы. — Отлично! — закончил он и оглянулся назад. — Юный Комадо, ребята, вы превосходно сработали. И вам, — он обернулся, глядя на меня, — тоже спасибо. Благодарности меня не беспокоили. Я подняла взгляд к еще мутному, темному небу. Приближающееся с другого конца света Солнце уже выкрасило небосвод в едва-сероватый оттенок, но до восхода оставалось ужасающе много времени. Трясущееся от усталости тело едва вывело меня обратно к развороченным железным путям. Я отчаянно стала искать главного героя истории, желая узнать, вспорол ли он живот как в фильме. Не сразу на глаза попалась клетчатая одежда и только завидев ее вдалеке я устремилась к парню. — Ты цел?! — задыхаясь прошипела я. — Конечно, — прямоугольные серьги качнулись, — абсолютно цел. — Точно?! — я вдруг поймала себя на искреннем беспокойстве. — Покажи живот! Живот не ранил?! — Нет! Со мной правда все в порядке. Но я не верила его улыбке, бесстыдно вцепившись в твердый пресс и рыская пальцами по одежде и проверив несколько раз, выдохнула, позволив себе прикрыть глаза. Я готова была упасть на колени от усталости, как за спиной возник Ренгоку: — Нужно помочь раненным. Я обернулась. Его спокойствие и спокойствие ребят после победы я ничуть не разделяла, продолжая лихорадочно трястись и соображать. — Еще не все, — озираясь по сторонам, в поисках леса, прерывисто тараторила я, — сейчас нас ждет кое-что по-настоящему плохое. — Сгустившаяся слюна во рту не желала прогладываться и мне пришлось приложить усилия, дабы продолжить монолог. — Сейчас… скоро, я не знаю точно… но появится кто-то, сильный. Он… он вас просто убьет! — Я не плакала, но крик взвился к самой луне. Ответом на мое отчаяние послужила неизменно решительная улыбка. — Вам нечего боятся, — горячая, широкая рука легла мне на плечо, — я никому не дам погибнуть. Ренгоку перехватил мой бегающий взгляд и остановил своим уверенным, с каким-то пророческим огнём, взором. Челюсть затряслась, я отрицательно закачала головой. Нет. Нет! Меня не обмануть. — Да… да как же… Вы… ты… Ты меня не слышишь, что ли?! Ты тупой или глухой?! Я, кажется, сорвала голос, панически дышала, задыхаясь от крика, но чужая ладонь даже не дрогнула, лишь сильнее схватив плечо. Ренгоку наклонился, сровнявшись со мной ростом. — Глядите, — он слегка развернул меня и передо мной открылась картина стонущих тел, придавленных ног, крови и слез. Десятки людей пытались прийти в себя, помочь друг другу. Темнота увеличивала суматоху. Кто-то продолжал спать, лежа на земле, кто-то только открыл глаза и не понимал, что происходит. Издалека звенел пронзительный женский плач, он смешивался с шепчущими причитаниями и мольбами. — Вы тоже ранены, — Ренгоку указал на мой побитый бок. Поддавшись его внушению, я скрючилась, села на корточки, ощутив наконец заглушенную адреналином боль. Загорелись изрезанные ладони, предплечья и ноги были в бесчисленных порезах, крови и стекле. — Но демон… — шепнула я глядя снизу вверх. — Демоны — это наша работа, так, юный Камадо? — эти слова были наполнены… радостью? — Так точно! — отрапортовал юноша. Они перекинулись еще парочкой фраз, которые заглушил стук сердца в ушах. Я задрожала, поджав колени к груди и не знала, что сказать, чтобы оказаться услышанной. Как они не понимают? Почему не слышат? Что делать, если сейчас возникнет демон в разы ужаснее предыдущего? Нас убьют всех. Сперва Ренгоку, потом мальчишек, а потом и всех чудом оставшихся в живых. И меня. Меня обязательно убьют! Хорошо, если быстро… А если мучительно, издеваясь и наслаждаясь агонией? Боже… Почему я здесь?! Руки закрыли лицо, прилипшие кусочки земли и песка закололи веки, кожа ладоней ощущала, как мелко трепетали ресницы. Надежда огоньком свечи дрожала на ветру. Я пыталась придумать хоть что-то, хоть малейший довод в защиту необходимости уходить отсюда, как вдруг меня накрыло бархатное тепло, кто-то обнял сзади ласково, по-матерински нежно. Аромат мягких, длинных волос, щекочущих открытую шею, отдавал то ли цветами, то ли молоком. Небольшая ладонь погладила меня по растрепанной макушке, и прохладная щечка прижалась к моей щеке, отодвигая израненные руки. Добрые, малиновые глаза с узким зрачком грели душу, длинные ресницы медленно хлопали, выделяя под глазами милые мешочки. Она… сестра главного героя? Как фарфоровая куколка, полная человеческого тепла. — Незуко, позаботься о ней, хорошо? — Мгм!.. — девочка, немного ниже меня уверенно кивнула и угунула через бамбук во рту. В подтверждение девичья ладошка еще пару раз пригладила меня, и я выдохнула, пытаясь отогнать страх. Ренгоку уже успел отойти и заняться делом, а его ученик намеревался последовать за ним. Прежде чем он отошел, я успела схватить его за край клетчатого халата и прошептать: — Я не вру, ты же понимаешь, что не вру? Совсем скоро он придет. Должен прийти. — Конечно, я верю вам. И он ушел. А я осталась наблюдать, как он и другие здоровые люди принялись за работу. Девочка-демон еще какое-то время была рядом со мной и лишь убедившись, что мой пульс успокоился, она присоединилась к брату, как ни в чем не бывало бегала по округе в подпрыгивающем шаге. Время шло. Большей части людей оказали первую помощь. Я не помогала. Просто не могла подняться. Тело переполняли боль и усталость, а душа просто не выдержала бы очередной порции вида ранений. Я сидела, глупо и одиноко, пялясь в даль проложенного рельсами маршрута. Где конкретно мы находились? Неподалеку лес, но он следовал за нами почти весь путь. Могло ли нам повезти? Может, не встретимся с новым врагом? Призрачный огонек надежды загорелся чуть ярче, но я не успокаивалась. Каждую секунду мне казалось, что вот сейчас… нет… вот сейчас точно! Но никто не приходил. Выступила роса. Темное небо понемногу светлело, окрашивая горизонт едва заметной розовой дымкой. Еще минут десять или пятнадцать, и лучи солнца осветят наступление нового дня. Над головой стали пролетать редкие птицы, заявляя о своем присутствии короткими трелями. Перед носом прожужжала проснувшаяся муха, как вдалеке я заметила подозрительную пыль, и все органы внутри меня сжались, заледенели, и липкий, холодный пот покатился по шее. Демон явился. Такой же, как на экране огромного телевизора в гостиной. Неестественный цвет кожи, татуировки, горящие как фонари глаза, оцепеняющий ужас разливался в округе от его присутствия. Разве что только трава не гнила и не чернела под его ногами. Я вскочила, движимая первобытным инстинктом. Может, пустить все на самотек? Пусть его задержат, до утра рукой подать. Умрет Ренгоку, и что? Он вроде и сам не против, горячая голова. Плохо так думать, но кто они мне? Я их впервые вижу, даже не поговорила толком. Жертвовать собственной жизнью? Нет. Я не готова. Да и какой толк от моей жертвы? Прихлопнут и не заметят. Капля пота скатилась с виска, оставив размазанную дорожку пыли на коже. Внутри меня вопило желание жить, нервы сжались в комок, и несвойственная мне мигрень сжала в тиски мозг. Пока я мешкалась, впереди замерцали вспышки сражения. Крики и лязг металла достигали слуха. Да, если бы не паника, вид нечеловеческого сражения меня бы восхитил. Молниеносные выпады, за которыми не поспевал человеческий глаз, волшебные искры, всполохи огня и смертельная мощь противников пробирала до костей. Но не благоговение, а лишь животный ужас каждую клетку организма. Я глянула на горизонт. Еще слишком долго! «Давай же, давай! Вставай!», — беззвучно взмолилась я солнцу, но его безразличие к судьбам людей осталось нетронутым. Я громко сглотнула. Пока комочек слюны спускался по пищеводу на поле боя раздалась череда ударов. Не секунда, а доля мгновения решала исход поединка. И я, от страха, точно покинула собственное тело, пытаясь отыскать решение задачи вокруг. Лес. Поезд. Раненные. Оружие? Оружия нет. Что есть? Зеркало в кармане. Бесполезно. Удар! Удар! Удар! Восход с восточной стороны. Восток с обратной стороны рельс. Восход там. Бой здесь, на обратной стороне поезда. Тишина. Ренгоку переводит дыхание. Отсюда я вижу лишь его тяжело вздымающуюся спину. Остальные рядом, но не могут приблизиться. До восхода еще далеко. Несколько минут! Все не так! Все только хуже! Он успеет убить каждого! С такой скоростью ему хватит секунд, чтобы размозжить череп каждого пассажира. Солнце… где же солнце?! Точно! Я, задыхаясь от паники, перебежала через первую рельсу. Ноги были так тяжело поднимать, словно каждая весила тонну. Звуки сражения возобновились. Боже, как же медленно двигалось тело. Вторая рельса. Рассвет, давай же, давай! Ну! Я сунула руку в карман. Нащупала зеркальце. Распахнула его. Нужен луч. Всего один крохотный луч. Поймать его. Перекинуть солнечным зайцем на ту половину поля, где идет бой. Голову сдавило невыносимой вспышкой боли. Я, кажется, оглохла. Не слышалось ничего, кроме, разрывающегося от шумных ударов, сердца Солнце! Вот оно! Нужно поймать. Есть! Зеркало сверкнуло. Я двинула кистью. Преломила отражение и прицелилась в выбитые окна. Слабый луч мелькнул. Немного левее, еще… еще! В меня уставились пара демонических глаз. Их зрачок сузился, почти исчез, монстр наклонился, в невероятном движении тела увернулся, схватил с земли что-то и метнул в меня. Кусок арматуры? Рельса? Случайная коряга? Может, камень? «Странно. Почему демоны не боятся луны? Луна светит, потому что отражает солнце. Солнечный зайчик ведь то же самое? Значит, это и не могло сработать изначально. Обидно. Как же глупо умереть вот так, невовремя высунувшись из тихого угла», — тягучие рассуждения лились в голове, пока ко мне приближалось несущееся на невероятной скорости орудие смерти. Я не могла увернуться. Удар попал прямо под дых. Я успела только почувствовать, как тупой предмет сперва вспорол рубашку, затем кожу, с легкостью пробил ребра и вышел с обратной стороны.

***

Впервые я очнулась в госпитале. Над головой белый потолок, освещенный дневным светом из больших окон, нос резало от запаха спирта, свежих бинтов и чего-то горького. Мутный взгляд нащупал стойку со стеклянной капельницей и идущим от нее резиновым шлангом, прозрачная жидкость равномерно отсчитывала поднимающиеся пузырьки в перевернутой бутылке. Во рту язык прилип к небу. Я попыталась вдохнуть, чтобы набрать воздуха и попросить воды, как грудную клетку сковало адской болью. Сердце ускорило темп, отчего дыхание сделалось коротким, обрывистым и неравномерным. — Она очнулась! Очнулась! Чей это голос? Не понять женский или мужской. Нечеткая картинка поплыла, превратив точку люстры в размытое месиво на белом полотне. «Где я?» — хотелось спросить у голоса, но, разумеется, я не смогла. Веки с трудом удавалось держать открытыми и мало по малу их свинцовая тяжесть одолела попытки оставаться в сознании. Я проваливалась в блаженный мрак. Сон клонил неумолимо, в глазах поплыли красные круги, еще какое-то время до меня доносились чьи-то голоса, я чувствовала, что кто-то измеряет пульс, надавив на руку, но все казалось таким далеким и неважным по сравнению с желанием отдохнуть и я не сопротивлялась. Когда я открыла глаза во второй раз, надо мной нависало незнакомое лицо, скрытое за плотной марлевой повязкой. — Ох, доброе утро! — сказал человек, — Будет немного больно, но ты потерпи. Расфокусированное зрение поймало устрашающий шприц с огромной иглой. Я не могла протестовать, лишь дрожащий зрачок и подергивающийся край ресниц выдавал нежелание участвовать в процедуре. Мне натерли грудь спиртом, мгновенно сделалось зябко, возжелалось накрыться одеялом, но вместо теплой ткани ниже ключицы меня пронзила острая, режущая боль. Огромная игла, не торопясь, планомерно продвигалась вглубь, срезая на пути кожу с мясом, выискивая проход к органам. Ужасное чувство, напоминающее пытку, точно мне раздвигали ребра. Я не понимала, куда мне деться, возбужденно крутилась и ныла в полубреде. — Ну-ну, не дергайся так, иначе я попаду тебе в легкое и придется все начинать сначала. — Твердое колено прижало мне локоть, вдавливая в основание железной кровати. Я успела заметить, как помпа шприца словно сама по себе поднялась, а потом я вновь отключилась. Так шли недели или дни, а может, прошло всего несколько часов или минут. Секунды блаженного забвения были столь коротки, а пытки так бесконечно болезненны, что готова была поклясться, что лучше просто умереть, чем терпеть все это. Время от времени меня переворачивали, мыли, натирая мокрыми тряпками. Однажды я почувствовала холодный металл в подмышке, и кто-то сказал: — Жар так и не спадает? — Нет. Мы перепробовали уже почти все. — Понятно. Сообщите, если состояние ухудшится. — Разумеется! Иногда в глотку совали трубку, а когда вытягивали — пищевод саднило, горло резало. Хуже всего было терпеть смену повязок. Бинты сохли на теле, вырывая вместе с собой куски кожи, конечно, сперва те пытались отмачивать в теплой воде, но это ничуть не облегчало мою участь. Когда их наконец-то удаляли с тела, начиналось самое ужасное: в порезы плескали жгучую жидкость, ковыряли пинцетами мясо и пихали резиновые жгуты в глубь раны, делая это с таким остервенением и нажимом, что я выныривала из сна и мычала. Потом я чувствовала, как гибкая игла пронзает кожу и как нитка стягивает края навстречу друг другу, как шрамы мажут едкой, зловонной мазью и лишь когда все заканчивалось меня оставляли в покое, перебинтовав вновь. Кажется, потом я долго не просыпалась или просто забыла об этом. В те дни кто-то разговаривал со мной, но кто это был и когда приходил я не понимала. Глухая и ноющая боль стала прорываться в тело и во сне, болезнь душила. Я постоянно мерзла и мечтала согреться, мечтала попросить еще одно одеяло или обогреватель, и в один день моя просьба исполнилась. Стало невыносимо жарко. Мозг кипел, язык горел, даже зубы и те, кажется, подпекались под пустынным солнцем, глазные яблоки выдавливало изнутри и воздух, проходивший через нос, обжигал горло. Только руки и ноги леденели, дрожали и спазмировались в судорогах. — Сорок два! Сорок два!  — Жаропонижающее, скорее! Скиньте одеяло! Приготовьте обтирание! — Что теперь? — Теперь ждать утра… Наверное, то было решающей ночью. К счастью, с того вечера я пошла на поправку и вскоре открыла глаза. Диск луны освещал скромную палату и стул, на котором дремала безымянная медсестра. Она точно услышала, как мои веки распахнулись, и участливо подошла ко мне, стерев со лба пот влажной тряпкой. — Наконец-то, — вот и все, что сказала мне она, прежде чем начать кормить жидкой, слизкой рисовой кашей. В первые дни я с трудом проглатывала пару ложек. Челюсть отказывалась работать, но понемногу порции увеличивались, и однажды однообразная еда сменилась — в ней появилось пропущенное через мясорубку вареное мясо, разведенное в бульоне, а потом и овощные пюре. Меня будили, чтобы накормить, и не оставляли в покое, пока я не съедала все до конца. Как бы я не противилась и не отворачивалась от настырной ложки, лезущей к губам, верх всегда одерживала настойчивая девушка в белом халате. — Чай будешь? — спрашивала она в конце трапезы. Я кивала и мне подносились остывший терпкий напиток. Вряд ли то был обычный чай, но не имелось ни малейших сил для спора, хотелось пить. Дальше я спала, пока не наступит время для следующего приема пищи. Так, в одно прекрасное утро я смогла самостоятельно сесть на кровати. Вместо одежды на мне был легкий хлопковый халат, белые бинты и привычная капельница, приклеенная к руке толстыми пластырями. Солнечный свет падал на деревянный пол, свежие простыни смялись в углу матраца. Птицы за окном щебетали привычную трель, и теплый, свежий воздух из приоткрытой форточки проникал в комнату. — Доброе утро! — лилейный голосок заслышался у дверей. — Вижу, дела у тебя значительно улучшились с последней нашей встречи. Я нехотя перевела взгляд на дверь, приметив в ней хрупкую девушку с темными волосами. Разве мы встречались? — Какая же ты слабенькая, так тяжело переживала травму, я очень удивлена, что ты все-таки осталась жива. Я не надеялась с тобой еще встретиться. Думала, тебя уже успели похоронить и трупные черви не оставили ничего, кроме костей, — голос весенним ручейком грел уши, обжигая сердце раскаленным металлом. — Я вас о помощи не просила, — грубость вырвалась в ответ на грубость. Я не узнала свой голос. Хриплый, трескающийся ответ заставил незнакомку моргнуть, но ничуть не смутил. — Да! — Воскликнула она, поднеся к краю губы указательный палец. — И я была против твоего лечения. Для гражданских бюджет не выделяют, у вас есть свои больницы и госпитали. Знаешь, сколько сил и средств ушло на тебя? Ах… Но меня очень хорошо попросили, и пришлось согласиться. Девушка бесшумным шагом приблизилась к кровати, села на свободный край и освободила вену от капельницы. От толстой, многоразовой иглы тут же хлынула темная кровь и незнакомка поспешила крепко согнуть локоть, приложив заранее крупный тампон ваты. Капельницу со шлангом и иглой она положила в металлический поддон и протерла брызнувшие капли крови салфеткой. Я следила за ее движениями как-то заторможено, тяжело, булькающе дышала и едва держала спину. — А сейчас я тебя послушаю, — она разговаривала со мной, как с ребенком. На ее шее я заметила стетоскоп. Одежду снять помогли. Холодный металлический кружок коснулся груди, потом бока, спины. Меня просили то дышать, то не дышать, то задержать дыхание — действия отдавали в груди тупой, распирающей болью и чувствовала какую-то жидкость или мокроту, точно вместо легких образовалось гнилое болото, с трудом пропускающее воздух. Незнакомка наконец сняла с ушей устройство и посмотрела на меня, наклонив голову в бок. — Вот беда, — беспечно пролепетала брюнетка и начала щелкать пальцами по спине. Не знаю, что она определяла щелчками, но особенно долго она простукивала в районе нижних ребер. — Ага, примерно тут, понятненько. Ну ладно. Ты подожди-ка меня немного. Только никуда не уходи? Хорошо? Мне говорили, что ты так быстро бегаешь… Ничего больше не объяснив она удалилась, а я скривилась от ее глупой шутки и перевела взгляд в окно. Густая листва неизвестного дерева приятно шелестела, сверкая пойманными искрами солнца. Безоблачное небо и безмятежное порхание бабочек манили на улицу, хотелось встать и действительно убежать, принять солнечные ванны и потрогать зеленую траву. Увы, я не успела даже толком насладиться живописным садом за окном, как девушка вернулась с подносом, полным ужасающих приборов и того самого, сохранившегося в памяти, огромного шприца. — А вот и я! Ты не соскучилась? — Улыбка, не слетающая с ее губ, издевательски блистала на свежем лице. — Тише-тише, не паникуй, убегать нужно было раньше. — Зачем это? — тяжело сглотнув, спросила я, прекрасно понимая, что ничего хорошего меня не ждет. — Сейчас все увидишь, садись-ка на край кровати, ага, вот так… Теперь держись руками за перила. Вспотевшие ладони ухватились за гладкие поручни, и я панически уставилась в узор сучка на половой доске. Сзади послышался шорох, звук ножниц, край которых лег на спину и вдоль позвоночника прорезал остатки бинтов, те упали, обнажив грудь. По коже пошли мурашки от соприкосновения с холодным металлом, вдобавок щедро мазнули разбавленным йодом, и свежий утренний воздух с форточки теперь казался ледяным. — А теперь приготовились и… Больно! Как же больно! Я закричала, по щекам автоматически хлынули слезы, я стиснула зубы, не желая издать и всхлипа и до побеления костяшек впилась в кровать. Широкая металлическая игла вновь буравила между ребер, круговыми движениями ища полость для проникновения в грудину. — Ох, повезло, с первого раза попала, — не обращая никакого внимания на мои эмоции продолжала… кто? Врач? Медсестра? — В прошлом я могла сделать четыре прокола, ты везунчик. Мысленно, я посочувствовала тем несчастным, на которых она набивала руку, но все же больше думала о себе и пыталась дышать, превозмогая душащую боль. В дыре начали ковыряться, что-то делать и старательно кряхтеть, без конца двигая и усиливая муки. Я зажмурилась, а когда открыла глаза увидела трубку, торчащую из бока. Свободный ее конец заботливо опустили в колбу с делениями и поставили на табурет рядом с кроватью. В сложной системе был как-то задействован и шприц, но я не видела, что с ним делали. Желтоватая жидкость потихоньку наполняла стеклянную посуду, а я с ужасом наблюдала, как увеличивался объем, мало по малу нарастая до полутора литров. Когда меня опустошили изнутри, пришло время вытаскивать трубку и тут я уже не сдержала эмоции, громко выругавшись во всеуслышание. — Тц-тц-тц, как неприлично, — покачала головой миниатюрная девушка, укладывая инструментарий, ее тонкие брови фальшиво хмурились. — Может, тебя демоны воспитывали? Я зло бросила на нее взгляд, все еще не отойдя от пережитой боли. — Ладненько, поправляйся скорее, — вместо прощания бросила она. Я не поняла, сказала она это искренне или с издевкой, но оставшись одна, позволила себе расслабить плечи и уткнуться лбом в перила кровати. С интересом повернув голову назад, я заметила, что мой бок теперь выделялся темным пятном от йода на светлой коже, а место пункции старательно заклеено бинтами и пластырями. Все болело. Не желалось больше шелохнуться, но нужно одеться, сидеть полуголой не дело. Однако, я так и не пошевелилась, тяжело пропуская воздух через ноздри, пытаясь нарисовать картину мира и сложить произошедшие события. Очевидно, произошло что-то нехорошее, меня спасли, приволокли в какую-то больницу «не для гражданских» и лечат. Поезда, демоны, Аня на перроне и счастливый сон — я все помнила отчетливо и теперь приняла как факт перемещение между мирами. Невеселая улыбка скользнула на губах. С коридора заслышался торопливый, суетный шаг и дверь распахнулась. — Кочо-сан сказала, что вы пришли в себя! Голова в наклоне глянула на гостя. Это был… тот паренек в клетчатой одежде. Выглядит растрёпано. Как его звали? Я нахмурилась, но так и не вспомнила, но то, что он точно должен будет стать моим мужем, то да, помнилось прекрасно. Вот только его, секунду назад сияющие радостью, глаза вдруг неясно дернулись и резко отвернулись. — П-прости! Я не… Я безразлично опустила взгляд на собственную открытую грудь с шрамами, было так плохо, что чувство стыда отсутствовало напрочь. Я с трудом, медленно закопошилась, пытаясь прикрыться, но даже поднять вверх руку оказалось практически непосильной задачей, выбившей из меня стон. Должно быть, я возилась так долго, что гость решил покинуть палату и я успела окликнуть его в последний момент: — Подожди, — хрипло позвала я и зашлась в отвратительном влажном кашле, больно распирающим тело. — Да? — парень остановился в проходе, не оборачиваясь. — Мне позвать девочек? Или, может, вы хотите есть? Говорить тяжело, я отрицательно покачала головой его спине. «Все живы?», — хотела спросить я, как вдруг его фигура исчезла из виду, утаскиваемая нравоучительным голосом. — Танжиро, ты что тут забыл?! В этой половине дома женские палаты, тебе вообще нельзя тут быть! «Тан-жи-ро», — мысленно повторила я несколько раз и напоследок прошептала губами, почти беззвучно. Запомнить подобное с первого раза ни один нормальный человек не сможет. — Прости, прости Аой, но… — От кого, от кого, но от тебя я такое в последнюю очередь ожидала! Мой гость начал новую череду оправданий, которые заглушила запертая дверь. Я неожиданно для себя улыбнулась и легла на подушку, забывшись во сне.

***

На подносе располагалась черная пиала с мисо супом, от него несло тиной, морем и вонючей рыбой. В мутной жиже плавали безвкусные кубики чего-то белого, трясущегося на фарфоровой ложке. Я отхлебнула немного, защипнув рукой нос и скривилась, высунув язык. Соленое, противное. На выбор был еще рис, пустой и пресный, и есть его приходилось палочками. Благо, клейкие зернышки удобно формировались в небольшие комочки, и с горем пополам удавалось донести их до рта. Небольшая жареная рыбка на длинной прямоугольной тарелке соседствовала с натертой до состояния пасты редьки, а на десерт — отвратительное желе мутно-зеленого цвета, присыпанное неизвестной гадостью сверху. — И зеленый чай… — с трудом проглотив невкусный гарнир я запила горячим напитком и выдохнула. В меню порой вносили разнообразие овощи, порубленные крупными кусками, но увы, отваренные в концентрированной ухе. Все имело вкус рыбы, а если каким-то чудом его удавалось избежать, то резкий запах водорослей уж точно останавливал от трапезы. За последние несколько дней лишь раз медсестры принесли нечто удобоваримое — затейливый омлет в форме прямоугольника, почти ничем не отличавший по вкусу от привычного, кроме способа подачи и легкого привкуса соевого соуса. Я никогда не была особо привередлива в еде и более того, голодна, но как ни старалась привыкнуть к местной пище, ничего не получалось. Меня буквально выворачивало от странных специй и вкусов, а рыбу я никогда не любила. — Снова не доели?! — строго отчитывала девочка-подросток, поставленная за мной. — Пол-чашки риса и все! Все! Я зажмурилась, не зная, как выкрутиться и что ответить, и пристыженно жмурилась, пожимая плечами. — Простите, — приходилось обращаться на «вы», местных медсестричек я искреннее побаивалась. От их настроения зависел болючий укол. На вопрос: «Что вы мне колите?», всегда отвечали лаконично и четко — лекарство. Какое и для чего не поясняли. Впрочем, при виде доисторического многоразового шприца из стекла и металла с широченной, зверской иглой у любого из головы вылетели бы адекватные мысли и вопросы. — Может, сегодня пропустим, а? — Нет. — Ну, может, хоть разочек пропустим, а? Ну разочек!!! — Нет! — Ну почему-у-у, — впиваясь зубами в угол подушки, ныла я и шипела, когда жирная игла вонзалась в драгоценное местечко. — Вот и все. И совсем не больно, между прочим. — Ага… — придерживая огромный кусок ваты, смоченной в спирте, гундела я. — Вообще не больно. — Теперь лекарство… — О не-е-ет! Да сколько дней мне его еще пить?! — Если ничего нормально не есть, то долго! Очень долго! И мне приходилось подчиняться. Знаете, на что это было похоже? На концентрированную настойку полыни, только еще такую кислую, что язык сворачивался трубочкой, а горечь стояла в горле еще часа три, как минимум. Это все равно, что рассасывать несколько таблеток парацетамола или цитрамона вместо конфет, хотя нет… в разы хуже. Однако гестаповские методы лечения были эффективны. Ужасный кашель мало помалу отступал, температуры не наблюдалось, боль стихала. С момента нашей встречи с Танжиро прошло всего несколько дней, и я смогла спокойно ходить по своим делам, и мне даже разрешили искупаться, выделив полотенца и местный хлопковый халат — юкату. Про «обычную» одежду сообщили, что ее привели в порядок, но получу я ее позже. К слову, местные ванны, или вернее недобани, очень удивили. Во-первых, я была поражена своим отражением в моечной, с зеркала на меня смотрела похудевшая, изможденная девушка с торчащими ребрами, причем непонятный, отвратительный отек в грудине сохранялся. Бурые огромные синяки повсюду — на животе, руках, ногах, под глазами залегли темные круги, а веснушки точно иссохлись на печальной, не видевшей нормально солнечного света, коже. Шрамы… их было достаточно, но не так много, как я представляла, может, я просто не загонялась из-за них, но местные над ними причитали и советовали мази, которые «уж точно помогут!». Во-вторых, мне сказали, что перед тем, как лезть в ванну, я должна обязательно помыться и только потом отмокать. Мне, как маленькому ребенку, объяснили принцип мытья, показали, где мыло и шампуни, дали тазики и ковшики — вернее, все набрали за меня, запретив поднимать любую тяжесть. Ох… в общем, под строгим и чутким руководством я умылась. В-третьих, отмокать в ванной оказалось обязательным занятием и ограничиться «душем» не удалось. В воду добавили настой из трав и солей, и когда я опустилась в горячую воду, то вновь заныла. — Все щиплет же, ну щиплет! Очередная пытка, к счастью, как и все на свете, не длилась бесконечно. Чистая кожа впитала благовония, растворенные в воде, стала бархатной и нежной. Критично оценив собственное отражение, я довольно улыбнулась. Пусть пояс на домашнем кимоно без чужой помощи я не разобралась, как завязывать, но выглядела я гораздо лучше, чем до водных процедур. Щеки заимели розовый оттенок, пусть глаза и оставались изможденными болезнью. И когда я высохла и расчесала ставшие невероятно мягкими и ароматными волосы, настроение и самочувствие взлетело к небесам. — Можно немного прогуляться? — я семенила за одной из девочек-сиделок, старательно несущей гору чистых простыней. Рискнуть выходить без их спроса я не решалась, укол мне терпеть! — Я просто посижу на солнышке. Можно? — Можно-можно… — недовольно покачав головой отвечала та. — Только до ужина быть в палате. Кстати, о палатах. Как оказалось, меня поселили в отдельную. Остальные редкие постоялицы ютились в многоместной, с кучей коек, в гораздо худших условиях, чем я. С чего такая щедрость, если Кочосан (ну и имечко), вроде как, главная здесь, ясно дала понять, что не особенно мне и рады? Впрочем, на сей счет я решила просто: пользоваться, коль есть возможность. Улица встретила прекрасным летним днем. На мгновенье я обрадовалась, что смогла переместиться из холодной зимы в зеленое лето, но быстро восстановила рассудок; не стоило подобное пережитых мучений. Неспеша, насколько позволял организм, я обошла старинный сад с неизвестными мне растениями. Обилие бабочек уже не смущало, похоже, здесь они были в почете. «Дом бабочки», что-то такое я слыхала краем уха, но подробности не интересовали. Красиво? Красиво. Что еще надо знать? Наверно, их здесь разводили, потому и носили украшения в волосах с крыльями дивных насекомых. Порхающие, живые цветы то и дело слетали с куста на траву, с травы на листья, с листьев прямо мне на нос! Это было чудесно, сказочно и заставляло душу трепетать от восторга. В обычной жизни мне доводилось иметь дело лишь с капустницами да крапивницами, изредка встречая краснокнижного махаона, а здесь насекомые обладали практически всеми формами и оттенками. Тонкие, цепкие лапки обвивали указательный палец, расправляли хоботки и поправляли крылышки для полета. — Нравится? — сзади раздался знакомый голос. — Конечно! — искреннее восхищение сквозило в еще осипшем, но уже привычном голосе. Это был Зеницу. Теперь-то я знала его имя. О нем слишком много нехорошего болтали в женской половине, и я сразу смекнула, о ком идет речь. Да и меня не чурались лишний раз с ним сравнить, когда ставили уколы и пичкали горечами. Его сухие, блондинисто-рыжие волосы спутались в гнездо, на котором удобно устроился воробей с черной грудкой. Я удивилась, но комментировать не стала. Да и в целом, юный истребитель демонов выглядел неважно: грязная одежда, поникшие плечи, размазанная по потному лицу пыль. — Ты… тренировался? — предположила я, еще раз окинув его взором, задержавшись на черных глазенках воробушка. — Да, ходил за водой, — он подсел рядом, свесив ноги с веранды. В побитых руках действительно покоилась фляга. — Ты как? Слышал, тяжело пришлось. — Если бы не ты, возможно, было бы хуже, — я намерено широко улыбнулась, демонстрируя ровный ряд зубов. Так я пыталась отогнать неясную неловкость: легкий стыд кусал за пренебрежительное отношение к нему. Сейчас же, пережив невероятные события и оставшись в здравом уме и трезвой памяти я вдруг прониклась и поняла искренний страх демонов и смерти. — Э? Я?! — светлые брови от непонимания пошли волной. — Когда поезд перевернулся! Ты поймал меня в последнюю секунду. — Правда?.. — Да! Какое-то мгновение потребовалось ему, чтобы выпрямиться, деловито кашлянуть и признать мою правоту: — Ну разумеется! Я не могу бросить девушку в беде и… Ай! — воробей, до того спокойно сидевший, распушился и клюнул по макушке. — Да за что?! Ай!.. Не дергай волосы! Хватит! — Это ручной воробей?! — любопытство вырвалось наружу. — Не совсем… Чёрт!.. Да прекрати ты! — Он замахнулся рукой, но юркая пичуга увернулась, взмахнув крыльями и принялась тащить его куда-то в сад за прядь волос. — Да понял я понял, все! Возвращаюсь на тренировку! Зеницу поднялся на ноги, сказал, что ему пора идти, но перед тем, как исчезнуть за поворотом вдруг обернулся и спросил: — Слушай… А как тебя зовут? Я оторопела. Действительно. За все это время я так и не представилась, хотя казалось, что пережила уже столько всего! — Мира, — солнечный луч пробился через зелень, скользнул по лицу, остановившись на самом кончике носа с веснушками. — А тебя Зеницу, да? — Ага, — улыбнулся он, махнул рукой и почти исчез вида. — Постой! — Чего? — Все живы?! Простой вопрос, который я должна была бы задать сразу. Но… видимо, я больше пеклась о своей жизни, чем о жизни незнакомых мне людей. Вместо ответа Зеницу зачем-то указал на край желтого рукава. Я присмотрелась. Он был подпален следами усердных тренировок.