Трутница

      Разбудил стук в окно. Ворон Тенгена настойчиво стучал по стеклу, и когда я, с трудом продрав глаза, распахнула шторку, он горланисто прокаркал: — Доброе утро! Мира-чан! Утро! Утро! Кар! Доброе! — Какое еще доброе утро?! Чертова ворона, кыш отсюда, кыш! — я открыла окно и сердито замахала руками, прогоняя птицу. — Передай своему хозяину, чтобы не маялся херней! Слышал?! А ну кыш! Давай-давай, лети подальше! Потребовалось изрядно потрудиться, прежде чем птица окончательно скрылась из виду, исчезая за низкими тучами. Крупная капля теплого дождя разбилась о кончик носа, и я, поежившись утренней сырости, поспешила нырнуть под нагретое одеяло. Глаза еще щипал сонный песок, но переполошённое тело никак не желало спокойно устроиться на мягком матрасе. С кухни уже доносились звуки работы, едва слышно пахло жаренной рыбой, а где-то из соседских дворов драли горло петухи. Ко всему прочему в голове мутными образами всплыл сегодняшний сон. Мне снилось, будто я нерадивая студентка, в очередной раз пытающаяся сдать экзамен по истории с преподавателем в лице Ренгоку, вернее Кёджиро… Или в этой ситуации все-таки Ренгоку? Нет. Кёджиро Ренгоку. — Это последняя пересдача, ты же понимаешь, что тебя могут исключить из академии? — Красный галстук, пересеченный лаконичным зажимом, алел на белоснежной рубашке. Я боялась поднять взгляд выше широких плеч. — Назови мне год рождения Франсуаза д’Обинье и тогда, так и быть, нарисую тройку. — Чего?! Мы разве не историю России изучали весь семестр? — Не готова? Так и говори, деканат не поможет, учти. «Специально же валит!», — вопили мысли. — «И кому в голову придет назначать индивидуальную пересдачу, когда уже даже охраны в корпусе нет?!..» Красный галстук вдруг как-то оказался ближе, а потом… Вспыхнув от дикости, от осознания дешевого, банального и грязного сценария, которое подкинуло мое подсознание, я швырнула в сторону одеяло, схватила подушку за два уголка и заколотила ей по матрасу, выбивая пух. Несколько перьев повисло в воздухе, мой нос зачесался то ли от пыли, то ли от беспрецедентности происходящего, и я чихнула, а затем еще и еще раз. Я отправила подушку в другой конец комнаты, приложив ту сперва о стену. Вернуться к сладкому утреннему сну не удалось и пришлось с хмурой рожей выбираться в свет. Отвратительный зубной порошок, ставший теперь мне заменой всего арсенала косметических средств, скрипел на зубах. Нервировало абсолютно все. Ледяная вода щипала кожу, взъерошенные от влажности волосы никак не желали укладываться под заколку, и под конец я раздраженно убрала те, как придется. Под глазами залегли мрачные синяки, а на верхнем веке красовались не выщипанные волоски бровей. В довесок на душе скребло тошнотворное чувство, которое бывает всякий раз, когда ты вынужден идти в сколь-нибудь ненавистное место, к примеру, отправляться к дантисту, отстоять очередь в паспортном столе или явиться с повинной к директору. Только в моем случае ненавистным казалось все вокруг: футон вместо нормальной кровати, тонкие стены, из-за которых я отчетливо слышала храпы соседей, проклятого ворона Узуя, а еще жирный, мясистый, как отборный чернослив, таракан в ванной комнате, выскочивший из-под подобия раковины, простучавший щетинистыми ногами по керамическому тазу. Запах рыбы, запах риса, в конце концов, дождь! В общем, это было то самое утро, когда умереть хотелось больше, чем жить. Завтрак прошел так же серо, как и пасмурный день за окном. Мне пришлось запихнуть в себя еду через силу, быстро выпить несладкий чай и выйти на залитую лужами улицу. Сотрудники постоялого дома услужливо выделили мне забавный японский зонтик. По-хорошему я должна была отправиться в город в сопровождении, но ни Ренгоку, ни ребята не вернулись с миссии. Эта новость добавила мне неприятного беспокойства, впрочем, перед уходом они четко дали понять, что подобное вполне может произойти и в случае чего оставили мне немного денег для самостоятельного решения вопроса с автомобилем. Тяжело вздохнув от распиравшей грудную клетку моральной дурноты, я расправила над головой бамбуковую защиту от мороси. Нет, я была твердо уверена, что с новыми друзьями все в порядке, но с выходом на свежий воздух тяжесть на душе сделалась еще невыносимей. Чужой мир душил, безумно хотелось домой. Благополучно дождавшись трамвая — основного транспорта Токио, не считая бесконечных велосипедов и редких автомобилей, которые ездили по городу как придется — я заняла место у окна и тупо уставилась на пейзаж. Вместо светофоров крупными перекрестками руководили регулировщики с флагами, а на остановках порой подбегали детишки-оборванцы, клянчившие деньги. Но чем глубже заезжали мы в город, тем меньше подобных попадалось на глаза. Побитые деревянные кварталы с одноэтажной застройкой сменились привычными глазу европейскими зданиями, количество рельс и автомобилей на дорогах делалось больше, а граждане из бедных представителей Японии сменились одетыми с иголочки дамами и их кавалерами, все как один носившими фетровые шляпы и темные костюмы с белоснежными рубашками. Если бы не местная знать, расхаживающая в шелковых кимоно и не редкие вывески с иероглифами все можно было принять за привычные европейскому глазу места. Вскоре я поймала себя на мысли, что трамвай не сильно и отличался от тех, что ездили в моем родном городке. Так же трясся и скрипел на поворотах и так же служил поводом для скопления людей посреди дороги. Не хватало разве что колдобин вдоль рельс, впрочем, без них оно и лучше. Я слегка успокоилась, отогнав мрачный настрой и теперь даже мысленно рассмеялась, вспомнив утреннюю перепалку с вороной. Коварная улыбочка скользнула по губам, глаза мечтательно прикрылись, и я без тени стеснения позволила беззастенчивую мысль: «Почему бы не замутить c Тенгеном?». Не раскрывая рта, я неслышно рассмеялась, рывками выдыхая воздух. Когда в жизни еще выпадет шанс вот так просто зацепить такого красавчика? Высокого, широкоплечего, а мышцы… Боже! Он не выглядел как тупой качок, закидывающимся спортивным питанием после силовых тренировок, его мышцы были каким-то… естественными? «Между нами определенно пробежала искра», — пальцы покрутили подаренный кулон, надетый поверх жемчужного ожерелья. Я сомневалась, стоит ли его носить, но решила, что раз уж подарили, то имею полное право делать с вещью что захочу. В отражении трамвайного окна блеснул прекрасный камень, я сфокусировалась на нем, а затем перевела взгляд выше, на собственные глаза. Они выглядели все так же устало и совсем невесело. «Он же женат!» — вдруг воскликнул далекий внутренний голос, отвлекая от созерцания окна. «Плевать я хотела», — отвела сама себе я. — «Бабника только могила исправит, почему я своей выгодой должна пренебрегать? М? Можно подумать, это все я начала. Главное не залететь, да и все, никаких проблем». «Не залететь? Ты так просто об этом говоришь? Как ты собралась «не залететь» а этом мире? Думаешь, здесь есть гормональные таблетки или ну…» — глас морали смутился и возмущенно шепнул под конец, — «Ну ты поняла!» «Черт», — язык звонко цокнул, и я разочарованно скатилась по деревянному сидению вниз. Юбка некомфортно подзадралась, а рубашка едва ли не вылезла из-под пояса. — «Об этом я не подумала. Боюсь представить, что здесь из себя представляет аборт, тем более без резинки ничего не стоит подхватить какую-нибудь болячку». Я нервно закусила ноготь большого пальца и нахмурилась. В голове всплыли тысячи страшных картинок из книги, которую всучила мама, когда мне было лет десять. Она была о половом воспитании, написанная крайне консервативным автором с медицинским образованием. Впрочем, та книга навсегда вбила мне в голову, что от сифилиса обязательно отвалится нос, от гонореи пойдет слизкая гниль, а ВИЧ обязательно перейдет в СПИД, и я совершенно точно умру. Завизжавшая в душе природная брезгливость вынудила встрепенуться и пустила холодок, мгновенно поумеривший мой пыл. — Никаких интрижек, — прошептала я под нос. Я вдруг неожиданно резко прониклась традиционными идеями о верности и целомудрии до брака. По крайней мере, в полной мере осознала необходимость подобных изречений в прошлом. Выходить нужно было совсем скоро, я запомнила внешний вид иероглифа, названия станции и старательно отсчитывала количество остановок, загибая пальцы. Через одну выходить, я приготовилась заранее, пройдя к автоматической двери, но когда мы остановились на большой площади, я заметила длинные светлые волосы в толпе. Сердце пропустило удар. Точно такие же льняные, как у Ани, с мягкими волнами, возникавшими после косичек. Эти волосы выделялись ярким пятном среди множества темных голов и разлетались на ветру, как колосистое море пшеницы перед грозой. С такого расстояния я не различала лица, но в ее руках лежала стопка бумаг, которую та расклеивала на специальном столбе для объявлений — широкой цилиндрической тумбе из бетона с конусной крышей. Она все выискивала местечко на плотно залепленной рекламой площади кусочек для своей листовки и испуганно озиралась по сторонам, слегка вжав голову в плечи. Мой взгляд цеплялся за каждое ее движение. К ней подошел какой-то мужчина и что-то сказал, девчонка ойкнула, закрыла лицо кипой, медленно отходя назад от прохожего. С каждым мгновением уверенность в душе лишь укреплялась, питаемая робостью телодвижений незнакомки. Мои руки слегка затрясло, ноги почти подкосились, а грудь наполнилась одновременно тяжким и радостным предчувствием долгожданной встречи. Я готова была сорваться и сейчас же броситься за ней, но тело оцепенело, перед носом захлопнулась дверь и трамвай, качнувшись, продолжил свой ход. Еще несколько секунд потратила я, провожая взглядом светлую макушку, а потом вдруг дернулась, стукнула кулаком по стеклу и рявкнула водителю: — Открой дверь! Быстро! — но на меня лишь заозирались редкие пассажиры, испуганно переглядываясь между собой. Трамвай все набирал скорость. Я подскочила к водительской будке, с большими усилиями отодвинула деревянную створку и высунула голову в небольшое окошко. — Глухой дерьма кусок, — я шипела сквозь плотно стиснутые зубы, — останови трамвай и дай мне выйти! — Выход пассажиров осуществляем только на остановках. У вас была возможность… Я с трудом схватила его за рукав рубашки, дернула со всей имеющейся во мне силой и ядовито рявкнула еще несколько ругательств, прежде чем мы резко остановились, а я в панике сбежала с трамвайных ступенек. Стоило мне опуститься на мощеную дорогу, как дверь за спиной глухо захлопнулась, едва не зацепив подол длинной юбки. Стук колес вскоре утих, а я все пыталась отыскать знакомый силуэт, бегая от одного информационного столба к другому. Но куда бы я не бежала, всюду меня окружали удивленные и осуждающие взгляды медлительных прохожих. С высоты трамвая мне удавалось видеть дальше, а в гуще толпы я не различала никого дальше трех-пяти метров, передо мной, как назло, возникали высокие, недовольные и тучные люди, пускающие мне в след язвительные высказывания. Но я не разбирала их слов, протискиваясь сквозь тела, перебегала дорогу рикшам и отталкивала совсем ленивых и непонятливых в сторону. Когда же мое сердце заходилось от усталости, а быстрое дыхание задрало горло я отчаянно сложила руки у рта и во всю мочь заорала: — Аня!!! Аня!!! — Сумасшедшая гайдзинка! П-фу! — закрывая уши от моего крика возмутилась тучная женщина в годах. На ее спине сидел подвязанный в платок младенец, который проснулся от шума и громко завопил. — Ну-ну, тише-тише… А ты прекрати орать, невоспитанная дрянь! — Да ты сама орешь, как резанная свинья! — я не удержалась и огрызнулась. Я же не делаю ничего противозаконного! Здесь, посреди шумной и многолюдной площади, где каждый считает своим долго что-то просвистеть или просигналить, мой крик лишь капля в море! — Что ты сказала?! — Какая наглость! — заслышалось где-то со стороны. — Совсем не уважает людей вокруг… — шепнул кто-то. — А я всегда говорил, что нельзя впускать этих чертовых гайдзинов на наши земли. — пропитый пьяница показался рядом. — Шалава! Она точно подстилка какого-то продажного чинуши! Ропот толпы обрушился на меня многотонной плитой. Меня обступили прохожие с задранными подбородками и все как один что-то бормотали, плевались и фыркали. Плачущий ребенок продолжил драть глотку, морщил красное кожистое лицо и сжимал кулачки, выскочившие из-под тканевой люльки. Сопли в его крохотном носу пузырились, а густая слюна текла по подбородку, пропитывая всюду заштопанное кимоно. — Немедленно извинись! — какой-то мужчина выступил, поправляя круглые очки на носу. — Из-за тебя плачет дитя! — Еще чего, — зло шикнула я, считая драгоценные секунды упущенного времени. — Пусть и дальше орет ваша личинка, мне какое дело?! По воздуху разнесся ошарашенных ах, разжигая во мне бОльшее ожесточение. И теперь, не в силах пробраться сквозь окружившую меня толпу я крикнула имя сестры так громко, что едва не сорвала голос. Тут в меня совершенно неожиданно прилетела чья-то грязная перчатка, звонко шлепнувшись о мое лицо. Место удара обожгло обидой, быстро разнесшимся по раскалившейся крови. И прежде, чем перчатка упала на землю, я успела перехватить ее и оглядела толпу, в поисках виновника. Я выискивала человека с одной оголенной кистью, но как не старалась, вычислить его не удалось. — Кто это сделал?! — я швырнула кусок кожи кому-то под ноги, бегая глазами за плечи людей, все еще надеясь отыскать Аню. Никто не ответил, лишь новые ругательства продолжили сыпаться в мой адрес. Громче всех визжала женщина с ребенком, ощущая силу толпы за собой, она размахивала одной рукой, поддерживая другой младенца. Перепалка утихла, когда шум перерезал свисток и рядом со мной возник полицейский в черной форме, с туго затянутым широким поясом с массивной, блестящий даже в пасмурный день, бляшкой. — Никакого рукоприкладства, — скомандовал охранник правопорядка и поклонившись прямой спиной сперва толпе, затем мне, велел всем немедленно расступиться и отправиться по своим делам. Нехотя зеваки расступились, а молодой человек в форме вскоре удалился, тактично велев мне вести себя сдержаннее. Его роботизированная речь не несла совершенно никаких эмоций и потому, никак не задела меня. Я сухо кивнула, поблагодарив за помощь и продолжила поиски. Увы, взгляд не натыкался на знакомые локоны, вопросы прохожим о светловолосой девушке тоже не возымели успеха. Вскоре с тяжелого неба начал покрапывать дождь, и я обнаружила, что забыла зонт в трамвае. Опустошенная и уставшая я прошла под широкий навес, уселась на скамейку и уставилась на резко опустевшую площадь. Летний дождь обрушился на город непроглядной стеной, заставив даже трамваи почему-то остановиться. Тоскливо сыпались капли, шумели и трещали, разбиваясь о землю. Во мне проснулось неизвестное доселе, необъяснимое чувство, подавленное, неподъемное. Точно я – песчинка на краю ликующего мира, забитая в самую темную щель сырой и холодной скалы. В то же время меня охватывало некоторое подобие зависти к каждому жителю огромного мира, они все его часть, а я лишний, портящий все осколок, не способный, не годный ни на что, которому не стоит сметь и надееться на лучший исход. Что даже самый несчастный и обделенный житель здесь, гораздо счастливее возникшей из ниоткуда меня. Что лучше прозябать от бедности, штопать одежду и есть сухой рис, чем не иметь ничего знакомого и близкого душе. И что мое мнимое благополучие лишь блажь, возникшая лишь из корыстных интересов истребителей демонов. Я скучала по Ане. Скучала по дому. Скучала по старой яблоне в саду и даже детские воспоминания пьянок родного отца казались мне лучше, чем жемчужное ожерелье и дорогая одежда. — Придется пешком добираться до автосалона, — прошептала я, глядя на трамвайные рельсы. Промокшая одежда липла к плечам. Делалось прохладно. — И-извините, — раздался за спиной несмелый голос. Я резко обернулась, испугав совсем юную девушку, еще подростка и впилась взглядом в ее волосы. Те самые светлые волосы. — Это ты расклеивала объявления?! — Да… это я, а что?.. Это была не Аня. Совершенно незнакомая мне девчонка с острыми чертами лицами, тонким подбородком и почти невидимыми бровями. И даже цвет ее волос оказался на самом деле не таким, как у сестры — слишком холодным, почти пепельным, а глаза не по-летнему зеленые, а голубые, невозможно светлые, почти в тон к ее пыльно-сизому платью. Они робко сияли небесным хрусталем и вопросительно ожидали ответа. — Нет… ничего, — пробормотала я, проглатывая горькое разочарование. Тоска одиночества тускло и скупо, неяркой звездой затрепетала в душе. — Просто спутала со знакомой… — Вот как… — девушка подсела ко мне и вдруг протянула маленькую руку. — Меня зовут Элиза, а вас? — Мира, — совсем безынициативно представилась я, глядя себе под ноги, в щель между стыками плит. Оттуда с трудом пробивался дряхлый сорнячек пастушьей сумки, росший кривенько и косенько. — Еще добавить одну букву и получиться «будущее»! На японском — мирай! Какое забавное у вас имя! — А? — я захмурилась, недовольная ее говорливостью. — Нет, слава миру или прославляющая мир. — Да? А мое имя значит — лебедь. Папа меня так назвал, потому что в день моего рождения на наш пруд прилетели лебеди. Я родилась в середине марта. Жаль только, что местные постоянно коверкают мое имя и говорят: «Э-ри-за». Так раздражает! — Очень интересно, — я тяжело вздохнула, безнадежно глядя на разбушевавшийся дождь. — Вы куда-то торопитесь? — Нет. — Это хорошо, потому что дожди сейчас будут почти что целыми днями. Начался сезон дождей — цую. Хотя вы, наверно, уже знаете. Не первый год в Японии? — Первый, — я ответила честно, хотя походило скорее на ложь. Новость о частых дождях совсем прибила к скамейке. — Ох! Первый год?! И как вам?! А я здесь с детства, с семи лет. Моя семья занимается продажей чая, а недавно мы начали открывать фотосалоны. — Я ничего не ответила, но Элиза продолжила, ни капельки ни смущаясь моего молчания. — Знаете, я, если честно, мечтаю вернуться в Англию. У меня здесь совсем нет друзей. Я так рада, что наконец-то встретила кого-то из подобных мне кровей! Местные часто дразнили за светлые волосы… не хочу иметь дела с ними! Может, обменяемся адресами и будем писать друг другу письма? Я невесело улыбнулась, вспомнив, что моя сестра как-то жаловалась маме, что над ней дурно подшучивают в гимназии и ей хочется перевестись. Но родители остались непреклонны: тяжким трудом удалось засунуть дочь в элитную школу. И хуже всего ей было в день школьный фотосъемки, которую она отчего-то терпеть не могла и всячески старалась «заболеть» накануне. — Вот только война испортила все планы по возращению домой и нарушила поставки чая, — вздохнула Элиза, продолжая лепетать о себе. — Потому мы теперь пытаемся открыть фотосалоны, но все так боятся фотоаппаратов! Верят, что если их снять на камеру, то эта «адская машина» обязательно заберет их душу! Так что дела идут не очень, поэтому я расклеиваю объявления с рекламой. — Да, меня тоже раздражает все местное, особенно еда. — Неожиданно для себя я поддержала разговор. — А про фотоаппарат это глупости, впрочем, ничего другого ожидать не приходится, здесь даже еще дворники для машин не придумали. — Дворники? — белокурая девочка рассмеялась. — Смешная шутка! А насчет еды я так согласна! Ненавижу рыбу и рис. Беее!.. Я такое даже в рот не положу! Ни за что! Ах! Но мы с вами так похожи, мы точно можем стать подругами! — тут она схватила меня за руку и выпалила. — Скажите, а не могли бы вы помочь нам с фотосалоном? Необходимо лишь сфотографироваться у всех на виду и доказать, что фотография не забирает душу! А взамен я угощу вас свежими круассанами с клубникой и первоклассным черным чаем. М? Я вскинула бровь, пораженная столь откровенной беспечностью. Впрочем, предложение о нормальной еде меня заинтересовало, увы, ради булочки я не откажусь от главной цели сегодняшнего дня: получить автомобиль и скорее отправиться на поиски Ани. — Почему же ты сама не станешь моделью для фото? — Ох, я уже десятки раз была ею. Сперва это срабатывало, но теперь все думают, что коль я светловолосая, то и «адская машина» на меня не действует, — тоненькие ручки, спрятанные за длинным рукавом платья, разошлись в стороны. — Кстати! Получившуюся фотографию заберете с собой совершенно бесплатно. — Фотографию, говоришь, — в голове мелькнула мысль. — А можно будет получить несколько фотографий? Понимаешь, я ищу своего… близкого друга, — соврала я, — но у меня нет его фотографий, но можно ведь развесить свою и попросить отправить письмо, так?! — Конечно! — чистые глаза Элизы просияли. — Я помогу вам, мы распечатаем столько фотокарточек, сколько будет необходимо! Вы обязательно встретитесь! Друзья же должны помогать друг другу, так? Мы же друзья? Я горячо кивнула, погруженная в корыстные интересы. Дождавшись, когда ливень слегка поутихнет, мы, смеясь и болтая о разной ерунде, побежали скорее в фотосалон, который располагался не далеко от площади. Колокольчик на двери тихонько звякнул, оповещая о закрытии двери за спиной. — Мы фотографируем в зале, а проявляем фотографии подвале, — пояснила Элиза, — нельзя допустить попадания солнечных лучей, иначе снимок испортится. Ладно, заходите скорее и садитесь на стул. — А… где же местные зрители? — пробормотала я, глядя на изысканный европейский интерьер заведения. Повсюду располагались прекрасные фотопортреты — одиночные, семейные, детские. На некоторых снимках люди запечатлели домашних любимцев вроде собак или кошек. На окнах висели плотные дорогие шторы, перевязанные золотыми нитями, а на вешалках висели различные бутафорные костюмы и атрибутика для красивых фото. — Не переживайте! Главное, что у нас будет новое фото человека с темными волосами! Мы вывесим его на видном месте в знак доказательства. Элиза усадила меня на красивый бархатный стул, велела сесть то так, то эдак, то повернуться слегка бочком, то поднять подбородок чуть выше и, лишь удовлетворившись моей позой, велела сидеть неподвижно и ни в коем случае не моргать. — Папа! Папенька! Мы готовы! Можно фотографировать! — крикнула она в другую комнату, а потом зашептала — Простите, у папы больная спина, и он старается в свободные минуты прилечь. В комнату зашел мужчина, несший впереди себя старинный фотоаппарат на треноге. Его лицо и голову закрывала темная ткань, идущая с устройства. Он совсем не поздоровался со мной, и его лица увидеть не удалось. Отец Элизы встал спереди, молча, почти бесшумно настроил высоту и приготовился сделать снимок. — Сейчас вылетит птичка! — прощебетала новая знакомая и весело улыбнулась. Затвор фотоаппарат щелкнул и отчего-то в голове заиграла знакомая и известная всем мелодия из шкатулки «К Элизе».